sleep, sugar

      Наверное, это глупо — полагать, что человек не может причинить боль самому себе. Люди зачастую становятся себе палачами и выносят приговор. Их наполовину полный стакан в одночасье может стать наполовину пустым. Или совсем пустым — в зависимости от масштаба бедствий. И как снова наполнить его по самые края — загадка, над которой ломают головы. Как собрать себя по частям, когда не хочется двигаться, и как быть сильным, когда чувствуешь себя самым уязвимым.       Тэхен не помнил, как в квартиру один за другим вбежали шесть человек. Не помнил шума, криков и слез, не помнил, как его подняли с пола и отвезли в больницу. Он отчаянно не хотел приходить в себя, потому что тогда ему пришлось бы принять последствия своих действий. Вечеринка закончилась, головокружение ушло, ладонь забинтована, а на ноге эластичный бинт. Тэхен не успел понять, что вывихнул ногу. Он лежал, не находя сил открыть глаза под уколом успокоительного, и растворялся в себе.       Из-за приоткрытой двери донеслись обрывки разговора, который ему слышать не стоило. Но карма та ещё сука, правда? Будь эта дверь закрыта, ему потом было бы легче. Или нет?       — Я не знаю, чем помочь ему, не могу смотреть, как сильно ему больно. Что он с собой делает? Он так погибнет, от него скоро ничего не останется. — Чимин уже второй час находился в состоянии мозгового штурма. Он носился вдоль коридора, как ужаленный, с твёрдым намерением сделать... хоть что-то. За время, которое Тэхен болел собой, Чимин стал бояться его. После пары случаев, когда прямо перед его лицом громко захлопнули дверь, ему показалось, что перед ним уже не его лучший друг. Чимин отчаянно пытался понять, что он делает не так, чувствовал себя ненужным, исколол все пальцы в попытке прикоснуться к шипам, но не хотел верить в то, что Тэхен теперь ему чужой. Каждый день наблюдая трехчасовые истерики, Чимин удивлялся, откуда в человеке может быть столько слез. Он устал, неопределённость давила на плечи все сильнее, но оставаться рядом — это все, что он умел и в чем был уверен.       — Тише, Чимин, тише. Он может услышать. — устало потирая виски, Намджун гладил младшего по волосам и прижимал к себе.       — И пусть слышит. Может, стоит показать ему, как это выглядит со стороны? Каждый раз, когда ему пытаются помочь, он смотрит на всех так, словно они безнадёжны. Но что, если безнадёжен он? — Хосок сидел на подоконнике, пропахший сигаретами и тревогой, и пытался сказать правду о том, что видел своими глазами.       — Что ты имеешь ввиду под словом «безнадёжен»? — встрепенулся Чимин. — Хосок, так нельзя говорить!       — Тише, тише. — Намджун понимал, что все они устали, все думают лишь о том, чтобы это закончилось, но продолжают кружиться на месте, образуя глубокую воронку. — Хосок, я думаю, ты поспешен с выводами. Ему нужна помощь от всех нас в равной степени, но, видимо, все мы упускаем момент.       — Чего ты ждёшь от меня? Я не знаю, как с ним контактировать. Я наблюдал за ним: он как будто одичал. Как можно помочь человеку, который сам этого не хочет? Мы пытались помочь ему, но он не слушал. Если ты знаешь способ, как убедить человека в том, что ему нужна помощь, то говори. — Хосок отвернулся и ссутулился, чувствуя вину за сказанное. Но в этот раз, разрывая бесконечный круг, он верил тому, что видел, а не чувствовал.       — Ты хочешь сказать, что умываешь руки?       — Я хочу сказать, что вряд ли могу быть полезен, как и любой из нас. Он — наш тяжёлый крест, Намджун. Нам всем предназначено нести его на себе. Я даже боюсь представить, что творится у него в голове, когда он молча слушает нас и уходит. Мне действительно страшно. Я чувствую на себе ответственность за чужую судьбу и жизнь, и это пугает меня. Так не должно быть. Разве тебе не страшно?       — Мне страшно. Я чувствую, что тяжело уже не только ему. Я не знаю, понимает ли он, что тянет нас за собой на дно. Но что станет с ним, если мы скажем ему об этом? Нам нужно быть сильными не только для него, но и друг для друга. — в глазах Намджуна едва заметно вспыхнуло отчаяние, как будто за его словами не последует действий. Как и все вокруг него, он стоял на месте. В сотый раз анализировал свои действия и последние события, пытаясь понять, что влияет на Тэхена так.. убивающе.       — Мы не враги ему, он это знает. Он сам себе враг. — голос Хосока надломился. — И самое страшное в том, что я, кажется, прав.       После этих слов в коридоре застыла тишина. Никто из присутствующих не был готов услышать эту правду.       Не был готов и Тэхен. Слушая разговор через приоткрытую дверь, он не двигался и едва дышал. Просто сидел, оглушенный тихими словами, которые, казалось, ему прокричали прямо в ухо. Никто из его близких не виноват в том, что он сходит с ума, правда? Они все терпели его, опекали, как младенца, позволяли цепляться за себя, как за спасательный круг. Все окружающие регулярно попадали под горячую руку, и из-за этого Тэхен казался себе несносным, но ему вновь и вновь прощали его истерики, молчание, игнорирование, погромы в квартире и пропажу алкоголя из домашнего бара. Но почему всего этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя нужным? Тэ знал, что о нем готовы заботиться, но никак не мог понять, почему его сердце отзывалось на это холодом.       — Посмотри, что мы сделали с ними. Они теперь разбиты, как и мы. Теперь вряд ли кто-то из них захочет говорить с нами, но нам это и не нужно, правда? — шептало Безумие. — Теперь мы остались одни.       Звон от разбитого графина с водой расколол тишину надвое. Тэхену хотелось дотянуться до осколков и наконец принять единственное верное решение в своей жизни, но рядом снова зазвучал знакомый голос.       — Тэхен, что случилось? — Чонгук, все это время находившийся в коридоре, но не проронивший ни слова, вбежал в палату первым. В его глазах не было отчаяния и страха. Он видел, что человек перед ним сломлен, но никогда не сказал бы ему об этом. Он жалел, что этот разговор состоялся.       — Тэ? — Чонгук подошёл ближе, надеясь, что Тэхен услышит и хотя бы посмотрит на него.       — Уйди. — брошенное в стену слово не было приказом, не звучало грубо, но пробирало до дрожи своей безучастностью. Чонгук не был даже уверен в том, что просьба была адресована ему. В палату вбежала медсестра и принялась убирать осколки, сообщив, что больному нужен покой.       И Чонгук ушёл. А Тэхен, пытаясь сохранить связь с реальностью, думал. Думал о том, что это, наверное, глупо — полагать, что человек не может причинить боль самому себе. Люди часто становятся себе палачами и выносят приговор. Это предстояло сделать сейчас и ему.       Чтобы успокоиться, Тэ погладил себя по запястью, нежными прикосновениями пуская мурашки по коже. А потом зажмурился и ущипнул себя в том же месте. Потом ещё раз, и ещё, пока рука не покрылась синей мозаикой. Смотря на нее, Тэхен подумал о том, что он хрупкий настолько, что уже не знает, как прикоснуться к себе снаружи и изнутри. Он остановился, не в силах сделать шаг хоть куда-то. Не мог справиться с собой и начать борьбу за счастье и продолжал по инерции лететь в пропасть. Он — наш тяжёлый крест. Он тянет нас за собой на дно. Он сам себе враг.       Слова вновь и вновь проносились в голове песней маленьких птичек-пересмешниц. Тэ знал, как его болезнь влияет на близких. Больше всего на свете он не хотел вредить им. Если бы возможно было находиться в клинической депрессии так, чтобы этого не было заметно — Тэхен обязательно научился бы этому. Но прятать порезы на теле было трудно, не привлекать внимание опухшими от слез глазами тоже не всегда удавалось, и он постоянно выдавал свое состояние, в итоге ненавидя себя за это ещё больше.       Но сейчас, повторяя сказанные друзьями слова и представляя их лица, Тэхен не испытывал стыда. Он не хотел думать о том, как оказался там, где сейчас находится — на дне. Он устал, так сильно устал, что глаза закрылись сами собой, перерывая связь с реальностью. Прощаясь с ещё одним выстраданным днем, Тэ засыпал, чтобы отправиться в царство беспокойных снов.