Руки, дарящие розы, пахнут розами

             Веки кенара натужно открылись, не сразу рассеялась пелена перед глазами; понадобилась пара долгих мгновений, чтобы исчез мельтешащий в пространстве рой мошек. Чуть сдвинув неподъемную, точно перенесшую крепчайший удар голову, Фумио лицезрел все те же протертые циновки, вспухшие кое-где от сырости, серый, плохо обработанный пол, закоптелый котелок под вялыми языками пламени, темно-бурые стены, на кои отбрасывали трепещущие, зловещие тени амулеты и статуэтки…       Скосив взгляд несколько ниже, он обнаружил согбенного над его ступнями змея. Правая нога нерадивого путешественника лежала на соломенном матрасе, туго перебинтованная и неподвижная в лодыжке, а левая, обнаженная выше щиколотки, покоилась на предварительно постеленной тряпице на коленях лекаря, пока тот втирал какую-то пахучую мазь в содранные до крови мозоли на пятках и фалангах кенара. В руках с продолговатыми пальцами, выполняющих отточенные движения, светлокожая ножка напоминала бутон лотоса, опутанный тиной. Узкая, шершавая ладонь превосходила в длине ступню канарейки едва ли не в четверть сяку. На лбу гадюки пролегала глубокая складка от сосредоточенности и какого-то внутреннего недовольства, сквозившего в его чертах, однако не того скоротечного возмущения, набегающего и сходящего, как волны прибоя, а некоего застоялого раздражения, впитавшегося и зачерствевшего в сжатых губах, в контуре жалящих очей. След безмолвной озлобленности будто бы даже старил мужчину, хотя, всматриваясь тщательнее, пожалуй, и при мерклом свете вряд ли можно было бы предположить, что врачеватель старше императора или Военачальника пестрого шлема. Тем не менее эта потаенная ненависть мастерски подражала личине безразличия, или, вероятно, именно подобное показное равнодушие к миру чужих чувств и делало лик змея столь непривлекательным… Фумио не брался утверждать точно.       В сознании Фумио мысли то лихорадочно метались и наскакивали одна на другую, как бьющиеся в переполненных сетях карпы, то вдруг, словно перед препятствием, их брала оторопь. Вслед за наружностью хозяина лачуги внимание кенара привлекла среднего размера деревянная лохань, с края которой свисали обмотки в болотной грязи да пара лоскутов материи такого замаранного вида, что цвет их не имел названия. Последними, скорее всего, гадюка и отмыл ноги оного. Рядом стоял ящик, выкрашенный сплошь мутным лаком, без каких-либо отличительных знаков, за исключением вытесанных символов на боковой стороне — «Шэ» и «Цзы», складывающихся в иронично неподходящее и даже будто бы оскорбительное в своей насмешке значение «утопать в роскоши». Тем не менее от изношенности и времени под лаком явственнее проступил узор дерева, отчего ящик не казался такой уж топорной работой мастера. В его раскрытых и выдвинутых отделениях ловили блики разномастные керамические флаконы, лакированные и матовые; виднелись маленькие, всяких форм и материалов коробочки с щербатыми и обшарпанными гранями. Какие-то из них были без крышек или затычек, так что до кенара доносился пряно-камфорный аромат снадобий.       Повернувшись было на спину, дабы размять затекшую руку, на которой он лежал, Фумио сотрясся от боли в правом крыле и плече. Он уткнулся лбом в циновку и зажмурился, хрипло простонав.       — Аккуратнее, — предупредил лекарь невозмутимо и сжал лодыжку пациента, удерживая ее в нужном положении. — И так уйму времени истратил, еще бинтов с половину запасов ушло. — В его говоре была плавная, поднимающаяся к концу слова интонация и присущая восточному диалекту медлительность. Причем даже те слоги, в которых не имели место шипящие звуки, из уст змея выходили с оттенком присвиста, будто, дабы быть озвученными, им требовалось выпорхнуть через щель между зубами. — Повторно перевязывать крыло у меня нет никакого желания.       Фумио осторожно коснулся ушибленного места, действительно нащупав перевязку: бинты, обмотанные поперек груди, стягивали плечо и дальше скрепляли кости крыла с плоскими дощечками, не позволяя его выпрямить, так что правая сторона оказалась почти парализованной. Тут только слуга заметил, что, раздетый до нательных штанов, он укрыт уже не парчовой накидкой, а колючим, однако весьма теплым покрывалом.       — Сейчас вам, господин Потеряшка, лучше так не дергаться, ибо ушиб на плече да и вывих голени весьма серьезны. Лечить их придется, в лучшем случае, суток четырнадцать, а то и все двадцать. Кости у вас хрупкие, как я понял, легко травмируются. А вот с крылом, уважаемый, дело обстоит несколько прискорбнее: повреждена лучевая косточка. Благо кость не вышла наружу, и связки, кожистая перепонка остались целехоньки. Но уход крыло потребует основательный и крайне щепетильный. Срастаться все будет меньшее полтора месяца. А насчет перьев не переживайте: кроющих я отрезал не так много, а маховые почти трогать не пришлось… Вы слышите, что я говорю, уважаемый больной? Ну, ничего, жар спадет, тогда еще раз вам растолкую, что к чему. Если у вас есть, чем заплатить, в чем, напомню, вы меня заверили, то исцелю вас в кратчайшие сроки, можете не сомневаться, — последнюю фразу, в сравнении со всем бесстрастным монологом, гадюка поистине прошелестел с гладкостью шелка: тягуче, увещевающее, едва ли не заискивающе.       Наконец лекарь укутал ступню императорского слуги конопляными лоскутами и опустил на циновку, а затем развернулся к таре, ранее не видной за ним, и стал омывать по локоть руки. Покончив с одним, он методично взялся за следующее: принес из затемненной части комнаты пиалу и плеснул в нее из чана кипятка, после чего еще раз прощупал пульс на щуплой кисти. В носу кенара засвербело от душка соляного раствора с уксусом. Вблизи кое-где была заметна грубая текстура редкой чешуи на сероватой коже. Будто удостоверившись в чем-то, целитель коротко промычал и добавил в пиалу отвара из чайничка. Раздвоенный язык мелькнул между губ.       — Задержите дыхание, — приказал змей.       Стоило Фумио опорожнить чашку, как ему тут же захотелось выплюнуть лекарство — ничего отвратительнее он не пил до сих пор! Однако лекарь предвосхитил сие желание. Его тело, точно у обыкновенного аспида, распрямилось и выбросилось вперед. Он вмиг зажал чужой рот, заставив проглотить мерзкое зелье. Не дав пациенту прийти в чувства от первого настоя, истязатель с короткой заминкой влил бедняге следующую порцию отравы: растворенные в воде несколько порошков. Фумио был готов поклясться, что достаточно вкуса этих эликсиров, дабы убить его.       Когда же спустя время целитель вернулся и сел возле канарейки на колени, с самым благодушным видом предлагая чашу побольше, он, вероятно, прочитав на лице оного мольбу о пощаде, усмехнулся и заверил:       — Это обыкновенный чай с клюквой, запить горечь. Сладким лекарством торгуют шарлатаны, я же, напротив, не гублю свойства снадобья лишними ингредиентами. Вы удивитесь, как быстро восстановитесь, если будете правильно чередовать вкусы.       После того, как Фумио очнулся от обморока, змей не прерывал бдения; его немигающие глаза лениво блуждали по незваному гостю, по котомке, по замаранным вещам того — халату оттенка небеленого шелка, курточке цвета шелковицы, с вытканным узором бамбука на подкладке, и утепленной накидке. Каждое движение хозяина лачуги напоминало неспешно текущий поток, будь то наклон головы или мановение рук, даже корпус его почти иллюзорно покачивался. Одним словом, никто из живых существ не сливался со стихией рек и морей так, как раса чешуйчатых, наряду с тем, как и не было равных пернатым в воздухе.       От скользящих действий гадюки Фумио словно медленно впадал в транс, тело его тяжелело и вместе с тем казалось легким подобно облаку. Сил на то, чтобы по крайней мере осознать свое нынешнее положение и решить, как продолжать путь дальше с переломанными конечностями, не осталось, и потому соблазн поддаться долгожданному покою без труда овладел им. Слуга запоздало, будто не сам, а со стороны, осознал, что проваливается в сон.              Неизвестно, много ли минуло лун, да только для канарейки и стражи, и сутки слились в едином дне, точно ворох тканей свалили и скомкали в общую кучу. Погруженный в забытье, он не различал ни заката, ни рассвета. Чудилось, за стенами хижины не могло быть снежной бури, ивовых рощиц, болот, тем более далекого дворца, что вне этого душного кокона существует лишь пустота…       Очнулся же Фумио от мерного звука.       Кап… кап… кап…       Кенар приподнял голову, — в комнате, погруженной в сумрак, но все же освещенной скудным дневным светом из приоткрытых створок, недалеко от его циновки стояла бадья, в которую со стропила капала вода. Бадья была уже почти полная, а солома крыши, где зияли отверстия для выхода дыма от очага, совсем почернела.       Тут грудь Фумио что-то защекотало. Он приподнял край покрывала и вскочил с матраса, позабыв о всякой боли. Из-под одеяла лениво выползала обыкновенная мамуси с гребешком на головке. Бледный, словно известняк, кенар следил, как она сворачивалась в спираль на том месте, где он только что лежал. Ее охристо-коричневое туловище с густо-бронзовыми отметинами обвивалось вокруг самое себя. О сем зрелище нельзя было сказать ничего иного, кроме того, что оно внушало глубокое омерзение.       Лишившись покрывала, слуга поежился от сквозняков, продувавших дом. Угли в очаге почти догорели. Фумио попробовал окликнуть травника, но того в хижине не оказалось. Накидка и куртка обнаружились возле кухни, а верхние штаны, нижняя рубаха и халат с поясом — на плетеной корзине, аккуратно сложенные. С опаской бросая взор на лежанку, как бы мамуси не поползла к нему, кенар поспешно как мог одной рукой натянул верхние штаны; продеть же самостоятельно в прорезь на рубашке перебинтованное крыло ему не удалось, потому он лишь накинул халат и подвязал его поясом. От неустойчивости из-за вывихнутой ноги, он опирался на стены или подвернувшуюся мебель. Вещи, на удивление, были выстираны и отглажены. Подобный жест хозяина дома не мог не внушить кенару пущей признательности за помощь. Мантия и куртка, в свою очередь, также очищенные от ила, лежали на глиняном высоком сосуде, изготовленном на манер жаровен, для сушки. Фумио набросил их поверх халата. Затем, опомнившись, он полез во внутренний кармашек, где лежал платок с отпечатком киновари императора. Увы, платок при стирке, очевидно, не заметили либо решили не вытаскивать, потому алая краска на ткани слегка потускнела, но, к счастью, след еще был различим.       Кухня и общее помещение, впрочем, ничем не отличались от обстановки в гнездах птиц: место для приготовления пищи тоже отделялось земляным полом, на сяку или более ниже уровня дощатого пола, хотя здесь и не крепилась раздвижная перегородка; привычно для канарейки располагались глиняная печь, топка, чугунные горшки для риса, деревянный умывальник. Почти все в обиходе хозяина дома, в том числе закономерные для травника сухие сборы, медные весы и ступки, сообщало о том, что лекарь давно пустил корни в Сизых холмах и полностью приобщился к туземному быту. Исключение составляли чужестранные идолы, частички иной культуры, расы, века назад обитавшей в джунглях Бааришкадеша. Впрочем, эти предметы культа соседствовали с весьма распространенными в империи талисманами удачи и благосостояния: здесь была и фарфоровая фигурка обыкновенного пеликана с окунем в клюве, и деревянный старец-перепел на трех мешках риса — божества изобилия и торговли; также имелись искусной работы керамические статуэтки пары Феникса, двух ипостась-супругов, да земной богини-цапли, что держала кисть для каллиграфии, — покровительницы мудрости и ученых.       Пока кенар размышлял о том, к его стопе прижался обыкновенный уж, выползший из-за угла за горячим сосудом. Следом за собратом высунулся крупный удав. С кровельной балки упал полоз. В панике Фумио захромал к выходу. Он лучше будет на холоде, чем в помещении с этими существами! Однако дверь не поддалась ему. Дернул еще раз и еще, но тщетно. Вероятно, травник запер дом снаружи из подозрения, что пациент сбежит в его отсутствие. Иных путей к спасению не было: на единственном окне — тростниковые решетки, а в примыкающей комнате за ширмой из сетей оказалась личная комната травника с глухими стенами. Фумио очутился взаперти со своим кошмаром, а гады, казалось, полчищем лезли отовсюду. Матрас, на котором спал слуга, и вовсе стал центром их притяжения.       Спустя примерно стражу возвратился хозяин хижины. Переступив порог, он обомлел: на деревянном комоде, куда складировались настои и ингредиенты для снадобий, сжавшись, сидела птица, потревожившая его уединение, и лила слезы, а по полу привольно ползали обыкновенные ужи, удавы и полозы.       — Господин, умоляю вас, уберите их! — простонал Фумио, заламывая пальцы и тихо всхлипывая.       Со вздохом лекарь скинул вязанку хвороста с плеч. Не торопясь положил кулек с чем-то звякающим возле весов. Снял деревянные сандалии на высокой платформе и, казалось, вечность разворачивал обмотки на ногах, что были под плотными двупалыми носками. Наконец, он принялся подбирать обыкновенных змей и укладывать их по корзинам.       — Бедняжки мои, разбудили вас, — причитал он. — Вам же давным-давно пора в спячку.       Обыкновенная мамуси, по всей видимости, любимица, обвила руку врачевателя и взялась язычком щекотать ему подбородок. Тот что-то шипел ей на своем наречии, вместе с тем поглаживая пальцем по гребешку из чешуек, отчего питомица ластилась ближе.       — И чего вы испугались? В зимнюю пору мои малыши ничем не опасны, если не дразнить их. Вот, они безобидные одомашненные создания, сонные и послушные, — знахарь приподнял руку с мамуси поближе к Фумио.       Слуга вскрикнул и закрылся ладонями.       — Я в-верю, верю вам, господин… Но, п-пожалуйста, прошу уберите!       — Вам стоило подумать о последствиях, когда вы будили моих крох.       Врачеватель позволил мамуси переползти ему на плечи, устроиться на них вместо воротника или бус. В зрачках его мелькнуло изуверское удовольствие, какое, бывает, наблюдаешь у едва оперившихся птенцов, кидающих друг в друга мячик или крепко сжимающих тряпичную куклу. Невольно вспоминался взгляд старейшины Тао, когда тот был особенно добр к подопечному после выговора.       В ответ кенар уверял:       — У этого Фумио даже в мыслях не было тревожить их… Они словно сговорились и разом высунулись из каждого угла.       — Неужели мои малыши успели проголодаться? Я ведь щедро накормил их перед спячкой, — бормотал змей, погладив ужика по брюшку, прежде чем отправить его в корзину. — Похоже, ваш характерный запах привлек их. Вы и правды пробыли у меня довольно долго. В основном у меня никто не задерживается, но, если так поразмыслить, то вас не сравнить с моими завсегдатаями-клиентами. Скверное местечко: никто здесь не болеет чаще раза за три сезона.       Расправившись с гадами, он прошаркал к комоду. Обыкновенная мамуси водила мордочкой около уха и скулы целителя.       — Так, вы сказали, ваше имя — Фумио, господин Потеряшка? Вы прибыли откуда-нибудь из центральных провинций, или я ошибаюсь?       — Да, вы правы, господин… Эм… простите…       — Мое имя Шэцзы. Моя оплошность, что не представился сразу. В здешней глуши почти никто не заботится о манерах, так что, не ровен час, и самому запамятовать о приличиях.       Сложно было понять, говорил ли Шэцзы искренне. Тягучий восточный тон обладал большей гибкостью для трактовки, нежели правильная речь Лань Шан, с ее четко очерченными контурами произношения даже в полунамеках. Порой тон, особенно в отдаленных от Лань Шан краях, мог столь отличаться, что, заговори носитель столичного диалекта, например, с кем-то из провинции Бэй Чэн, то создастся впечатление, будто они изъясняются противоположным образом, хотя слова обоим так или иначе будут понятны. Не следовало забывать и о многообразии диалектных частиц и междометий, усложняющих общение. Впрочем, учитывая, что даже некоторые цвета на юге и севере обладали контрастными смыслами, не стоило удивляться разрозненности в языке империи.       — Я так и полагал, что вы, должно статься, из Ян Гун или Чжун Мяо. Правильный говор сложно спутать с каким-либо другим.       Фумио коротко кивнул пару раз и отполз чуть дальше. Врачеватель дернулся, когда комод под кенаром пошатнулся.       — Вам бы слезть, пока не расшиблись, — прошипел он и подал руку.       — У-у вас там… на-на вас… там она… Благодарю, я с-сам.       — Что за нелепость! Моя Сэ-сэ никогда не кусается. Спускайтесь!       Однако сколько бы лекарь ни увещевал, что мамуси безвредна, его слова не были способны вразумить Фумио — тот шарахался от обыкновенной змеи, как от огня. Едва Шэцзы ступил еще на шаг, кенар мигом спрыгнул: взмахнув здоровым крылом, он перескочил со шкафа на пол. Приземлившись же на вывихнутую стопу, слуга пискнул и грохнулся на колени. Змей в свою очередь ринулся к комоду и обнял его, дабы удержать от падения. И хотя массивная мебель могла бы всерьез покалечить даже высокую гадюку, целитель и не подумал увернуться.       — Вы!.. — Шэцзы явно хотел высказать что-то, но сдержался.       Он почесал мамуси под челюстью и бережно снес ее в короб, что располагался особняком от прочих корзин. Затем Шэцзы сел на корточки перед Фумио, прижавшего к груди травмированную конечность.       — Мне доводилось наблюдать, как пренебрегают моей работой, не скрою, но, чтобы так недвусмысленно и из-за пустяка… Однако мне совесть не позволит вот так выгнать вас.       Хладнокровный тон замечания лекаря, изреченного с оттенком ленцы, и его внезапная неподвижность поселили в сердце кенара панику. Последний поспешил принять позу для поклона в пол, дабы извиниться, но сесть как следует на колени оказалось невозможно из-за перебинтованных ног, да и сам змей попросту не позволил ему этого, поддержав канарейку за подмышку, словно водрузив на подпорку пугало.       — Покамест вывих не заживет, не вставайте на колени, как бы этого ни требовалось вашими птичьими правилами. Не усугубляйте. Это в городе важно соблюдать ритуал, а здесь, в дремучей деревне, перед кем бравировать этикетом?        — Так или иначе, господин Шэцзы, но проявление уважения не может зависеть от места. Поэтому позвольте, невзирая на обстоятельства, выразить вам признательность должным образом. Тем паче, что вы не только приютили и обогрели меня, а, кроме того, оказали необходимую помощь в лечении, — осторожно высказался Фумио.       Когда он выпрямил на циновке ноги, врачеватель принялся проверять их состояние.       — Коли все пациенты спешили бы отблагодарить меня так, как вы, я уже имел бы собственную аптекарскую лавку или содержал бы свою лечебницу. Впрочем, я уже сказывал вам, каким образом мне следует отплатить: бесполезен карман, если в нем не звенит связка монет, — и Шэцзы изобразил пальцами неизвестный слуге жест: он выставил вперед руку ладонью вверх и соединил кончики большого и указательного пальцев.       Фумио замялся, подбирая выражение, прежде чем задать вопрос о значении этого жеста, на что лекарь любезно ответил, что у его народа сей знак подразумевает «деньги» и существует даже поверье, согласно которому чем шире кольцо соединенных пальцев, тем богаче будет жизнь. Кенар отнесся с сомнением к правдивости такой приметы, поскольку его пальцы явно составили бы кольцо размером не больше сливы, хотя слуга не то что бы жил в изобилии, но не испытывал нужды и имел множество дорогих вещей — подарков государя, в то время как Шэцзы, с его перстами, которые обхватили бы апельсин, ютился в ветхой лачуге и наверняка был стеснен в средствах.       — Да, конечно, я заплачу вам. Назовите сумму, с меня причитающуюся.       Фумио помнил о тех нескольких серебряных монетах и остатках медяков, прикидывая, сколько примерно он сможет сберечь до тех пор, пока не придумает способа раздобыть еще.       — Вы уже хотите дать расчет? Не волнуйтесь об оплате: когда вы поправитесь, тогда и сочтемся. Вы производите впечатление господина, для которого ниже своего достоинства обманывать, так что я почел бы за грубость со своей стороны обременять вас немедленной уплатой за свои услуги.       — Благодарю вас, господин Шэцзы, — кенар, ожидавший, что целитель потребует незамедлительно заплатить за убытки в снадобьях и бинтах, несколько растерялся от его деликатности. — Но я хотел бы как можно скорее вновь отправиться в путь и не доставлять вам хлопот…       — Это уж сущие пустяки.       Внезапно Фумио вскрикнул от боли в лодыжке. Лекарь, осматривающий отек, нахмурился и стал пальпировать что-то на синяке, который за прошедшие дни приобрел сине-лиловую окраску.       — Тц, тц… да уж, нехорошо, — бормотал он, надавливая на некие точки, отчего слуга через силу заставлял себя сидеть смирно.       Когда же манипуляции с его ногой кончились, кенар был весь в поту.       — Что… что же такое, господин Шэцзы? — спросил Фумио, разжав зубы на краю рукава накидки.       — Ваш вывих опаснее, чем я полагал. Вы ведь не так часто напрягаете ноги, не так ли?       Кенар кивнул. Разумеется, как и все пернатые, он полагался в основном на крылья, а перебежки между павильонами и комнатами во дворце нельзя было сравнить с тем, сколько ходили бескрылые расы.       — Поэтому-то у вас и возникло осложнение. Но не бойтесь, полного разрыва связок не произошло, а это уже кое-что. Разве что я рекомендовал бы вам, дабы избежать ухудшения и смещения сустава, пока повременить с отбытием на неопределенный срок. К тому же вы вообще не сумеете наступить на эту ногу, не говоря уже о крыле, костям которого предстоит срастаться еще более месяца. Стало быть, есть ли смысл вам торопиться?       — Насколько же мне придется задержаться?       — Советую соблюдать покой самое меньшее двадцать дней, еще недели три я бы отдал на восстановление: можно будет постепенно привыкать к недолгой ходьбе, мягкой разминке сустава, но осторожно, дабы не допустить повторной травмы. Процесс лечения будет зависеть от того, как скоро спадет отек.       — Но как же… Господин Шэцзы, я уверяю вас, что ничуть не сомневаюсь в ваших практиках, однако, мне кажется, это несколько преувеличенно долго. Поймите, я обязан в ближайшее время улететь, — не унимался Фумио, комкая ткань накидки.       Невзирая на попытки кенара убедить целителя в необходимости сократить срок лечения, гадюка остался непреклонен; пользуясь своим авторитетом врачующего, против коего Фумио не мог ничего возразить, Шэцзы в итоге без труда настоял на своем и запретил пациенту беспокоить ушибленные и переломанные члены. Фумио признал, что, действительно, в ближайшие недели ему не сделать ни шага, не говоря уже о том, чтобы преодолеть проталины в сугробах, и разумнее было бы остаться у травника, перевести дух и окрепнуть, а также решить вопрос с наметкой нового маршрута до заставы Ожидания. Вместе с тем он решил не засиживаться дольше необходимого и, как только отек спадет, а боль перестанет терзать его, немедля отправиться на север.       Так, императорский слуга пробыл у змея около двух с половиной недель. И хотя отек в лодыжке к этому времени уже почти полностью исчез, шевелить ногой, опираться на нее до сих пор было затруднительно, а кроме того, по-прежнему одолевала ужасная слабость. Дни, проведенные в лачуге, оказались для Фумио одними из самых томительных и исполненных нервной удрученности. Сутками он находился в четырех стенах, в полумраке, в соседстве с мамуси, ужами и полозами, при всем при том в совершеннейшем бездействии. Кенар пытался оказать какое угодно содействие Шэцзы в быту, например, в переборе сухоцветов, приготовлении еды или простой уборке, лишь бы найти занятие, однако гадюка не позволял даже притрагиваться к своим вещам, инструментам и всячески отвергал помощь, объясняясь тем, что канарейка пока недостаточно восстановился и вообще ему, как пациенту, не пристало утруждаться в чужом доме.       Впрочем, когда в тот же день, как Фумио очнулся от лихорадки, он предложил для приготовления обеда свой рис, Шэцзы не отказался. Более того, неведомым образом сложилось так, что в первую очередь использовались рис и ячмень из запасов кенара, из-за чего его провизия в результате была исчерпана до последней крупицы меньше чем за неделю. И хотя это создавало дополнительные препоны для дальнейшего путешествия, Фумио попросту не был склонен утаивать что-либо от окружающих; ему не приходило на ум соврать, будто запасов крайне мало, или умолчать о них. За голодные годы войны он выучился привычке делиться едой, кроме того, сознанием он понимал — ныне уже не те времена, и даже зимой наверняка можно купить крупу и маринованные овощи за приемлемую цену, потому и не видел ничего страшного в том, чтобы позволить кому-то распоряжаться своим провиантом.       К тому же, вопреки изначальному впечатлению, Шэцзы, казавшийся недоброхотным и жестокосердным, обходился с незваным гостем с известной долей предупредительности и тактичности. Он помогал с одеждой, умыванием, весьма вкусно готовил и надзирал за чешуйчатыми жильцами хижины, чтобы никто из них не высунул и головы. Тем не менее, независимо от того, что питомцы были спрятаны в корзинах, слуга по первости спал скверно из-за страха опять обнаружить под одеялом мамуси или полоза и прислушивался к любому шороху. Вероятно, именно потому ему вскоре приснился особо яркий и жуткий кошмар. В нем кенар будто бы дремал на той же циновке, что и в реальном доме лекаря, однако, несмотря на кажущуюся опустошенность — окружение выглядело смазанным, точно в рыбьем глазу, бездыханным — отовсюду доносились скрежещущие и посвистывающие звуки, то приближающиеся, то отдаляющиеся.       «Крр-крр-кррк… ке-ке-ке… фью-фью-фью…»       Ступни вдруг тронул холодок. Пару мгновений Фумио не шевелился, но, в конце концов, он не выдержал и подтянул ноги к себе. Тут же за них ухватилось нечто и потащило в сторону. Фумио приподнялся на локтях и глянул вниз: в черноте светились желтые глаза, а его ноги оказались почти по голень в змеиной пасти с тысячью вострых зубов. Фумио хотел убежать, однако почему-то его тело пришитым лежало на месте — сколько бы он ни трудился отползти от чудовища, движения получались замедленными и непосильными. Сквозь ужас кенар различил у аспида черты Шэцзы, пока тот продолжал дробить зубами и заглатывать конечности канарейки — «крр, крр, кррк».       Проснулся Фумио от собственного крика. К сожалению, сей случай был не единственным, подобное повторилось еще несколько ночей кряду. Так что, в конце концов, Шэцзы стал заваривать чай против нервной болезни, от которого Фумио мгновенно проваливался в безгрезныйсон. Императорский слуга не помнил, когда последний раз отсыпался с лихвой, как за минувшие недели.       Однако было сложно отделаться от ощущения, что всякая отзывчивость со стороны змея не имела душевной расположенности. Так, создавалось впечатление, словно основную часть времени, которую лекарь проводил в лачуге, он едва ли замечал кенара, будто тот отсутствовал в комнате, а когда обращался к нему, то делал это внезапно, вдруг вспомнив о пациенте, и исключительно по существу. Например, Фумио как-то сидел у окна и, подперев подбородок ладонью, смотрел на ивовую рощу, занесенную снегом. Погода выдалась теплой, и под лучами солнца по-весеннему таял наст на крыше, отчего в лачуге прибавилось тар, куда капала вода из прорех в кровле. С ветвей ив будто текли ручьи слез. Фумио не предпринимал попыток развлечь хозяина хижины беседой либо, от нечего делать, завести разговор о чем придется, поскольку беспрестанно возвращался мыслями к его величеству и походу. При гадюке кенар не мог выудить из котомки ни карту, ни свиток, чтобы хорошенько обдумать маршрут с учетом возникших препятствий, ибо остерегался лишних вопросов, вследствие чего улучить момент ему удавалось лишь с уходом Шэцзы по делам в деревню и Шэ Ху. Ранее слуга выяснил благодаря последнему, что на подступах к Чанхэ он свернул восточнее, чем требовалось, а из-за вьюги и вовсе улетел существенно дальше к северо-востоку, мимо озера Ань, почти к бухте Пасть Дракона. И теперь кенар очутился в паре ри от деревушки, рядом с которой самым крупным пунктом являлся город Шэ Ху, — известный ему лишь с чужих слов. А поскольку план путешествия он продумывал с Сезаром, полностью полагаясь на опыт и знания моряка, то самостоятельно сориентироваться в картографических символах, населенных местах, о которых дворцовая канарейка не имел ни малейшего представления, у него не получалось. Ему требовалось долго обдумывать каждый шаг, но, в конце концов, какого-то определенного решения он так и не принимал. Полетев наобум на север, Фумио, памятуя о своей «удачливости», боялся вновь угодить в буран и уже не отыскать укрытия.       — Позвольте полюбопытствовать: раз вы пуще смерти боитесь змей, то зачем прилетели в наши края? — задал вопрос Шэцзы, который прежде молча толок какие-то травы и коренья в ступках.       Фумио обернулся к нему и, выждав паузу, дабы ответ не привлек внимание поспешностью, пояснил:       — Я летел в провинцию Нин Чжоу по поручению хозяина, — у него имелись кое-какие дела там, но я сбился с пути.       Змей протяжно промычал, мол, вон оно что.       — И хозяин не побоялся отпускать вас одного в сезон больших снегов? Каким бы ни было то дело, подобный приказ, мягко говоря, сумасброден, не находите?       Слуга, неприметно приглядывавшийся к повадкам врачевателя, сам не зная почему, напрягся от проскользнувшей усмешки в словах оного и слегка нахмурился. Потирая большим пальцем зазубрины на подоконнике, он ответил:       — Нет, мой хозяин не сомневается, что я долечу куда нужно в любую погоду. И потом, поручение, доверенное этому слуге, столь важно, что хозяин не мог вверить его кому-то иному, в особенности же отсрочить его.       — Смелость, достойная восхищения. Ну что ж, вашему содержателю придется обождать. Сдается мне, он не будет рад, если вы сгинете где-то на полдороге к Нин Чжоу. Кстати, не хотите отправить ему весточку и сообщить, что с вами все в порядке, что задерживаетесь? В деревне рядом есть почтовая станция, я мог бы при случае снести ваше письмо туда.       В подобных условиях было бы обоснованным и благоразумным набросать несколько строк Сезару, предупредить его, что Фумио попал впросак и потерял значительную сумму денег. Однако кенар не хотел лишний раз писать домой, поскольку опасался, что вместо Сезара послание получит Линг и узнает об авантюре друга. К тому же пес вряд ли изловчился бы выслать ему деньги без ведома журавля, ведь моряк ныне состоял на службе в библиотеке и получал заработок от Линга, на имя которого выдавалось ежемесячное жалование. По крайней мере до весны они условились вести хозяйство совместно. А если прибавить ко всему тот факт, что в зимнюю пору треть жалования выплачивалась натурой — рисом, то у Сезара вовсе не оставалось лишних средств для Фумио. Какими бы благополучными ни являлись нынешние времена и насколько сподручнее для журавля ни было бы пережить холода с псом, но слуга понимал, что Сезар нуждался в большем количестве еды, чем пернатые, а значит, на Линга взваливались дополнительные расходы на дорогую, в сравнении с зерном, морскую рыбу, — с зимой промысел речной рыбы в Лань Шан заканчивался. Таким образом, Фумио, виноватый в собственном ротозействе, ни за что бы не посмел просить у друзей денег.       А о том, чтобы известить кого-нибудь в Сияющем дворце, не велось и речи! И его величество, и старейшина Тао немедленно прислали бы за Фумио пару-тройку фазанов для возвращения последнего во дворец. Рен-Рен, Чао или кто-то из близнецов обязательно проболтались бы перепелу, а кроме того, взятый у подчиненных долг поставил бы первого императорского слугу в неудобное положение. Единственным, на кого, вероятно, имело смысл надеяться в данном вопросе, являлся старейшина Хуоджин. Как рассудил кенар, военачальник один был способен трезво оценить его решение отправиться на север, ибо не уступал личному слуге в преданности государю, и, следовательно, разделил бы то чувство, кое подвигло Фумио на безрассудство, вместе с тем сохранив все в тайне от его величества. Однако даже сообщение старейшине Хуоджину канарейка приберег исключительно на безвыходную ситуацию, когда наступит миг беспросветного отчаяния.       На предложение Шэцзы Фумио склонил голову и поблагодарил за участливость и готовность помочь, а затем изрек первое, что пришло в оправдание на ум:       — Но должен сказать вам, что я не обучен грамоте, господин Шэцзы. А если и возьмусь за кисть, то буду составлять полстрочки целую вечность. И все равно мои каракули сгодятся лишь для того, чтобы опозорить имя хозяина.       Такой ответ, казалось, не удивил гадюку; он продолжил измерять на маленьких чашах весов порошки. И тем неожиданнее прозвучали его слова:       — Правда? Надо же, а я, слушая вас, думал иначе, дескать, личность необразованная не выражается так, как вы. Впрочем, — Шэцзы пожал плечами, — не всегда угадаешь, да и я, пожалуй, давненько не бывал в центральных провинциях. Отвык от правильной речи. Тогда нет ничего проще: вы можете продиктовать мне текст.       Фумио прикусил поджатую губу.       — Мне, право, неловко обременять вас еще и письмом… — пробормотал он, отвернувшись к окну.       Шэцзы же, очутившись вдруг возле канарейки, в чем, несомненно, закраивалась заслуга змеиной поступи, начал уверять, что ничего трудного в написании небольшого послания для него нет; что ему будет даже лестно помочь связаться с благодетелем кенара, который, безусловно, являлся, по разумению гадюки, личностью добропорядочной и почтенной, и чья, пусть и не шибко весомая, благодарность затмит любое неудобство. Фумио в попытке уследить за рекой слов понял единственно, что у врачевателя имелись личные мотивы, упомянутые как бы вскользь, но обязывающие кенара учесть их согласно хорошему тону. Не будь Фумио в долгу перед целителем за спасение, он смог бы без зазрения совести пропустить мимо ушей намек оного, ведь его не касалось, кто и от кого желал бы получить вознаграждение, однако условия являлись таковыми, что принуждали слугу сохранять лицо. Тем тяжелее ему было отделаться от навязчивого содействия.       — Поверьте, отмахиваться от вашей отзывчивости было бы глупо с моей стороны, господин Шэцзы, вот только обстоятельства отнюдь не столь просты, — по мере того, как все труднее слова складывались в связную цепочку, кенар резче ковырял заусенцы, уперев ладони в колени. — Я говорю это не с целью оскорбить вас, только прошу отнестись с пониманием, хотя это и несколько нагло с моей стороны, учитывая все, что вы для меня сделали… Мой хозяин — натура мнительная, и если ему попадет весточка якобы от моего имени, написанная по всем правилам, то он ничуть не поверит в ее достоверность. Он привык, что я, ввиду скудности образования, обхожусь так… То есть изъясняюсь на словах. И даже если меня посылают с поручением, он не переживает за мое возвращение, а ждет, сколько потребуется. Тем паче хозяин примет кисть незнакомца за скрытую угрозу. Не приведи Феникс, он заявится к местному префекту, чтобы связаться с управлением вашей области и снарядить сюда пятерку стражников! Я не прощу себе, если очерню вашу репутацию. Досаднее всего будет, что вы пострадаете из-за обычного слуги-канарейки.       Шэцзы, внимательно слушавший монолог, помолчал мгновение, словно думая о своем. Между тем, когда он наконец ответил, в чертах его проступила давешняя неприятная гримаса, сдобренная полуулыбкой, которая, впрочем, не делала владельца лица добродушнее.       — Вряд ли моей репутации что-либо способно навредить. Как я уже говорил, я — опытнейший врачеватель в округе. И не будет преувеличением утверждать, что даже во всей провинции вы не отыщете того, кто был бы сведущ в медицине лучше меня. Но, коли вы так волнуетесь из-за подозрительности своего благодетеля, то, должно статься, и правда не следует его тревожить, — вам вернее знать.       На сем, казалось, разговор был исчерпан, тем не менее спустя день или два Шэцзы невзначай вернулся к обсуждаемому вопросу. Он спрашивал, неужели у хозяина кенара имелась такая власть, что тот без проблем был способен разбередить управление уезда Шэ Ху с другого конца империи, минуя бюрократические проволочки, связанные с обращением в администрации провинции и префектуры? Свое любопытство гадюка объяснил весьма безобидной причиной, мол, нечасто услышишь от пациентов, что за ними готовы отправить мелкое подразделение стражи при несуществующей опасности, тем чуднее это звучало от обычного слуги.       — Скорее всего, это не так уж просто, как выразился господин Шэцзы, но, да, мой хозяин занимает кое-какую внушительную должность в столице и ценит тех, кто находится у него в услужении, — уклончиво объяснил Фумио.       Императорский слуга старался отвечать по возможности односложно и неопределенно, ни в коем случае не раскрывая имени хозяина; он не хотел становиться источником всякого рода слухов и сплетен о делах во дворце. Лекарь, в свою очередь, тоже оказался весьма скупым на откровения, когда тема затрагивала его личность и жизнь. Все, что Фумио удалось собрать практически по зернышку о Шэцзы, сводилось к следующему: врачеватель поселился на болотах несколько лет назад, хотя родом откуда-то со стороны города; хлипкая лачуга — отчасти итог трудов самого змея: некогда одичалую, полуразрушенную хибару он подлатал под свои нужды; несмотря на то, что при себе он не носил какой-либо подвески, в частности из биссолита, указывающего на независимый статус практика, Шэцзы не преминул заметить, что его наставниками являлись исключительно выдающиеся мастера. Одним словом, у Фумио не имелось прямых поводов сомневаться в случайном спасителе, ведь, как врачеватель и обещал, лечение протекало без осложнений, и жаловаться ни на что не приходилось, но и отделаться от мысли, что с гадюкой следовало быть начеку, он не мог. За пределами столицы все будто исполнилось враждебностью к кенару, даже погода словно нарочно портила его планы, посему Фумио не позволял себе расслабляться даже с тем, кто, казалось, не испытывал к нему нетерпимости.       С началом третьей недели к врачевателю пожаловал первый пациент, которого застал Фумио. До сего момента кенару мнилось, будто змей или не принимал дома посетителей и сам наведывался к больным, чем объяснялись отлучки оного, или в принципе был не очень-то востребованным лекарем, судья по скудной обстановке.       Еще до того, как раздался настойчивый стук в дверь, Фумио читал «Вестник» — тонкий журнал со сводкой событий за минувший месяц, который Шэцзы приобрел в Шэ Ху при последней вылазке в город. С недавнего момента Шэцзы давал Фумио кое-какие тетради и книги, чтобы как-нибудь развлечь вынужденного гостя. Подобные тонкие журналы, форматом в три привычные тетради, в провинциях печатались по образцу столичных изданий и составляли сшитые листы с короткими иллюстрированными заметками. По словам Линга, печатные заведения распространяли новостные сводки в крупных городах провинций, где, как водится, и располагалось здание печатной мастерской, затем около трети копий поступала в книжные лавки более мелких городов, а уже в уездах и отдельных деревнях «Вестники» почти не встречались — жители обходились табличкой с объявлениями на стене центральной улицы, зачастую близ административного здания. Теперь Фумио лично убеждался, что столичная печать многократно превосходила издания, оставляемые на продажу в глубинке. Журнал, который Шэцзы удалось достать, в отдельных местах практически невозможно было прочесть — часть абзацев оказалась слабо отпечатана, кое-где между чертами символов зияли пустоты, а уж смысловая наполненность здешней периодики вовсе изводила неискусным слогом и скукой. Изумляло, как кто-то мог найти историю о трех служащих средней руки, которые после веселого вечера перепутали дома друг друга и вломились к чужим женам, хоть сколько-нибудь достойной широкого освещения.       — Вы же неграмотны, — заметил Шэцзы, когда Фумио спросил его о разрешении взять полистать любую имеющуюся у лекаря книжицу. — Зачем вам книга, если вы все равно не поймете ее содержание?       Кенар не растерялся и объяснил:       — Конечно, вы правы — читать я не умею, зато люблю рассматривать иллюстрации. Иногда я даже отличаю знакомые символы, которые худо-бедно дают мне примерное представление, что там написано.       Получив же на руки литературу, Фумио садился боком либо спиной к гадюке, дабы скрыть бегущие по строчкам зрачки. Между тем «Вестник» с событиями за одиннадцатый лунный месяц он принял с замиранием сердца и не сразу прочитал первую страницу, — вдруг на ней извещение о кончине императора.       «Если бы с государем что-то стряслось, наверняка господин Шэцзы сказал бы мне лично. Как верноподданный трона даже он не смог бы игнорировать горе всей страны в случае смерти его величества», — размышлял Фумио, выдохнув после пары страниц с незначительными происшествиями в Лун Чи.       Тут к травнику и явился клиент. Сумерки уже сменялись ночью, но Шэцзы чаще всего не зажигал светильник на рапсовом масле до наступления полной темноты, и оба, кенар и змей, пользовались лучинами. Из-за нового пациента, однако, пришлось нарушить это негласное правило. Прибывший мужчина с порога начал тараторить на змеином диалекте, тыча в свою до безобразия опухшую щеку и беспрестанно завывая. Вид незнакомец имел потасканный, на подоле одежды виднелись оборванные края и дырки, словно в решете, волосы были непричесанны и выглядели бесформенной массой водорослей. Заметив в помещении кенара, мужчина, впрочем, утих и как-то неуверенно глянул на целителя. Шэцзы же не удостоил клиента и словом, а вместо этого попросил Фумио удалиться ненадолго во вторую комнату.       — Вся процедура не займет и половины стражи, — заверил он, а кенар был и сам рад избавиться от роли свидетеля манипуляций с опухолью в половину лица.       Как только Фумио, прихватив лучину, закрылся за рыбачьей сетью, служившей занавесом, из главной комнаты донесся лязг металлических футляров и невнятный скулеж пациента. Дабы не обращать внимания на тревожные звуки, кенар сосредоточился на журнале, однако это мало помогало, особенно когда мужчина вдруг вскрикивал, точно его резали тупым лезвием.       Между тем личная комната Шэцзы составляла примерно шесть циновок по площади, — немало для одного жильца, но вместе с размером основного помещения явно недостаточно для того, чтобы в полной мере заниматься ремеслом и обустроить приемную, как в лечебнице. Слуга тряхнул крылом. Ему чудилось, будто он в глухом ящике — до того давили стены комнаты без окон, которая в полумраке представлялась еще теснее, чем была в действительности. Тем не менее, справедливости ради, кенар признавал, что, невзирая на невыгодное положение и обшарпанность жилья, гадюка придерживался чуть ли не идеального порядка. Ел тот с не меньшим достоинством, чем Линг; опыты с порошками и ингредиентами для них травник проводил с медитативностью, сравнимой с чайной церемонией императорского слуги. По неведению, может, в силу недостаточного тесного общения с другими птицами, Фумио думалось, будто в трущобах хозяева домов вовсе забывают о чистоте и опрятности не единственно в обиходе, но и в своем внешнем виде. Так сложилось в его сознании, что аккуратность и прилежность сопрягались с аристократическим происхождением: это являлось своего рода привилегией высшего сословия, которое имело в распоряжении стражи на уход за собой, обучение и на созерцание прекрасного; которое не утруждало себя изнурительной черной работой ради пропитания и устройства будущего птенцов. На столе же у Шэцзы тетради, деревянные счеты, коробочки и керамические бутыли лежали с тонким чувством симметрии; кисти и тушечница — вымыты и правильно высушены; на сундуке, полках, алтаре — ни пылинки. Пробыв у врачевателя недели, Фумио обнаружил склонность Шэцзы к некой к упорядоченности и гармонии в том числе в размещении идолов и талисманов. Это ли не признак редкого чутья к воздержанной красоте?       Исключением являлся, пожалуй, футон с прорехами по швам, из которых торчала солома… Эти разошедшиеся швы не давали Фумио покоя. Кроме того, ему хотелось как-нибудь выразить признательность за рачения змея действием. Оставив журнал, он вышел в главную комнату, чтобы позаимствовать предметы для шитья. Тем временем Шэцзы под светильником ковырялся во рту клиента, параллельно вводя то в его лоб, то в щеки иглы.       — Зачем вам нитки и иголки? — спросил ровным тоном гадюка, раскрывая рот клиента шире и слегка запрокидывая его голову. — Если вас не затруднит, подайте вон тот узкий ножик на столешнице. Нет-нет, сначала помойте руки, да, окуните сюда — в уксусный раствор. Благодарю вас.       Затем Шэцзы сделал надрез на нарыве десны больного. Из десны того хлынула зеленовато-белая субстанция с кровью. Мужчина часто задышал, по вискам его скатились слезы. Врачеватель направил страдальца к умывальнику и заставил сплюнуть гной туда.       — Мне нужно заштопать кое-что… — невольно отступив, тихо сказал Фумио.       — В четвертом ящике снизу, крайний правый, — кивнул в сторону комода лекарь и взялся за щипцы.       Найдя все необходимое, канарейка юркнул в смежную комнату. И вовремя, ибо следом по хижине прокатился животный вопль, от которого кровь стыла в жилах.       Закончив штопать прохудившийся футон, Фумио украдкой высунулся разузнать, что делалось в основном помещении, поскольку стоны и плач уже с четверть стражи как прекратились. Мужчина, теперь с перевязанной щекой, стоял на пороге, прижимая к животу узелок, вероятно, данный целителем, и бесконечно глубоко кланялся, словно бамбуковый желобок, качаемый вверх-вниз напором воды. В конце концов его удалось кое-как спровадить. Как выяснилось позднее, мужчина приходил с гнилым зубом, причинявшим уже довольно долго мучительнейшую боль, и из-за которого на десне образовался нарыв.       Перед отходом ко сну и на утро Шэцзы, даже если и оценил жест благодарности Фумио, ни коем образом не обмолвился о том, а сам кенар и не рассчитывал что-либо услышать. Только вот, не зная толком змея, он уже опосля сообразил, что своим поступком мог ненароком задеть самолюбие наружно скрупулезного Шэцзы, уподобившись нетактичному гостю, устраивающему в чужом жилище свои порядки. А молчание и отсутствие какого угодно намека от гадюки заставляло Фумио теряться в догадках, правильно ли он сделал, распорядившись, в общем-то, личной вещью хозяина дома. Напомнить о футоне лишний раз слуга колебался, ибо не был до конца уверен, что Шэцзы не молчит из вежливости, дабы позволить гостю выйти из щекотливой ситуации. В итоге кенар не выдержал затянувшейся неопределенности и следующим же вечером, за ужином, выразил сожаление по поводу того, что не удосужился спросить разрешения владельца футона, прежде чем латать его.       — Конечно, я должен был посоветоваться с вами, господин Шэцзы. Но мне показалось таким неправильным, прежде всего по отношению к вам, что ваш футон прохудился, тогда как остальное содержится в идеальном порядке, поэтому я даже не заметил, как уже принялся заштопывать его… Вернее, я сделал это только потому, что хотел сделать. Еще раз прошу извинить мне мое самовольство, и, надеюсь, вы не держите зла…       Без спешки прожевав жареную шишамо, гадюка наложил в свою миску с бурым рисом еще пару макрелей в густом соусе с забродившими внутренностями морской живности.       — Зачем вы говорите об этом теперь? — спросил он, заглатывая рыбешку целиком. — Я ничего не сказал вам, не значит ли это, что меня не волновало, трогали вы мой матрац или нет?       — Вот именно… — неловко молвил Фумио. Редко когда ему доводилось изъясняться так напрямую, тем более с малознакомым господином. — Именно потому, что вы никоим образом не дали мне понять ваше отношение к этому… Хотя, конечно, вы не обязаны. И, тем не менее, я подумал, что было бы хорошо узнать мнение господина Шэцзы.       — Неужели не очевидно, что исключительный дуралей будет недоволен починкой матраца чужими руками?       — Ну… — Фумио опустил голову и стал перебирать палочками необработанный рис. — Я же не могу подозревать всех в одинаковом поведении. К тому же, вы явно не любите, когда трогают ваши вещи.       Кенар прикусил язык. Он только что сам подтвердил, что знал об упомянутой черте гадюки, и теперь это обстоятельство делало бесполезной, а главное будто бы наигранной, попытку извиниться.       Шэцзы не ответил и, казалось, не собирался как-либо отзываться на маленькую исповедь канарейки; он продолжал поглощать шишамо, пока на общем блюде не остались лишь крошки от жареной оболочки. Фумио уткнулся в свою миску и ел без аппетита. Наконец змей изрек, словно размышляя вслух, нечто неожиданное:       — Зато теперь мне ясно, почему ваш содержатель терпит вашу безграмотность — у вас действительно умелые руки.       Фумио едва кивнул из вежливости. Ужин был для него испорчен. Кто бы догадался, что врачеватель — личность, которой необходимо тонко чувствовать мимолетное колебание пульса пациента, — может быть столь толстокожим, чтобы даже не ощутить натянутой ноты в разговоре с собеседником и не проявить хотя бы толики деликатности. Это единственно подтвердило мысль кенара о неспособности Шэцзы к искреннему сопереживанию. В Сияющем дворце, среди натур восприимчивых, в подобных обстоятельствах никто бы не позволил себе собственным бездействием заставлять собеседника так оправдываться.       Тем не менее с сего момента Шэцзы не запрещал канарейке как-либо участвовать в домашней рутине. Сперва он с явной неохотой одобрял предложения слуги подсобить в приготовлении обеда, соглашаясь, по его утверждению, лишь потому, что сейчас накопился излишек трав, которые требовалось немедля обработать, пока не пропали их целебные свойства, а бытовые хлопоты отнимали драгоценное время. После, когда клиенты вдруг зачастили к врачевателю и приходили едва ли не по пять раз на дню, Шэцзы целиком доверил Фумио также уход за медицинскими инструментами.       Трактовать причину внезапного наплыва пациентов можно было как угодно. И все бы ничего, Фумио, разумеется, радовался за змея, ведь это приносило несомненную прибыль, да только сложилось все несвоевременно. К тому моменту, по истечении третьей недели, кенар всерьез забеспокоился о запланированных сроках путешествия; сперва он рассудил, что, правда, спешить, когда сломано крыло и плечо, рискованно, но, поняв, как его душу переполошил журнал сводок, в коем запросто могло оказаться извещение о смерти императора, Фумио настроился как-нибудь высказать Шэцзы чаяния по поводу немедленного расчета за лечение. В промедлении он винил прежде всего себя, ведь по привычке полностью положился на рекомендации врачующего, совершенно позабыв, что для спасения государя дороги каждые сутки, а заняться окончательным восстановлением возможно было и по пути. Между тем в виду востребованности врачевателя кенар начал разделять с ним нагрузку — только-только обработанные инструменты уже вновь использовались, за каждым клиентом следовало прибраться, и так повторялось с утра до вечера. После лихорадки, с переломом, Фумио к закату ощущал себя вымотанным, так что на разговор попросту не оставалось сил.       Кроме того, Фумио заметил некую странность, объединяющую пациентов Шэцзы. Всякий будто бы первым делом обращал внимание не на целителя, а искал взглядом самого кенара. Прибывший, как правило, не отличавшийся опрятным обликом, торопливо кланялся Шэцзы, перекидывался с тем парой фраз на змеином диалекте, но вечно таращился куда-то за спину травника, пока в итоге не натыкался на канарейку. И обращался каждый второй за помощью по тем поводам, с которыми не являлся за минувшие недели ни один житель уезда: то с застрявшей в языке рыбьей костью, то с крючком в пальце, то с болью в животе, то с шишкой на макушке ребенка, то с волдырями на пятках. Создавалось впечатление, будто или у всех разом произошли травмы, или целая деревня ждала подходящего случая, дабы наведаться к единственному знахарю в округе.       Занимательнее же всего для Фумио было среди сей канители наблюдать за поведением Шэцзы. Последний, пожалуй, и не скрывал своего презрения к больным. Встречая очередного бедолагу, он не удосуживался даже кивнуть в ответ, держал подбородок приподнятым и напускал на себя вид столь неприступный и холодный, что клиенты тут же съеживались от неловкости и на отрывистые вопросы лишь мямлили что-то извиняющимся тоном. Равнодушной манерой он словно бы показывал, что делает великое одолжение, принимая у себя выходцев из неблагополучных кварталов. Возникал вопрос, как гадюка, по видимости, отшельник и нищий, подобно его пациентам, умудрялся держаться на сто голов выше других. Фумио, который пусть и испытывал интуитивное почтение к Шэцзы за мастерство в медицине, тем не менее отталкивало подобное демонстративное неуважение. Сколь бы ни был змей искусным в ремесле, рассуждал он, врачеватель должен был не забывать, что достойного обращения заслуживали все без исключения, в том числе и «нечистые».       Разумеется, столь неприглядная картина ненароком напомнила Фумио о его величестве Гуанмине, не побрезговавшим не единственно взять одичалого сиротку во дворец, но и самолично выходить его. Когда кенар очутился в Сияющем дворце, откровенно говоря, он пребывал не в лучшем состоянии. В лагере, разбитом подле погорелого поселения, где и нашелся Фумио, его худо-бедно отмыли от грязи и поверхностно обработали ему раны, однако дворцовые служащие долго принимали птенца за прокаженного или носителя какой иной хвори из-за язв, которые, впрочем, сошли не более чем за полгода.       «Из какой адской дыры вы вообще достали его, ваше величество? — брюзжал старейшина Тао. — Вы уверены, что целители верно определили природу этих язв? Мало ли, вдруг, он разносчик чумы. И что у него со ртом? Что за месиво у него вместо губ? Отдайте его в монастырь, монахи о нем позаботятся, ведь сироты — их обязанность. Императору не пристало прикасаться к чему-то вроде…»       «Старейшина, — перебил перепела Гуанмин, нанося мазь на рот Фумио. На устах его заиграла печальная усмешка, которая на неуловимое мгновение дрогнула с рябью на правой стороне челюсти. — Удивительно, сколь бывают превратны чужие суждения. Если я дерзну перечислить почтенному старейшине все, к чему притрагивался за минувшие два года, то, опасаюсь, подвергну ваш слух истинным мучениям».       Затем его величество передал баночку с мазью сидящему рядом первому императорскому слуге Чану, после чего тот обтер персты правителя влажным полотенцем. Молодой государь между тем продолжал:       «Знаете, старейшина, я, как никогда до сих пор, замечаю за собой, что в обществе птиц здравствующих мне бывает в разы невыносимее, чем дышать одним воздухом с теми, кто заражен оспой или дизентерией. Признаюсь, на меня даже порой находит тошнотворное чувство. — Тут он остановил кончиками пальцев высунутый язык Фумио, как бы предупреждая не слизывать мазь. — Посему мне воистину трудно постичь, отчего ваша неприязнь к мальчику. Увы, его тело пострадало, но разве этого достаточно, чтобы отвернуться от него? Сам же Фумио ни в чем не виноват перед вами, он не совершил ровным счетом ничего, дабы вызвать в вас отвращение. Если бы вы, старейшина, освободили себя от рабства предрассудков, соблаговолили снизойти до сироты, то обнаружили бы в мальчике наилучшие качества, которые стали драгоценны мне».       Хотя Фумио был мал тогда, слова императора глубоко проникли ему в сердце. Они заставили его отвлечься от скобления по бинтам на костяшках руки и сосредоточиться на размеренном голосе. Непоколебимом, сострадательном… Наверное, он все же умер, думал в тот миг Фумио, иначе не объяснишь, каким волшебным образом, подобно сказке, его занесло в настоящий дворец к доброму-предоброму правителю.       «А что же до монастыря… Сие невозможно. Я нашел мальчика, а значит, такова воля провидения, и уже мне нести ответственность за потерянное в смертной пыли дитя», — заключил император.       И ныне, когда воспоминания о том милосердии ни на толику не поблекли, Фумио тем более не откликалась та высокомерная позиция, в которую себя ставил Шэцзы, сам, по сути, не являющийся ни придворным лекарем, ни хотя бы именитым мастером. Но сколько бы слуга внутренне ни порицал гадюку за гордыню, пациенты оставались довольны услугами оного.