сказ о несбывшемся

он зажимает ее в тесной и пыльной кладовке спортзала, мокрую горячую и просто блядски восхитительную. стонущую ему в рот, пока на улице сокомандники раздражённо смотрят на наручные часы. танака называет себя ошибкой, и тенма готов поклясться что она — самая охуительно совершённая ошибка. таскающая черные косухи, грубые ботинки на огромной платформе и появляющаяся на уроках математики два раза в семестр. с кучей пирсинга в ушах, в пупке, на языке, что так бессовестно протискивается ему в рот и лижет, лижет, лижет; тенма готов задохнуться, засасывая чертову танаку саеко и он соврет, если скажет, что не хотел бы умереть такой смертью. он отрывается от девичьих губ перевести сбившееся, словно он пробежал не меньше пяти километров, дыхание. тенмы хватает на пару секунд: чужая грудь бешено вздымается, припухшие губы расплываются в ухмылке и глаза, невозможно хитрые, возбуждённые, призывающие сносят крышу к чертям. — вашу ж мать, — раздражённо и где то на заднем плане. как назойливая букашка, не имеющая никакого значения в отличие от хриплых стонов — от которых его уносит далеко и надолго — прямо во рту. — удай, блять, я должен закрыть зал, —тенма почти рычит, бросая дикий взгляд себе за спину. — оставь ключи и проваливай уже. кинуть пару ласковых он не успел: не дали громко хлопнувшая дверь и прохладная сталь пирсинга, прошедшая по его губам