В гостях у Августа

       Вечер в серебряной зале начался совершенно неожиданно. Конферансье не было, но откуда-то с потолка мягкий шелестящий голос объявлял ту или иную композицию, и зал наполнялся тишиной и, казалось, что ощущаемым стуком сердец.        Адриэль сидел напротив меня и не дышал, ловя каждую ноту, хотя, посмотри кто со стороны, точно счёл бы его поклонником скорее металла, чем классической музыки, настолько ярко, броско и вычурно смотрелась бледность воска его кожи и темных, как крылья ночи, волос.        На последней композиции 'Аве Мария' Шуберта* Грегори играл, а маэстро пел совсем не похожим на его собственное звучание, голосом, похожим на звон тысяч хрустальных колокольчиков в зале с отличной акустикой.        Казалось, пройдет целая вечность, прежде, чем зал взорвался криками восторга, хотя нас было не больше пятнадцати, да и то, как я догадываюсь, из-за Адриэля, который стеснялся меня один на один.        Со звоном последней авации Маэстро и Грегори, легко поклонившись, растворились в серебряном свечении вместе со своими инструментами и сценой, а музыка, будучи столь же мягкой, как голос дотоле, полилась с потолка медленным медовым потоком.        Все, кто того хотел, остался, чтобы потанцевать немного, или выпить бокал-другой, мы же с Адриэлем вышли в сад и, любуясь его тёмной ночной красотой, сердечно попрощались, чтобы никогда больше не встретиться.        Адриэль пропал в серебристом слиянии, как и те двое, что пели нам недавно. Я тоже зажмурился, приготовившись к падению в пропасть, или иным признакам изменения измерения, но ничего не произошло: я по-прежнему стоял в пустоте серебряной дымки, отмечавшей вход в ставшим танцевальным зал.        Почему же я остался? Что ещё не сделал?