Путёвка для двоих

      Тонкие, как солома запястья готовые сломаться от одного неаккуратного движения, держали тяжёлый, помятый, сломленный и убитый жизнью телефон, пока уставший обладатель тупил потускневшие серо-голубые глаза, в которых отражался слишком яркий дисплей гаджета, буквально ослепляя и заставляя жмуриться от непроизвольно наворачивающихся слезинок. Но вожатый не обращал на подобные мелочи внимания. Хотелось просто забыть о понятии «социум» и стать отшельником в каких-нибудь далёких горах хотя бы на пару часов, не слыша вечное и уже порядком надоевшее «Евгений Евгеньевич», которое некоторые повторяли раз двадцать, чтобы сказать ему очередную глупость.       Женя сразу полюбился детям. Этот факт нельзя было отрицать. Но порой те были слишком общительны, слишком активны и слишком навязчивы, отчего он уставал не просто от них, а от всех людей в принципе. То же происходило, когда его обязывали слишком много и слишком часто разговаривать с другими вожатыми, включая управление и какие-либо групповые мероприятия. Довольно быстро садящаяся социальная батарейка — его единственная проблема, которая поначалу мешала пойти на вожатого, но он всё же рискнул и пока не понял — пожалел или нет.       Женя любил сидеть в телефоне, листая ленту новостей или бесконечные рекомендации тик тока, состоящие из разносортного бреда, который был, кажется, у всех. А ещё он часто залипал в соцсети, когда ни морально, ни физически не был способен разговаривать с людьми. Любыми.       Этот день выдался особенно насыщенным; в некотором смысле даже чересчур, ведь даже на сон-часу все разом словно по команде с катушек слетели, начиная детьми, что решили вызвать Пиковую даму средь белого дня, но призвали в итоге лишь гнев оставшейся с ними Саши, и заканчивая начальством, что безбожно заставило готовится к вечерке пока номер не отрепетируют или пока в обморок не упадут. Более вероятно, конечно же, второе. Именно поэтому сегодня, придя после может и весёлой, но убивающей любую энергию в и без того обессиленном теле, которое, при желании, могло снести ветром, Женя свалился на кровать в пустой и, самое главное, тихой, вожатской, где он мог спокойно побыть в социальном одиночестве, ведь Миша, как грёбанное кентервильское приведение, бродил по комнатам, в сотый раз гоня неугомонных подростков в прекрасный мир сна, за пару часов которого он бы продал душу дьяволу. Или, хотя бы, Елене Александровне, но та точно не согласится.       Через полчаса, бессмысленно потраченных в никуда, хотя теперь он мог нормально разговаривать и ему не хотелось убить каждого второго, в комнату зашёл Миша, устало вздыхая и заваливаясь на кровать, радуясь тишине и спокойствию. Глянул на время — 23:42 — произнёс вслух с голосом, которым обычно жаловались, что работы осталось много, а время на сон безвозвратно утекало с каждой секундой. Оглядел комнату, разглядывая образовавшийся срач и обречённо простонал, понимая, что их утерянные вещи исчезли навсегда и безвозвратно. Главное не потерять «священную» запрещёнку, а не то дети съедят их с потрохами, в лучшем случае оставив только кости. Тем временем Женя, пусть и наблюдая за своим коллегой, старательно игнорировал всё вокруг, словно немного задолбавшегося всей этой жизнью вожатого и вовсе не существовало.       — Ты чего такой кислый? — голос уставший, но спокойный, ни капли агрессии, раздражения или чего-то подобного. Даже невзирая на в сотый раз повторённое призвание к тишине, в коридоре всё ещё слышались шепотки, а некоторые и вовсе продолжали говорить во весь голос. Это безумно раздражало нисколько Мишу, который так старательно всех успокаивал, сколько измотанного от их вечной активности Женю, которому придётся встать с постели, выйти и успокоить всех, так как сейчас его очередь. Иногда он жалел, что порой проявлял чрезмерную активность, ведь детей много и шумели они почти всегда, а вот вожатых всего трое и не всегда тот, что на одной волне со всеми, способен существовать в социуме.       — Жень, оторвись от телефона, ещё куча работы, — протянул парень, потирая усталые глаза, которые вот-вот захлопнутся и вряд ли откроются в ближайшие сутки, — Раньше закончим — раньше ляжем, — пробурчал в пол голоса, поднимаясь с кровати, буквально утягивающую в свои тёплые объятия превеликого сна и глянув на всё ещё не сдвинувшегося с места вожатого, который будто и не слышал его, то ли находясь не здесь, то ли решив специально позлить своего коллегу.       Он устал, и даже не физически, поэтому хотел немного отдохнуть, перезагрузиться, оторваться от реальности. Так сложно не трогать его ещё хотя бы пятнадцать минут?              — Евгений Евгеньевич.              — Отвали, — хриплый и тихий голос необычно груб, словно резко бьющий в лицо ветер, разрезающий воздух. Палец задержался над экраном, готовясь перелистнуть очередное бессмысленное видео. Но он застыл на месте, ведь любое движение могло стать рычагом для срыва, отчего очередной бред набирающий тысячи, если не миллионы просмотров начал крутиться по третьему кругу. Руки подрагивали то ли от раздражения и постепенно сдающих нервов, то ли от усталости сидеть в одном положении. Было очень сложно сдерживать порывы приложиться о стенку головой, чтобы прийти в себя или уснуть и не проснуться.       — Этого, — показал на разбросанные по тумбочке бумаги, поднимаясь с кровати и подходя к Жене, напряжённому до мурашек, до дрожи, и треска в суставах, — Выше крыши. И мы обязаны всё это выполнить. К тому же подготовку к событиям никто не отменял. Если ты опять хочешь просидеть до пяти утра, то пожалуйста, но лично я хочу лечь на пару часиков раньше.              — Да боже, ты можешь не трогать меня хотя бы пару минут?!              Он устал. Всегда красивый и мелодичный голос сорвался на пронзительный, оглушающий даже его самого крик, высказывающий всё, что он думал обо всём и обо всех, а нервная система потихоньку начала сдавать, треща по швам, словно доски разваливающейся кровати, раздражающей его не меньше. Кричать нельзя, а подавлять агрессию надоело, бесило, стало невозможно. Хотелось высказать всё, чтобы услышали вожатые, чтобы услышали дети, чтобы его просто оставили в покое, но точно не выдавать свои слабости, не поддаваться давлению. Ему точно не хотелось, чтобы кто-то знал о его время от времени появляющейся нестабильности. Тонкие брови нахмурены, в посеревших глазах так и читалось непередаваемое словами раздражение, отвращение ко всему живому, заполонявшее разум, сознание, проникая и отправляя воздух в комнате.       Кровати в соседних комнатах проскрипели, да так протяжно, что глаз дёргаться начал, давая понять, что дети что-то услышали, а может и больше, чем «что-то». Пошло перешёптывание, смешки и вздохи, нервирующие только больше, из-за чего хотелось врезать всем и каждому, или, хотя бы, крикнуть на весь лагерь, чтоб заткнулись к чертям. Желательно, матами. Тонкие запястья сжались до такой степени, что хрупкий телефон мог треснуть в любой момент, как и его уже разлетевшиеся вдребезги терпение. Волосы лезли в глаза, но он всё равно ничего не видел в стоящей в комнате полутьме, разбавляемой лишь тусклым свечением лампочки, приманивающую к себе разнообразных живых тварей и готовую погаснуть в любой момент.       Но все его намерения пресекли, когда он неожиданно оказался вжатым спиной в обжигающую своим холодом стену, когда голову чуть приподняли вверх, так, чтоб можно было видеть чужие глаза цвета горького шоколада. Занесённую для непроизвольного удара левую руку остановили крепкой хваткой, а из правой телефон с приглушённым грохотом полетел на пол, видимо упав на его сумку, заставляя вздрогнуть, но даже это сейчас не волновало, как действия вечно спокойного вожатого. Чужие и немного сухие губы прильнули к его собственным, немного обкусанным от вечно неспокойных нервов, заставляя задыхаться от нехватки кислорода, таять от непонимания и странных смешанных ощущений, пробивающих насквозь грудную клетку, при этом не давая вдохнуть от слова совсем. Все крики и возмущения превратились лишь в приглушенное мычание, потихоньку становившееся тише с каждой грёбанный секундой, всё больше и больше погружая Женю в неописуемый шок. Он ожидал чего угодно: что на него наорут в ответ, шикнут, проигнорируют его психи или вовсе заткнут рот рукой, но точно не этого.       Щёки обдало жаром, обжигая, убивая, поглощая сознание и мысли, заменяющие собой всё вплоть до воздуха, которого не хватало сейчас ровно так же, как и сна. Хотелось дать под дых, оттолкнуть или укусить на крайний случай, но тело будто не слушалось, замерло в ожидании непонятно чего, а глаза метались по комнате, не в силах остановиться на самом вожатом. Всё тело напряжено до дрожи, а по спине пробежали мурашки, сходя с ума не больше самого Жени.              «Что, чёрт возьми, происходит?»              Миша не настаивал, но и не давал отстраниться, будто растягивая момент, заставляя всё просто встать с ног на голову, а что-то внутри трепетать, сжиматься и делать сальто назад раз двадцать. Запястье держали, давили, но не так сильно, чтобы оставить после этого болезненные синяки. Он контролировал себя абсолютно всегда, невзирая на обстоятельства. Мысли путались, словно маленькие дети во время объяснения правил настолок, которых было слишком много, и большинство из которых рано или поздно нарушалось, отчего назревали конфликты, которые приходилось решать путём вмешательства. Постепенно тело поддалось, расслабилось, а сам парень обмяк под давлением со стороны Миши, отчего тот отстранился и посмотрел на него сверху вниз. Женя же в свою очередь опустил голову так низко, как позволяло строение человека. Вся ярость куда-то исчезла, оставив лишь смятение и жуткую усталость. Слова, начиная с «Что сейчас только что произошло?» и заканчивая «Как же хочется спать», в один момент заполонили мозг, устраивая там срач, противоречия и нереальную головную боль. Хотелось пить, а ещё умыть лицо, которое буквально полыхало как зажигалка, которую он нашёл у кого-то в комнате во время предварительной поверки. А ещё хотелось уйти спать в другую комнату и в другой корпус. Желательно, в шестой.       — Ты успокоился? — всё так же смотря своими глазами цвета шоколада, ставшего ещё более тёмным в пронизывающей до костей мгле, спросил Миша. Женя выдернул руку из ослабевшей хватки, но как бы он не старался делать резкие движения, все они получались неуверенными и немного опасливыми, словно реакция была заторможена.       Молча встал, пошатнувшись и чуть не свалившись обратно на кровать, с которой не мог встать буквально пять минут назад. Ноги ватные, дрожали, как спички, коими они, в целом, и являлись. Прошёлся вдоль комнаты еле слышными шагами, смешивающимися с шелестом листвы, ночного ветра и шёпотом неугомонных подростков; взял свою часть работы и покинул комнату, тихо прикрыв дверь. Прошёлся по комнатам, до одури мягко попросив всех заткнуться, хотя его голос звучал так, будто если кто-то ослушается, то больше не проснётся, и сел за стол в коридоре. Но сейчас было уж точно не до стопки бумаг, ведь текст плыл перед глазами, а вчитываться в него уже казалось чем-то невозможным…