Руки, дарящие розы, пахнут розами

      От Лань Шан еще около пяти веков назад были заложены три главные дороги: первая, именуемая направлением «Золотые поля», вела на юг, в провинцию бахчей, пряностей и цитрусов Нань Линь; вторая, древняя, как старая столица, — «Тысяча вершин» — пролегала в бугрящуюся храмовыми пагодами и холмами местность Чжун Мяо; а третья, названная «Драконьей гаванью», подобно извивающейся змее петляла через речки и леса из криптомерий и дзелькв в провинцию Лун Чи.       Начиная с города на стыке Нань Линь и Ян Гун, путь «Золотые поля» разделялся на пять трактов до крупных городов юга, а также до двух крепостей — Кипарисовой заставы, где уже с десяток лет ежегодно провозили сотни обозов с товарами как в Бааришкадеш, так и в Сизые холмы, и Медные врата, что в Си Чжоу, откуда планировалось выстроить западный торговый путь. В Чжун Мяо же дороги являлись пригодными для перевозок по суше исключительно до Мин-го и по Восточной Широкой тропе, прерываемой цепью мостов между холмами, вдоль реки Лу. Вокруг старой столицы почти все дороги велись через подвесные мосты, будто наброшенные на ве́шала неводы, поскольку склоны и низины были сплошь засажены чайными, тростниковыми плантациями и сахарной свеклой, да и пернатые изначально, еще до эпохи Враждующей дюжины, предпочитали селиться на возвышенностях и в труднодоступных долинах, чтобы обезопасить свои гнезда от бескрылых рас. Перед Лун Чи «Драконья гавань», в свою очередь, распадалась на два направления: к бухте Пасть Дракона, близлежащим заводям, где иноземцы, коим не посчастливилось зазимовать там, страдали от вездесущей сырости, и мимо городка Ше Ху к сетке рек, по которым далее возможно было переправиться на различного габарита лодках до провинций Нин Чжоу и Бэй Чэн. Пешим ходом, конечно, преодолеть притоки великой Се было осуществимо, однако странников поджидали протяженные болота и гиблые топи, избежать которые обычно помогали местные проводники за неустановленную плату.       Каждые пять-шесть ри на тех трактах располагались подорожные дворы, которые служили узлами на путях сообщения столицы с вассальными областями. Дворы те заключали в себе и почтовую станцию, и место для ночлега обычно птиц простого сословия вроде ремесленников или купцов, поскольку господа высокого положения имели за правило останавливаться во владениях провинциальной знати, сдающей комнаты, а порой и целые флигели, либо же задерживаться на особого рода заезжих домах, похожих на заведение господина Сукуримы — «Раковину устрицы», — где плата взималась не только за комнату, но также за обслуживание и еду. Как Сезар объяснил Фумио, на подорожных станциях, необходимых государству, а потому им же и поддерживаемых, от путешественника требовалось заплатить единственно за дрова для приготовления принесенной с собой пищи. Тем самым кенару обязательно нужно было иметь при себе что-то, что легко варилось или запекалось, и серебра, коим располагал слуга, хватило бы аж до северной заставы.       Некоторые бонзы, как, например, в монастыре Цзинсин, давали странникам пристанище для отдыха в стенах Птицы Солнца, принимая порой даже неприкаянных нищих в качестве поденщиков при храме. Однако, поскольку на востоке Феникса не возвели в ранг верховного божества, подобно прочим провинциям империи, предпочтя владычество бога расы змей Нагараджи, то и святилищ пернатых, куда бы слетались пилигримы, насчитывалось там неимоверно мало, а следовательно, приткнуться было почти некуда. Кроме немногочисленных храмов Пэн около значимых для птичьего народа заливов, сакральные сооружения и изваяния Феникса закрадывались в непримечательных закоулках рощ и меркли на фоне превосходящих их количеством и размерами своеобразных обителей царя нагов и других покровителей змеиного пантеона. Оттого птицы-путешественники встречались на восточном направлении нечасто, а с приходом зимних холодов и вовсе чрезвычайно редко.       Вот какими наставлениями поделился Сезар с Фумио, дабы второй не растерялся в экспедиции. Но кенару повезло: улетев за пределы Лань Шан и преодолев еще несколько ри, где-то глубоко за полдень он примкнул к группе паломников из семи журавлей, что клином направлялись к храму Радости. Длительный полет изматывал его; то и дело он тормозил на верхушках бамбука и ротанга перевести дух, а после еле поспевал за журавлями, чьи крылья были размахом едва ли не вдвое больше, чем у канарейки. При взгляде на широкополые шляпы спутников, Фумио с досадой осознал, что позабыл собственный головной убор — ободок на хлопке из крепа с завязками под подбородок, — но возвращаться за ним было поздно. Приходилось терпеть пронизывающий ветер и попеременно тереть уши, что к ночи, когда Фумио встал на постой, горели ярче алых фонарей на празднике.       И хотя Фумио четко определил, каким курсом надлежало лететь, одному миновать глухие рощи ему было боязно. Каждый поворот походил на предыдущий, бамбуковые жерди не отличались друг от друга и росли плотным частоколом, небо же было затянуто тучами, и ориентироваться по солнцу не выходило, а проторенная стежка — единственный указатель — с высоты едва проглядывалась за лианами ротанга и под снежным покровом. Помимо этого, еще не исчез неприятный осадок от угроз Таосюаня, и слуга нервничал, что по прошествии месяцев сын его учителя до сих пор обретался где-нибудь в здешних краях. Да и вообще кенару более не хотелось попадать впросак, из-за чего он осторожнее прежнего относился к незнакомцам. С другой стороны, пилигримы и прочие, так или иначе стремящиеся к просветлению, напротив, как-то запросто располагали к себе, так что и путешествовать в компании журавлей оказалось спокойно, тем более что те совершенно не интересовались делами своего попутчика.       Монастырь, выбранный для первого ночлега, судя по выхваченным в свете фонарей элементам, имел то же устройство, что и столичные храмовые комплексы: перед входом стояли врата с вырезанными на них заклинаниями, рядом — статуи-хранители, обмотанные защитными амулетами, на территории, расчищенной от снега, находился источник для омовения рук; открытые галереи с западной и восточной стороны соединяли главное святилище, где совершались обряды и к которому были пристроены молитвенный зал да зал пожертвований, с двухуровневым павильоном-пагодой, предназначенным для адептов и их нужд. Чуть поодаль как раз располагалось здание для приюта странников, соседствующее с залом Очищения — здешней баней, сооруженной вокруг раскидистого дерева. Паломники и кенар прилетели уже впотьмах, когда обычно адепты беседовали с настоятелем перед отбоем и давным-давно отобедали легкой пищей, но для гостей они накрыли стол в общей столовой, где подали ужин из шарика бурого риса, трех моченых яблок и плошки воды.       Поев, Фумио с нетерпением ожидал, когда он, наконец, сможет упасть навзничь и забыться сном, но, ведомый привычкой к чистоте, он сделал над собой еще усилие и меньше чем за выпитую чашечку чая ополоснулся в предложенной монахами скромной купальне, в которой наблюдались все — и иноки, и бонзы, и птицы, отложившие рядом городские платья. Теплая вода чуть сняла усталость, однако, дойдя до отведенной ему и еще троим комнатушки-кельи, все убранство коей составляли пять тростниковых матрасов, жесткие подушки да деревянная статуэтка Феникса в нише под узким оконцем, слуга, не снимая верхней одежды и туфель, свернулся калачиком, обхватив руками и ногами котомку, уперся лбом в стену. Из окошка веял холодный воздух, было слышно шуршание снега. Несмотря на усталость, Фумио не мог сомкнуть глаз: он прислушивался к тому, как снег мягко сыпал на скат крыши, к сопению соседей по келье и остро ощущал, что находится не дома, а в совершенно незнакомом месте с неизвестными ему птицами. Ночная мгла создавала иллюзию, будто дворец или бамбуковый домик где-нибудь рядом, стоит только выйти за ворота монастыря, и ты наткнешься на них, однако досюда не доносился шум моря, и осознание этого разрушало всякий обман.       «Как там хозяин? Хорошо ли заботятся о нем Чао и Рен-Рен? Подрядил ли учитель им в помощники третью канарейку?» — терзался слуга, пока в итоге не провалился в забытье.       Пробуждение же выдалось не из приятных: Фумио понадобилось время, чтобы размять разболевшиеся плечи и спину. Он едва был способен пошевелиться, и это заставляло его пуще переживать — успеет ли он такими темпами до Горы Ветров и обратно? Встреченным накануне журавлям, к сожалению, нужно было лететь в ином направлении, таким образом, кенар снова очутился в одиночестве. Но прежде чем покинуть монастырь, признательный монахам за их безвозмездный труд и отчасти стыдившийся своей отделанной мехом накидки, так выделявшейся роскошью на фоне полинявших серых одеяний пилигримов, Фумио во время пения настоятелем утренних сутр передал через служку-ласточку щедрое пожертвование.       Вот только взлететь кенару не удалось: сколько бы он ни пытался подняться ввысь — непрестанно падал, едва отрываясь от земли. Крылья решительно не слушались его. Казалось, будто в придачу к сумке на его плечи был взвален мешок батата в половину коку весом. Ничего не оставалось, как продолжить путь пешком.       Кончились бамбуковые рощи, отягощенные мокрым снегом, склоненные к земной тверди. Проползли с обеих сторон от межи выбеленные, опустошенные после сбора зерна луга. Осталось позади скованное инеем поле мисканта вдоль околицы маленького селения. Фумио продолжал идти, загребая мысками снег, и поражался тому открытому, вольному пространству, спрятанному от него на протяжении тринадцати лет. Он уже давно отвык от обширного горизонта, не загроможденного лабиринтами тесных улиц, крышами домов и сложностью искусственных садов. Тихий, незамысловатый пейзаж, сколько хватало простора, давал взгляду отдохнуть.       Иногда кенар пробовал взлететь, но мышцы все еще были точно одеревенелые, лишь в сосновом бору, спустя дня два, кенар смог как следует расправить крылья. Для снижения нагрузки на них он перелетал с ветки на ветку, ненароком стряхивая с хвои снежные комья. В конце концов он сделал привал у ручейка, чтобы подкрепиться паровыми булочками, порой вздрагивая от внезапного стука обыкновенного дятла.       «Только крылья более-менее восстановились, как стали заплетаться ноги», — вздохнул Фумио, пережевывая пресное тесто.       Передвигался он, по собственному разумению, крайне медленно, поэтому еще на первом постое кенар решил впредь не останавливаться без крайней необходимости. Однако уже сгущались сумерки, а до ближайшей подорожной станции неизвестно сколько лежало ри. Пальцы ног императорского слуги потихоньку немели от стужи, из носа не прекращало течь. Преодолев незначительную часть маршрута, маленькая канарейка уже хотела воротиться домой... Но нечего было и допускать этих малодушных мыслей! Первые шаги неизбежно трудны, а дальше, с каждым очередным шагом, поступь будет все легче и легче, подбадривал себя Фумио. К тому же ведь за путешествием стояла не какая-то его прихоть, на чаше весов — жизнь драгоценного хозяина!       Съев все до крошки, Фумио нагнулся к ручейку набрать воды в тыкву-горлянку и заодно смочить горло. Стылая вода в ладонях, поскрипывание сосен и глушь кругом пробуждали в нем мрачные воспоминания: кенару вдруг почудилось, словно он опять голоден, хотя только что подкрепился булками. Отмахнувшись от наваждения, он поднялся, и тут его взор зацепился за черную материю за голыми кустами. На соседнем бережку нашелся под снегом зонтик из черной пеньковой бумаги, с нетипично загнутой ручкой, напоминавшей клюв ибиса. Должно быть, его использовали и как трость, однако хозяин зонта по какой-то причине позабыл о нем или потерял, предположил кенар. Как бы то ни было, но зонт очень пригодился бы слуге, чтобы прикрываться от снега, а потому тот взял находку с собой. Определенно, на сей раз гадатель не ошибся с предсказанием для него и порекомендовал верное направление — удачное!       К ночи поднялась вьюга, и в кромешной тьме не было видно даже собственного носа. Лишь подмигивающие в отдалении огни на воротах вывели Фумио к подорожному двору. Вихрь почти втолкнул кенара в дубовые двери. Весь в снегу, он ввалился в помещение, залитое оранжевым светом и прогретое не столько жаром очага у стойки управляющего и кухонных печей, сколько дыханием скрывающихся от непогоды путников. Первый этаж с каменным полом полнился разместившимся за столами народом; возле каждого лежало по несколько тюков, корзин и тростниковых коробок, обхваченных платками либо перевязанных бечевкой.       — Уважаемый господин, найдется ли у вас свободная комната? — отряхиваясь от талого снега, спросил Фумио заправляющего станцией — воробья в плоской сизой шапочке с кисточкой и в утепленной куртке без узоров.       — Свободных комнат нет. Видишь, я даже не могу разместить этих постояльцев, которые вынуждены здесь, со мной, тесниться в общем зале со своими вещами, — сочувствующе ответил управляющий. — Метель застала врасплох всех на этой дороге. Вот некстати, ведь нынче самый период перелетов с севера на юг: мы еле поспеваем всех обслужить!       — Неужели у вас не отыщется свободного уголка, пусть самого крохотного? — упрашивал кенар, растирая ладони.       — Если твой господин прибыл в паланкине, то ему проще остаться в нем — разместитесь с подветренной стороны дома, это слева от ворот, — а ты только скажи, и мои повара приготовят, что нужно, принесут еду и вино ему вместе с грелкой. А если вы добирались так… Хм… — Оценив редкий для слуг цвет мантии пришедшего и мех на ней, управляющий переменился. — Я не могу предложить вам ничего лучше собственной комнаты, но, сам понимаешь, мне тоже придется где-то спать, впрочем, за два серебряных слитка я ее, пожалуй, и уступлю. Комната выходит в восемь тростниковых матрасов, в ней весьма просторно и есть все удобства.       — Нет-нет, господин, этот путешествует без хозяина, совершенно один. Вам не о чем хлопотать.       После этих слов управляющий подрастерял интерес к кенару. Открыв учетную книгу и обмакнув кисть в тушь, он сухо изложил:       — Тогда устраивайся, где будет место — можешь хоть на полу лечь, — но прежде назови свое имя, имя господина и откуда ты. За дрова платить будешь?       — Ох, да, разумеется, имя этого — Фумио. Пролетом из Лань Шан. А дрова… дрова…       — Ну же!       — Да! Да… заплачу.       — А имя твоего господина? Из которого ты гнезда?       Фумио потупился и с трудом выговорил:       — У-у этого нет… нет хозяина.       Воробей записал все в книгу, недоверчиво глянув на него, взял в уплату пять медных монет — хотя кенар помнил, Сезар говорил, что везде берут по четыре, однако уточнять было бы неловко, — и проводил до кухни, где дал указание работнику поставить котелок на огонь для нового постояльца. Пока варился его ячмень, Фумио отправился искать себе место. Пробравшись через загромождения вещей, он поднялся на второй этаж, также аккуратно обставленный мебелью, однако по бокам от зала со столами имелись коридоры, отделенные резными перегородками, в коих, вероятно, находились спальни. Слуга направился к столику в углу, за которым один ел похлебку грузный кабан, по виду лавочник, с курносым, широким носом, и квадратной, выпирающей немного вперед от крупных нижних зубов челюстью. Представившись и робко испросив, не возражает ли господин, если к нему подсядут, поскольку свободных мест более не наблюдалось, он ожидал ответа, которого так и не последовало. Кабан лишь раздраженно зыркнул на кенара и продолжил хлебать суп с лепешкой вприкуску. Тем не менее, не успел Фумио отойти, как тот сгреб свои кульки на лавке и подвинул их ближе к себе, освободив край.       — Благодарю вас, господин, — поклонился кенар.       Прижимая к груди котомку, он, от нечего делать, разглядывал скудное убранство и скучные лица постояльцев. Как бы управляющий ни старался придать этому месту уюта подвесными свитками на стенах с изображением сельских домиков и рыбаков-бакланов у водопада, сухоцветами в вазах, Фумио чувствовал призрачную тревогу. В подобных одно- и двухэтажных хижинах, сколоченных военными на скорую руку, во временно приспособленных для потерявшего кров населения подорожных станциях он когда-то ютился вместе с матерью. Спасаясь от волчьих стай и голода, они скитались по деревням и городам в поисках убежища и, если повезет, какой-нибудь работы. Тогда вместо расписанных светильников в прокуренных иноземным табаком заведениях горела единственная жаровня в продуваемом сквозняками бараке без перегородок. Вместо облаченных в недурственные, чистенькие накидки сезонного оттенка дам, прячущих за веерами безупречно накрашенные губы и подрумяненные духотой скулы, друг к другу жались, чтобы согреться, женщины с лишенными крови, замаранными сажей и пылью лицами, с воспаленными от бессонных ночей очами. Они прятали под мужскими куртками птенцов, прижимая сыновей и дочерей к самому сердцу. Те времена утекли, подобно песку сквозь пальцы, от них не осталось ни крупицы: ныне мужчины играли в кости, в дорожные сёги, подремывали на кушетках, доверив мечи осоловелой охране; барышни, спрятав крылья под мантии, посылали слуг вниз за сладостями и дополнительными грелками в ноги; из спален доносились мелодии бивы и короткие песенки — и никто не замирал, не прерывал смеха и праздной беседы, вдруг прислушиваясь к гулу метели за запертыми ставнями.       Из задумчивости Фумио вывел работник кухни, сначала поставивший поднос с глиняным кувшинчиком, пиалой для вина и двойной порцией лапши перед лавочником, а затем — миску дымящейся паром ячменной каши перед кенаром. Попивая вино, кабан частенько метал взгляды на слугу, будто что-то прикидывая про себя, как, бывало, старейшина Тао подсчитывал за едой траты на свечи: тогда у перепела словно перед глазами бегали туда-сюда костяшки на счетах. Кенар старался не придавать этому значения, но от пристального внимания он ощущал, как начинали пылать щеки, и оттого прикрывался ладонью, кладя еду в рот.       — Сколько берешь? — отрывисто произнес лавочник, утерев рукавом щетинистый подбородок.       — За что, простите? — не понял Фумио.       — Ты же канарейка, да? — слуга кивнул. — Песни там всякие исполняешь, танцульки разные, да? — опять кивок, настороженный. — И сколько стоит посмотреть на это?       — Приношу извинения господину, но этот не занимается подобными услугами. Я лечу в другую провинцию по поручению хозяина.       — Из столицы летишь?       — Да, господин.       — А я вот, наоборот, в столицу направляюсь. К брату спешу, он дело там открыл и принялся торговать посудой, — никак не отставал вепрь.       — Желаю вашим родным и вам процветания, господин! — вежливо улыбнулся кенар. — К тому же в Лань Шан вы обязательно найдете, где посмотреть на танцы и послушать музыку.       — И все там такие, как ты?       — Намного лучше, господин.       Было заметно, что лавочник отнесся к заявлению Фумио с сомнением.       — И дорогие там развлечения?       — Не знаю, господин. Этот не посещал подобные заведения.       — Тогда, должно быть, дороговато, — глубокомысленно изрек тот, сложив руки на пузе. — Да-а, повезло аристократам.       Фумио промолчал, сосредоточившись на каше.       — А ты, наверное, хорошо поешь и играешь?       — Неважно, по правде говоря, господин.       — Тогда за что у тебя такая-то красивая одежка?       — Самому бы понять…       — Врешь ты мне, наверняка ведь лукавишь. Ха! И с чего такой маленькой птахе лететь демон пойми куда в снегопад? Будь у меня слуга, который умеет красиво петь да плясать, я бы по-другому к нему относился. Может, конечно, одежка с рисуночками там и завлекает как-то, миленько чтобы было, соответствующе, но на мороз я бы не посылал.       Вникать в речи прилипчивого собеседника становилось все утомительнее, но, кажется, тому было достаточно кивков и односложных ответов, чтобы находить в лице Фумио благодарного слушателя. Тем не менее кенар воспользовался разговорчивостью вепря и, достав карту, уточнил, близко ли нужный ему город — Дунцяо — и верным ли направлением он летит. Оставалось переждать еще пару суток, прежде чем можно было бы поворачивать на северо-запад, и слуга облегченно выдохнул, узнав, что не сбился с курса. Оказавшись к востоку от границы провинции Чжун Мяо, получилось бы облететь ветреные холмы, ориентируясь по течению реки Лу, а дальше, у озера Ань, — чуть вильнуть на запад и даже зажечь по пути благовония в храме Радости.       — Я бы, на твоем месте, — водил пальцем по карте лавочник, — свернул немного на юг и переждал еще денек-другой в городе Чунь, потому что расстояния до города Дунцяо и от него еще до Чанхэ, откуда ты хочешь отправиться на северо-запад, протяженные, а погода в этом месяце тут капризна. Безопаснее будет добраться до более близкого Чунь, переждать там ненастье, а потом уже тащиться на север.       «Но сколько придется ждать, пока погода разгуляется? Это все равно что возвращаться назад, а потом наверстывать упущенное время и уже преодоленные ри», — мысленно сокрушался Фумио.       Так или иначе, слова кабана заставили его задуматься над продолжением путешествия: отправившись на юг, можно было бы поберечь силы и меньше рисковать попасть опять в бурю, между тем как, не сворачивая с восточного тракта, он скорее достигнет намеченного рубежа. В обоих вариантах имелись преимущества и недостатки, однако слуга опасался поворачивать назад, и по этой причине он решил, когда утихнет вьюга, незамедлительно продолжить путь на восток.       Однако судьба распорядилась иначе, перекроив планы маленького слуги.       В небольшом городе Дунцяо, названного в честь знаменитого деревянного моста, соединяющего два берега через широкий канал, Фумио не задержался. Дунцяо был схож узкими переулками и черепичными крышами с центральными улицами столицы; как кенар успел отметить — черепица являлась редким материалом для периферийных городов, и уже по этому можно было судить, что Дунцяо процветал. К тому же в нем имелось множество чайных. В одной такой чайной на берегу канала Фумио и остановился отдохнуть. Хотя заведение было из дешевых, на общем столе в зале предлагали в угощение превосходное сливовое желе. Слуга прикинул, что вполне способен преодолеть еще с десяток ри и прибыть в Чанхэ раньше задуманного, — он так спешил в Дунцяо, что не осознал, насколько длинным оказался путь до него. Коли придется заночевать где-нибудь на прогалине, то Фумио вполне помнил, как разводить костер и делать укрытие из веток, а дикие условия можно и перетерпеть.       Окружающий пейзаж уже мало напоминал холмы и поля центральной провинции: все чаще мелькали каналы, речушки, впадающие в озера, островки пихт, тисов и дубов и подернутые льдом водоемы под рисовые наделы. Фумио летел и летел бесконечные стражи, алый диск закатывался за горизонт, а никакого намека на близость города или же селения он так и не находил. Ветер набирал силу, и кенар уже с трудом лавировал в строптивом вихре. Однако, когда он долетел наконец до гнезд, то обнаружил, что это вовсе не Чанхэ, а какая-то деревня на юго-востоке.       Ночь он провел в пустующем святилище, священнослужитель которого, вероятно, жил в отдельной постройке, поскольку двери в молитвенный зал оказались не заперты. А утром, едва слуга покинул пыльный зал и умылся в источнике, к нему кинулся птенец-скворец лет шести-семи в простенькой курточке мышиного цвета не по размеру, заплатанных штанах и в обмотках на ногах.       — Господин, господин, — жалобно щебетал он, вцепившись в мантию, — не будет ли у вас для сироты три медных монеты на лепешку?       — Конечно, но разве у вас в деревне или где-нибудь рядом нет сиротского приюта? Его величество император ведь издал когда-то указ о том, чтобы их строили повсеместно.       — Спасибо вам, добрый господин! — благодарил мальчик, ведя Фумио к торговому переулку. — Есть, они есть, и я оттудова, но нас, сирот, много и не всем достается еды. Я слабее остальных и вечно последний получаю порцию. Если бы не вы, господин, — скворец всхлипнул, — опять пахал бы целый день голодный.       — Бедный, — растроганный кенар не удержался и в утешение погладил прижавшегося к нему мальчика. — Война с десяток лет как кончилась, а до сих пор остаются сироты, которым приходится терпеть лишения. Даже власти его величества императора недостаточно, чтобы исправить эту несправедливость.       — Какое государю может быть до нас, бедных сирот, дело? — насупился тот.       — О, как глубоко ты заблуждаешься! Не будь государь столь обеспокоен судьбами даже маленьких птиц, у вас не было бы и крыши над головами. Сиротские приюты и школы для бедняков — его воля. И, поверь, в будущем, когда ты обучишься какому-нибудь ремеслу либо науке, жизнь твоя станет лучше! Главное — будь усерден в труде.       — Читаешь проповеди, как наш старик-учитель! — сгримасничал скворец. — Но, если ты покормишь меня, то читай их сколько хочешь.       В итоге вместо лепешек Фумио отвел мальчика в лапшичную и купил им обоим по порции. Глядя, как тот уплетает лапшу, у кенара сжалось сердце.       — Как давно ты ел последний раз? — спросил он, на что мальчонка, продолжая жевать, неразборчиво ответил: «Сегодня сухарик».       Когда около скворца оказалась вторая миска, он вдруг смутился, но мигом одолел и эту порцию. Выйдя из лапшичной, птенец вдруг обернулся на свист, а затем выпалил:       — Ну, мне пора.       — Там тебя кто-то ждет? — Фумио посмотрел в ту же сторону: за поворотом сгрудились еще трое-четверо ребят.       — Да, друзья мои. Спасибо тебе, господин! — скворец еще раз обнял кенара и убежал к своим.       На периферии деревни кенар встретил крестьян-вепрей, грузивших повозку мешками с крупой. Узнав, что те направляются на северо-восток в соседнее поселение, он напросился к ним в попутчики. Покачиваясь в телеге, Фумио решил подсчитать, сколько средств у него осталось после непредвиденных трат. Однако, пошарив по внутренним карманам, он не нащупал ни одного кулька. Он лихорадочно полез себе под халат к нижней рубашке. Петельки на запа́хе выскальзывали из влажных от пота пальцев. Вытащив же бесценный платок, он облегченно выдохнул, откинувшись на мешки, — воришка не дотянулся до самого важного!       Под колесами скрипела свежая пороша, но вскоре с неба вновь посыпало. Итого, у кенара имелось теперь лишь две связки, хранившиеся в котомке, общей суммой в пять серебряных и одиннадцать медных монет.       Фумио понял, что окончательно заблудился, когда после долгих скитаний так и не напал на след «Драконьей гавани». Редкий снежок, то прерываясь, то опять выпадая в течение погожего дня, превратился в бушующую метель. Пурга настигла кенара посреди дубравы; за ее мутной пеленой он не разбирал пути, беспрестанно натыкаясь на чернеющие верхушки дерев.       В конце концов он спустился на землю, однако чуть не утонул в сугробе, провалившись в овраг. Все дорожки и тропы замело. На ощупь, следуя природному чутью, Фумио едва волочил ноги, проваливаясь по колено в снег. Маленький слуга пробовал было отрыть ветвей для укрытия, но пальцы его закоченели раньше, чем нашлась хоть единственная ветка. Борясь с охватывающим его отчаянием, кенар продолжал идти, выставив перед собой раскрытый зонт, чтобы защититься от колючего вихря. Он брел наобум, надеясь, что в результате все-таки куда-нибудь да выберется.       Вдруг очередной мощный порыв ветра вырвал у него зонт, и черный круг, подхваченный бураном, словно мячик, поскакал по занесенным кочкам. Фумио кинулся вслед. Поймав наконец зонт за ручку, он оступился и покатился кубарем с кручи. В плечо что-то ударило, и крыло прошибло такой болью, что у слуги брызнули слезы из глаз. Упав лицом в снег, Фумио лежал все ничком, не в состоянии подняться. Ужасно хотелось спать. Согреться. Дорожки слез вмиг замерзали, и кожу стягивало, будто иголочками.       Приподнявшись на руках и кое-как встав на четвереньки, кенар неожиданно увидел перед собой лишь поле: лес кончился, а за ним простиралась равнина. Буран смешал небо и землю, — не разглядеть ни каких-либо следов, ни где линия горизонта. Только утробный вой метели и голая низина. Проползя какое-то расстояние, Фумио удалось опереться на зонт и продолжить ковылять прямо, постоянно опрокидываясь в сугробы и каждый раз из последних сил поднимаясь. Не зная, куда заведет его дальше, он надеялся выбраться хоть куда-нибудь: к заброшенному храму, пустой лачуге, полуразрушенному сараю — все равно! Его не волновало, насколько суровее окажутся морозы на севере, слуга желал единственно не уснуть сейчас и не закоченеть насмерть.       Понемногу буря начала стихать. Под желтоватым небесным мраком поблескивали, отдавая синевой, снежный ковер и крупицы прошедшей пурги. Впереди что-то чернело, и Фумио устремился туда. Однако то оказался очередной лес. Обойти его было слишком трудно, больно широкой представилась лесная стена, и слуга решился пройти чащобу напрямик — может, за ней-то и будет деревня или городок. Забредая глубже в чащобу, кенар начал чувствовать затхлый запах, подобный тому, какой бывает при гниении сырых осенних листьев. В определенный момент деревца поредели, а под ногами кое-где стало странно мягко и неустойчиво. Только Фумио с испугом подумал, что его невезение привело его к болотам, как тут же он провалился по пояс во что-то вязкое и пахучее. Чем больше он барахтался, бил увязшим в трясине здоровым крылом и старался выбраться из ловушки, тем, казалось, топь крепче зажимала и затягивала его. Размахивая наугад зонтом, кенар чудом зацепился ручкой за какой-то сук. Покрепче вцепившись в бумажного спасителя, он начал перебирать руками, как бы карабкаясь по канату, и с огромным трудом сумел вытащить себя. Хватаясь впредь за ветки, за сухостой и прощупывая длинной палкой под снежными шапками почву перед каждым шагом, кенар постепенно, как ему думалось, преодолел болото. Фумио был до того ошарашен опасностью, которую он едва избежал, и истощен, что даже не заметил пропажи туфли на левой ноге.       Неизвестно, сколько минуло страж с того момента, когда Фумио затерялся в пурге, только на прояснившемся небосклоне тонкий серп уже клонился на восток.       — Я не могу больше… — вырвалось у маленького слуги; казалось, мир превратился в застывшую каплю смолы, где он застрял подобно глупому насекомому, бестолково перебиравшему увязшими в янтаре лапками.       Он принялся звать на помощь, но ответом ему была мирная тишина заиндевелой ивовой рощи. Когда же кенар вышел на прогалину, то не поверил увиденному и по первости принял явившуюся будто из ниоткуда лачугу за мираж. Вне себя от радости он поспешил к ней, припадая на правую ногу. В глухой ночи послышались робкий стук окоченевшим кулаком и мольба:       — Здесь живет кто-нибудь? Прошу, позвольте страннику обрести приют на одну ночь!       Через редкие щели в двери прорезалось призрачное оранжевое свечение, а после донеслось отчетливое шипение, словно свист хлыста:       — Пошел прочь! Нашел время попрошайничать! Убирайся, иначе я прокушу тебе горло!       При иных обстоятельства кенар остерегся бы связываться с таким враждебным хозяином дома, однако ситуация была безвыходной.       — Пожалуйста, господин, помогите мне… Я брел всю ночь через вьюгу… Позвольте у вас погреться, пусть даже немного. Или хотя бы подскажите: далеко ли отсюда до других домов?       Дверь со скрипом двинулась по рейке, роняя с козырька наст, и на Фумио пахнуло горьким, горячим воздухом. В узком зазоре блеснуло янтарное око в отсвете лучины.       — Всякая помощь чего-то стоит. У тебя имеется, чем отплатить мне?       Фумио отчаянно закивал.       — Все что угодно. Деньги, рис…       Незнакомец толкнул дверь, открывая проход в дом. Кенар сунулся было внутрь, но ушибленная нога подвела его, и он запнулся о порог, — благо хозяин лачуги подхватил его, словно слуга был не тяжелее собственного пера.       — Неужели и впрямь всю ночь ковылял? Как тебя только занесло сюда? — бормотал незнакомец голосом, подобным шороху камыша, подводя Фумио к тлеющему очагу и помогая ему опуститься на соломенные циновки. — И, видимо, ты уже побывал в наших болотах, не так ли? Вонь здешнего ила ни с чем не спутать, — отметил он, придерживая крыло кенара, пока тот снимал с плеч сумку. На мгновение слуге стало стыдно за свой потрепанный и грязный вид. Однако как он еще мог выглядеть и пахнуть, пролезая через трясину? — Только не говори, что и твой хозяин где-то неподалеку или что он тоже завяз где-то среди топи! Эта возня мне ни к чему.       — Нет, господин… нет, я один.       За все время путешествия Фумио опостылели уже вопросы о его содержателе. Но не отвечать было бы отнюдь не учтиво, тем более тому, кто приютил его. Кенар прилег на грубую циновку, вдыхая запах речной рыбы и полыни.       Незнакомец зажег бумажный фонарь на полу от новой лучинки, подкинул поленьев в очаг и водрузил на крюк чайник вместо котелка, который отнес в неосвещенную часть комнаты. В помещении, протопленном до удушающей духоты, стало чуточку ярче, тем не менее полностью рассмотреть обстановку не представлялось возможным. На балках, у самого основания соломенной крыши висели полотна, напоминающие покрывала и рыбацкие сети. Похожий невод крупного плетения заслонял на манер ширмы проход рядом, должно быть, в соседнюю комнату. На корзинах из ротанга, поверх которых лежали еще тонкие доски с керамическими сосудами, были размещены причудливого вида бронзовые тотемы. Их очертания были неясными, но в первом угадывалось существо — женщина — со змеиным хвостом, обернутым вокруг торса в пять колец, у которой в районе второго кольца зияло отверстие, подозрительно смахивающее на влагалище, а второе пугало своими головами-кобрами, растущими из плеч мужчины, между чьих широко расставленных ног, словно штыки, устремлялись вверх два фаллоса. Оба идола были наряжены в одеяния не птичьей расы, имели обнаженные торсы или босые ноги. Любая птица сочла бы подобные статуэтки более чем непристойными. Помимо прочего были видны очертания расставленных вдоль закоптелых стен, на которых облупился кое-где лак, закупоренных кувшинов и амфор, висевших пучков сухих трав и амулетов. Но что особенно странно оказалось наблюдать: повсюду, куда дотягивался свет фонаря, находились причудливые фигуры, подобные первым двум, в виде змей, жаб, драконов из латуни, бронзы и серебра; некоторые блестели, как начищенные доспехи, а другие — облезли или покрылись коррозией. Фумио даже почудилось, будто между корзинами что-то проползло, а под потолком шевельнулись веревки. И мерещилось постоянное тихое шипение, словно свист струи пара из носика чайника.       «Этого не может быть… — поразила кенара догадка о том, к представителю какой расы он попал. — Почему удача покинула меня?»       — Ты еще живой? — обратился к нему хозяин дома, опустившись рядом на колени с лоханью, наполненной водой, и лоскутами плотной ткани. — Что у тебя с крылом и ногой?       Кенар приоткрыл глаза, с опаской воззрившись из-под локтя на мужчину. Как он и полагал, незнакомец отказался змеей, и, судя по цвету немигающих глаз с вертикальными зрачками, серовато-землистому оттенку кожи и темным чешуйкам между бровей и в уголках рта, принадлежал он к гадюкам, пугающим слугу пуще иных змей. Было крайне заметно в абрисе теней, что верхняя губа змея являлась несколько пухлее нижней, а посередине имелась еле приметная расселина, уходящая вверх там, где обычно находился выступ губы. Лицо мужчины было вытянутым, нос узким, а брови прямыми, что придавало его чертам некоторое благородство и достоинство; впрочем, держался хозяин дома с неподходящей обстановке самоуверенностью, будто эта обшарпанная лачуга и не его жилье вовсе, а так — вынужденное пристанище. На плечи он накинул верхний халат цвета желтого чая, однако под ним змей был облачен в длиннополую суконную рубаху и шаровары нетипичного для Сизых холмов покроя: когда незнакомец не двигался, ткань висела на нем мешком, а когда ходил — раскрывалась сродни перепонке лапки лягушки.       — Не знаю, — ответил Фумио, — ими невозможно пошевелить без боли.       Змей ловким движением заплел свисающие на лицо локоны в пучок грубой деревянной шпилькой, после чего взял узловатыми, словно корни сосны, пальцами кисть затаившего дыхание Фумио и принялся измерять пульс.       — Вы лекарь?       — Лучший во всей округе, — улыбнулся тот. Чешуйки у его губ чуть сместились, разомкнулись, и в темной щели вдруг удлинившегося рта показался плотный ряд острых зубов. — Тебе очень повезло, что ты забрел именно ко мне, потеряшка.       В щербине между зубами мелькнул раздвоенный кончик языка.