Несуразный

      В загородной резиденции тепло и светло. За окнами снег идёт крупный и будто бы пушистый, обладающий некой ноткой так любимого Сашей романтизма. Несмотря на недостаточно низкую температуру уже собираются сугробы, наверное, утром столица Российской империи сможет уговорить своего предшественника поиграть в снежки. В конце концов, Москва уже давно не может ему отказать.       Саша в своей просторной комнате: большая кровать с балдахином, полки с книгами, которые он так любит важно перечитывать зимними вечерами и в которых утопает по утрам, диванчик у окна… О, и, конечно же, изящный бокал красного полусладкого в руках и бутылка, из которой в стакан регулярно подливают где-то в углу на маленьком стеклянном столике. Александр не один, поэтому приходится делиться напитком со своим особенным собеседником. Он на вино тоже падок, однако, пьянеет не так скоро, как сам Петербург. То и хорошо, чем больше выпьет Михаил Юрьевич, тем меньше достанется Александру Петровичу. И тем меньше будет произнесено неаккуратный слов этим вечером. И ночью.       Москва выглядит обворожительно даже в рамках домашней, расслабленной обстановки. Если Сашу сейчас тяжело определить как величественную столицу, то одного взгляда на Михаила хватает, чтобы понять, насколько его статус высок и насколько он сам важен для страны. Он был красив. Саша давно понял, что сколько бы он не старался, ему не сравниться с красотой Москвы. Плавный контур мягких губ, выразительный взгляд голубых глаз, игриво вздёрнутые брови и светлые пряди волос, хитро выбившиеся из общей картины аккуратной прически — всё это сводило Сашу с ума, навевало какие-то нереальные, слишком высокие чувства для этого холодного мира. Ох, как он был влюблён. Весь юношеский максимализм, свойственный молодёжи, Саша вкладывал в свои чувства. Он полностью погружался в эту сладостную первую любовь.       — Вы мне нравились и нравитесь, — именно поэтому Саша совершенно не контролирует свой язык, когда дрожит, опираясь на подлокотник. Когда смотрит в глаза Москвы и видит в них (какое чудо) нежность и заинтересованность в столь дерзком признании. Когда допивает вино, оставшееся в бокале, залпом и отводит взгляд в окно, чтобы совсем не лишиться способности говорить под впечатлением от взгляда ясных голубых глаз, — Теперь говорить можно честно… — бросает он, неожиданно осознавая, что не придал выражению совершенно никакой интонации. Вопрос это был или утверждение Саша теперь и сам не знает, поэтому лишь улыбается собственной непредусмотрительности. Пусть Михаил Юрьевич примет это за загадочность, а не сконфуженность.       — У меня от Вас зуд и желание выпить, напрочь не совладать с постом, — возможно, Саша намеренно говорит излишне поэтично, словно специально готовил романтичное признание очень долго, а потом ещё столько же учил. Ему почему-то очень хотелось сделать вид, что сейчас у него всё под контролем. Словно он прекрасно знает, что говорит и зачем. Словно заранее понимает, что хочет говорить дальше, надеясь вызвать на лице Москвы румянец. На самом деле, Саша просто нелепо несёт полный бред. Возможно, под впечатлением от очередного сладкого романа он переоценил свои возможности.       Он аккуратно переводит взгляд на Мишу, на Мишеньку, который, кажется, не ожидал такого продолжения. Саша всегда хотел увидеть, как хрупкая стена, которую Москва возводил, чтобы хоть как-то огродиться от людей, рушится под его ласковыми словами или мягким прикосновениями. Сейчас он надеялся, что наконец-то смог добиться такого эффекта. Однако, несмотря на то, что собеседник выглядит сконфуженно, он не спешит отвечать и поддаваться на сентиментальные речи столицы. Михаил хмурится, как-то хищно поджимает плечи, словно кошка, что готовится к прыжку, и не отводит внимательный (стоит отметить, что всё ещё нежный) взгляд. Возможно, он тоже пьяный.       Молчание Саша воспринимает как разрешение. Он видит это позволением наконец сказать всё то, что мучит его изнеженную влюбленную душу. Возможно, Петербург даже готов к плохому разрешению своей исповеди, но как можно держать такие искренние и чистые слова в душе?       — Мне с вами говорить хочется — без касаний и без всякой тонкости, голым, до самых косточек, в любой выбранной плоскости, — Саша переборщил с подробностями. Господь, эти слова звучат слишком двухсмысленно для человека, который думает о самой искренней, самой жертвенной и верной любви. Справедливости ради, стоит простить ему эту слабость. Москва сам не чист на подобные вещи, Саша знает, зачем он так таинственно уводит светских красавиц с балов. Поэтому, игнорируя уколы ревности, теперь он обращает это в свою пользу, легко опуская пустой бокал на столик.       — Меня будто на мясо пустили в острозубую страсти пасть, — Саша жалуется, он принимает самый невинный и самый-самый слабый вид, когда пересаживается поближе к Москве. Он заглядывает в его глаза снизу вверх и облизывает пересохшие от алкоголя губы. Саша опирается на руки, чувствуя, как они предательски дрожат, как подводят его в момент секундной уязвимости.       Миша смотрит долго. Миша смотрит словно через пелену, через туман, образованный его мыслями. Миша роняет взгляд от глаз Саши на его губы — Петербург замечает это, ощущая стыд и желание приподняться и поцеловать Москву. Где-то внутри огонёк, который подогревал его слова, разгорается до состояния пожара. И сжигает, сжигает всё, что могло бы сдержать Сашу от глупых действий. Слова назад он уже не возьмёт, к сожалению, у них нет такого свойства. Но он бы не пытался сейчас приблизиться, если бы Михаил не смотрел на него, как на… Да у Саши даже мысли не могли выдать, на что можно смотреть так искушённо и голодно. Да, верно, смутил его именно голод, читаемый в чужих словах.       — Мне с вами гулять под руку, вспоминать то, что было сказано, — Саша пользуется безнаказанностью и продолжает говорить о том, о чём ему, верно, запретили бы думать, если бы знали, что юная столица способен на такие вещи. Он пододвигается ещё ближе, боги, он буквально чувствет сбившееся дыхание Москвы на своих губах. Саша задыхается. Саша нагло перемещает руки на плечи Мишеньки, осознавая, что, возможно, он совсем потерял голову. Саша нервно сглатывает, ища слова и силы продолжить свою исповедь.       — Мне нравится Ваша выправка, и я… — он растягивает последнее слово, не успевая, однако, закончить. Руки Москвы заключают его в слишком горячие объятия, которые обычно не предназначались для Саши, спускаясь на талию. Губы Москвы в какой-то момент скользят по его приоткрытым губам, затягивая в какую-то пучину личного безумия Петербурга. Глаза Москвы томно прикрываются от удовольствия, и… Саша совершенно теряется.       То, что он ощущает в этот момент, — это слишком. Слишком горячо, слишком страстно, слишком волшебно для того, чтобы быть реальностью. Это первый поцелуй Саши и, господи, пусть он всю свою долгую жизнь целует только Москву. Губы Миши тёплые и сухие, они слегка потрескались от мороза, и кажутся шершавыми. Однако, это впечатление он легко слизывает, улыбаясь в поцелуй и углубляя его. Сашу почему-то пробивает на стон — глухое мычание. Он прижимается так близко, словно от этой близости сейчас зависит вся его жизнь. Возможно, и правда зависит. Саша уже упоминал, что он задыхался несколько секунд назад от желания накрыть губы Москвы своими?       — Несуразный. Ты несуразный, Сашенька, — шепчет Михаил ему в губы, наконец-то позволяя им вновь столкнуться взглядами. Саша шумно дышит, сжимает руки на плечах Москвы до лёгкой боли. Он теряется, не зная из-за чего больше теряться: от глубокого и долгого поцелуя или от ласкового «Сашенька».       Шепчущий, прижимающий, искренний, горячий и такой мягкий Михаил заслуживает прощения за свою насмешку над Петербургом сегодня. Он даже не возмущается, не хмурится и не пытается напомнить Мише, что нельзя так его обижать, только роняет голову на плечо Москвы. Саша не верит своему счастью. Но Саша, даже несуразный со слов оппонента, так искренне влюблён и так преданно готов любить, что он совсем чуть-чуть начинает плакать от счастья.