нц-17

      Видимо, Хёнджин слишком хорошо целуется, раз Феликс так легко даёт ему дубликат ключей от своей квартиры. Потому что в остальном их отношения, пусть и перешедшие на новый, официальный, уровень, никак не поменялись — все так же вместе почти сутки напролет, все так же обнимаются во сне и пытаются соскрести себя с кровати по утрам будних дней.       Однако повседневные учебно-рабочие дела вместе делать слишком непросто: Феликс не может сосредоточиться на проверке очередной стопки тетрадей с сочинениями, а Хёнджин в его присутствии мыслями где-то очень далеко от грядущих экзаменов. Поэтому временами Хвану приходилось возвращаться домой под очень говорящий взгляд матери и садиться за учебники, потому что быть содержанкой Феликса он не хочет и не будет. Домой он опасался возвращаться ещё и по той причине, что каждый раз ждал неприятного откровенного разговора, к которому был не готов, да и никогда готов не будет. Но его чудесная мама вопросов не задавала, видя, что ее сын здоров, сыт и доволен жизнью. Возможно, тут где-то похлопотал Минхо и убедил родителей в том, что с их младшим всё в порядке, да и им же лучше — меньше шума и еды больше достаётся.       Хёнджин был ему за это благодарен, пусть и терпеть не мог его самодовольное лицо, когда старший показательно морщился, потирая шею в засосах. Он-то прекрасно знал ситуацию младшего брата в сексуальном аспекте его потрясающих отношений. А дело в том, что Феликс готов был целовать Хёнджина каждую секунду своего свободного времени, обнимать, гладить по волосам, находиться рядом, но ничего, переходящего за рамки «невинно» себе не позволял. Попросил только, чтобы младший потерпел до выпуска, когда их уже не будут связывать отношения учитель-ученик. Хёнджин изначально посчитал, что это бред, ведь они, на секундочку, встречаются и на 95% живут вместе, так причём тут это условие? Но вслух ничего не сказал, убедив себя в том, что он уважает желание Феликса больше, чем своё праведное возмущение.       Хёнджин правда надеялся, что продержится. Он же все свои годы без секса жил? Жил. И вроде нормально так жил. Но все эти годы под боком не было невероятно красивого, милого и сексуального учителя литературы с этими его почти нелепыми фиолетовыми волосами. Сначала он стеснялся показывать старшему свои реакции на него, которые молодой организм выдавал на малейшее действие и прикосновение со стороны Ли. Но, в конце концов, преисполнился настолько, что стал возвещать его об этом. Прям словами «у меня проблема» и демонстрацией бугорка на штанах, после чего угрюмо плелся в ванну, надеясь, что таким образом железобетонные принципы Феликса рухнут под тяжестью совести.       Не работало. У Ли Феликса не было совести. И именно это побудило уставшего от вечного возбуждения Хёнджина попытаться извести его. Он использовал старшего вместо стула бесчисленное количество раз, также чувствуя чужую эрекцию, с которой Ликс все равно уходил справляться самостоятельно. Хёнджин ходил полуголый, прекрасно зная цену своему подкаченному телу. И, в конце концов, громко стонал в душе, когда доводил себя до пика. Ни-че-го. Но Хёнджин не из тех, кто будет так просто сдаваться. И ему теперь уже абсолютно всё равно, что думает по этому поводу Феликс.

***

      Феликс откатился на стуле и с отчаянным выдохом принялся за попытки встать. Колени на этот трюк издали опасный скрип и хрустнули, а поясница, казалось, заржавела за то время, что он сидел за проверкой работ.       Сразу видно, что прожил четверть века.       Он часто терялся во времени и оставался допоздна, а сейчас ещё удлинившийся световой день и разряженный телефон сделали своё дело, поэтому Феликс, как истинный трудоголик, потерялся в своей работе.       Желудок издавал звуки, похожие на предсмертную агонию, и Ли вспомнил, что за последние сутки съел крайне мало. Утром он еду не воспринимает ни в каком её проявлении, а на протяжении дня выбивает время только для каких-то батончиков. Он, черт побери, ненавидит всех этих детей, которые копят долги и решают убить их все сразу (и самого Феликса в том числе) в самом конце семестра.       В дверь неожиданно постучали. Феликс метнул туда взгляд, искренне недоумевая, кто мог бы быть здесь в такой поздний — как предполагал Ли — час. В дверном проёме показалась освещённая мягким закатным светом высокая фигура Хёнджина, который шмыгнул в кабинет через едва приоткрытую дверь, будто бы пытаясь быть как можно более незаметным. Он не повернулся к Ли, наоборот, не поднимая глаз, шарил рукой по карманам черных шорт и чем-то звенел.       «Зачем он закрывает дверь на ключ?» — вскидывает брови Феликс, искренне удивлённый загадочностью своего парня сегодня. Хван громко выдыхает, когда заканчивает борьбу с замком, и оставляет ключи в замочной скважине.       Кажется, несколько секунд он даже не дышит, когда встречается взглядом с Феликсом. Ли видит, как тяжело поднимается грудь Хёнджина, когда он глубоко втягивает воздух, и как резко она опускается, когда он выдыхает, успокаивается и, наконец, дарит ему приветственную нежную улыбку… выглядя при этом таким влюблённым, что Ли не может поверить, что этот тёплый взгляд из всех живущих на этой планете семи миллиардов адресован только ему.       Рядом с Хёнджином Феликс не может дышать. Кажется, стоит ему показаться поблизости — и воздух наполняется миллионами крохотных электрических зарядов, которые с живительным кислородом проникают внутрь и медленно уничтожают, иногда отдаваясь покалываниями в области сердца и на кончиках пальцев. Если так можно умереть, то у Феликса будет самая лучшая смерть.        Ли пытается заставить себя перестать любоваться Хёнджином прямо сейчас. Бог определенно постарался, создавая свое лучшее творение, которое медленно движется к нему, отзеркаливая зачарованный взгляд своего хёна. Он окидывает взглядом фигуру Хвана целиком, которую поочередно ласкали объятьями солнечные лучи, просачивающиеся из-за неплотно прикрытых жалюзи. Боги, как же тяжело смотреть на его стройные ноги с острыми коленочками, гладкую золотистую кожу и тонкие изящные щиколотки. Почему-то у Феликса появляется странное желание повесить на них тонкие звенящие браслеты. И каждое его движение сопровождалось бы лёгким перезвоном. Ах, если бы он танцевал…       Когда Феликс смотрит на Хёнджина, то думает, что в нём точно умер поэт. Юношу хотелось…восхвалять. — Привет, хён, — отчего-то шёпотом говорит Хёнджин. — Твой телефон был выключен. Я и подумал, что ты здесь. — Пришел вытаскивать меня отсюда? — Феликс незамедлительно притягивает Джини к себе за талию и тот оказывается между его разведенных ног, упираясь коленками в обивку стула. Старший с усталым выдохом прислоняется головой к его животу, млея от того, как руки Хёнджина тут же принялись перебирать выцветшие фиолетовые пряди, гладить и слегка массировать кожу головы. Определенно, это то, в чем Феликс так нуждался на закате изнурительного дня. — Ну для начала я принес тебе еды, — тихо смеётся Хёнджин. — Ты ангел, — бубнит Ли куда-то в рубашку младшему. Феликс готов уснуть прям в такой позе, убаюканный теплом хёнджинова тела и укутанный родным запахом. Но Джинни, видимо, другого мнения. Он аккуратно отлепляет полусонного учителя от себя и двигается к рюкзаку, который оказался небрежно брошенным на первой парте. Он копошится как-то очень долго. Феликс отводит взгляд от спины Хвана на тетради. Ну так, на всякий случай. Он слишком устал, чтобы контролировать направление своего взгляда. — Хёнджин, — неожиданно строго окликает его Ли, — почему ты не рассказал своё домашнее задание? Младший напряженно замирает на мгновение, а потом смеётся легко и беззаботно, да так открыто, что Ликс в удивлении приподнимает брови. — Я был немного занят и…не успел. Сложно оценить точный оттенок его интонации. Даже сам Ли не смог понять, была ли она извиняющейся, игривой или бросала ему вызов. А это всё потому, что он до сих пор мог видеть только спину своего ученика. — Да? И чем ты занимался? Прошлый вечер Хёнджина для Феликса и правда был загадкой, ибо младший пропал на большое количество времени, затем извинился, прислал целую поэму из эмодзи сердечек и пожелал спокойной ночи. Хван обернулся к нему и облокотился задницей об парту. По его игривому взгляду Феликс, наконец, понял, что сегодняшний вечер идёт по его чёткому сценарию. — Хм, как бы получше тебе сказать об этом, — с видом напускной задумчивости спросил Хёнджин у потолка, а потом поднял вверх указательный палец, будто бы его осенило. — «Я чашу страсти осушил Всю до последнего глотка», — прошептал он и плавно оттолкнулся от края парты. Феликс успел подумать только паникующее «о нет». И, очевидно, Хван придавал какое-то свое значение этим строкам, которое Феликс, к своему стыду, смог понять. — «Она, как пунш из коньяка, Нас горячит, лишая сил» — заканчивает он шепотом в ухо, пока поудобнее устраивается на его коленях. И Феликсу никогда не было так некомфортно от чрезмерной близости его задницы к своей ширинке.       Но тем не менее Ли почти железный человек (не тот, который Тони Старк, а тот, у которого нервы из железных волокон), поэтому он всё-таки с одним глотком воздуха берёт себя в руки и смотрит прямо в хитрющие раскосые глаза Хёнджина. — Гейне? Так ты, маленький засранец, всё-таки выучил домашний материал? Давай, расскажи мне ещё кого-нибудь из современников Гёте и самого Гёте, и, может быть, я уберу плохую оценку. — Я рассказывал не домашнее задание, а говорил про то, чем занимался вчера вечером, учитель Ли, — ёрзает на его коленях Хёнджин. И Феликс инстинктивно касается рукой его поясницы, чтобы, не дай бог, не свалился. И черт, это была ошибка. — И что тебе мешает рассказать? Ты обижен на меня? — он старается держать тон учительски-нейтральным и не комкать ткань рубашки на спине Хвана, которая совсем не скрывает тепла, исходящего от его тела. — Я не хочу? — посмеялся он, упрямо складывая руки на груди. Тяжёлый выдох. Феликс его не понимает.       Но тут Хёнджин ведёт вперед-назад бедрами, и все, что остаётся бедному Ликсу — тяжело прикрыть веки. Как же плохо…       Он стойко (как он себя уверял) выдерживал провокации младшего всё время их отношений, но сейчас его выдержка трещит по швам и летит в Тартарары. Он прекрасно понимает, что Хёнджин — подросток, для которого эта часть отношений сейчас очень важна. Но, черт побери, Ли же просил потерпеть до выпускного! — Сегодня такой жаркий день, м? — ловко расстегивая пуговицы на белой рубашке учителя, мурлычет Джин. — Я не намекаю, но мне тоже немного жарко. — Хёнджин, — выдыхает учитель и накрывает его руку своей, останавливая. Младший только хмыкает и целует Ли, сначала нежно и трепетно, будто бы боясь спугнуть, а потом, сбросив все маски, накидывается на него жадно, притягивая к себе настолько близко, что малейшим частицам воздуха нет места между их телами.       Все попытки отстраниться Хёнджин стоически игнорировал и прерывал на корню, притягивая Феликса обратно за волосы. Он цеплялся за него грубо и даже в какой-то степени отчаянно, ибо был на той стадии голода, на которой хотелось жалостливо скулить и умолять. А Ли Феликс — очень жестокий человек, совершенно глухой ко всевозможным мольбам. Но если Магомед не идёт к горе…       Благо, Хван задницей чувствовал, что все его старания не напрасны. Он снова издевательски делает волну бедрами, и Феликса прошибает волна дрожи. — Джини, что ты делаешь? — кладет старший руку на влажные припухшие губы напротив. — А ты не понимаешь? В данный момент я пытаюсь возбудить тебя до такой степени, чтобы единственной мыслью в твоей голове было одно лишь желание трахнуть меня прямо здесь, — доверительно шепчет на ухо младший тоном киношных злодеев. — Сейчас я желаю только помыть с мылом твой грязный рот, — Ли откидывает голову на спинку кресла, пребывая в странных чувствах от настолько откровенных слов. — Своему грязному рту я найду применение получше. А ты в это время только посмей дернуться, — соскальзывая с колен, угрожающе тыкнул он в грудь Феликса. Но тот, кажется, уже совсем не собирался сопротивляться, потеряв остатки сил и терпения.       Кто сказал, что все это время от желания сгорал только младший?       Хёнджин задумчиво скользит рукой от колена выше к бедру, легко сжимает напряжённые мышцы, совсем не осознавая, каким возбуждающим выглядит именно в этот момент: растрёпанный, тяжело дышащий с перевернувшейся рубашкой. Но что хуже — губы, покрытые блестящей тонкой пленкой слюны, распухшие и даже почти кровоточащие. Феликс готов поклясться, что, если сейчас младший прикусит губу, то точно выступит алая капелька крови. Но он лишь быстро облизал их, бросил на Феликса быстрый взгляд снизу вверх и потянулся… — Что ты делаешь? — останавливает его руки Ли, для пущей безопасности прижимая их к своим бёдрам. Ибо он сомневается в своей власти над этими ладонями размера XL. — Сижу на коленях в непосредственной близости от твоего члена. Ну это так, если ты не заметил, — язвит Хван в ответ, елозя голыми коленями по полу. Феликс морщится. Больно, наверное. — Я заметил, спасибо. Тебе тут быть не положено. Вставай, твои колени будут болеть, — учитель ласково заправляет за ухо выбившуюся длинную прядь, надеясь нежностью немного сбить спесь с Хёнджина.       Не сработало. Определенно.       Хёнджин перехватывает его запястье и тянет на себя так, что Феликс едва ли не падает со своего кресла. — Я хочу, чтобы у меня болели и колени, и глотка, и задница. Я хочу тебя настолько, что чувствую, как через несколько минут расщеплюсь тут на атомы. Хочу настолько, что готов трахнуться с тобой даже в школе. Нет, блять, особенно в школе. Чтобы сидеть за партой и весь остаток учебного года вспоминать этот момент.       Он практически выплёвывает эти слова в лицо Феликсу, который лишь удивлённо смотрит на него в ответ, шокированный такой злобой и вспыльчивостью. Он понимает, что Хёнджин не шутит, он видит, что Хёнджин нуждается, и, кажется, дальше Феликс не сможет тянуть их невинный букетно-конфетный период. Он достиг точки кипения младшего.       Однако. — Мы с тобой не будем спать в школе, — безапелляционно заявляет Ли, поблескивая стеклами очков. Хван удивлённым этими словами не выглядит. И решимости в его взгляде это не убавляет.       Он вздыхает и одним резким движением снова оказывается слишком близко к лицу Ли, через мгновение уже сминая его губы своими. Феликса ведёт и от его горячих поцелуев, и от больших ладоней на теле, и от мягкого запаха его волос. Там точно есть какие-то феромоны, потому что Феликс едва ли не растекается, позволяя Хенджину исследовать себя беспорядочными прикосновениями. — С тобой только так можно найти общий язык, хён. — Кто бы говорил. Твое домашнее задание…       Рот Феликса закрывает большая ладонь. Надо ли говорить, что старший немного в ахуе от происходящих событий? А руки Хвана, кстати, пахнут мылом.       Видно, что готовился, паршивец.       Хёнджин тем временем успевает одной рукой расстегнуть ремень и пуговицу на брюках, а второй дразняще водить по губам Ли.       Моральные принципы старшего сейчас толщиной примерно с высушенный осенний листик…. Который с треском ломается, стоит только Хёнджину сжать в ладони полувозбужденный член.       К чёрту.       Феликс слегка прикрывает глаза и обхватывает губами длинные тонкие пальцы, согревая мокрым влажным языком чуть прохладную кожу. Хёнджин удовлетворённо облизывается, понимая, что получилось, ему дали этот зелёный свет, неприступная крепость под названием «Феликс Ли» не выдержала столь долгой осады. Младший решает не терять времени — вдруг учитель внезапно одумается! — и склоняется над уже твердой плотью в руках. Алая головка выглядела заманчиво, но Хван хотел, чтобы Ли помучился так же, как и он сам всё это время. Его глаза томно прикрыты, когда он проводит губами длинную, но почти невесомую линию вдоль члена, обдает его горячим дыханием и точечно касается чувствительных мест языком. Поднимает на Феликса хитрый взгляд лишь тогда, когда он возмущённо прикусывает фалангу его пальца.       О, да, Ли Феликс выглядит разбитым и нуждающимся, выглядит таким же, как Хёнджин при каждом одиноком походе в душ. — Казалось, ты был смелее. Или просто поиграться хочешь? — его и без того низкий голос сейчас больше походил на утробный рык.       Хёнджину настолько хорошо от внутреннего удовлетворения, что он прямо сейчас готов либо вознестись, либо низвергнуться. Он столько изводил Ли, не зная, даёт ли это какой-то результат, что сейчас, видя плоды своих стараний, он понимает, что находится в каком-то точно неземном состоянии.       Хёнджин целует головку члена, облизывает ее, крепко обхватывая губами, а затем резко отстраняется. — Учитель может поощрить меня за старания, — томно шепчет он, передавая потерявшемуся в пространстве Феликсу маленький пульт. «Вот поганец», — думает про себя Ликс, устройство забирает, но принципиально ничего не делает, ожидая пока Хёнджин вернётся к своей работе.       Если Хёнджин настолько хочет, то Феликс сделает всё возможное, чтобы извести его.       И Хёнджин возвращается, теперь уже уделяя более интенсивное внимание члену, до которого так долго добирался. Он не спешит заглатывать, прочитав тысячи статей о том, что это не самое главное. Он играется языком, обхватывает губами и создаёт вакуум, то и дело пуская твердый член за щёку, позволяя головке тереться о мягкие влажные стенки и с наслаждением наблюдая за реакцией старшего. Феликс тихо постанывал в ответ на его ласки и — действительно — поощрил Хвана слабой вибрацией в заднице. Он ёрзает на месте, желая увеличить воздействие, но не получается, что побуждает его усерднее работать ртом.       Рука Феликса на его волосах ощущается слишком правильно. Даже когда насаживает младшего глубже на член. Хёнджин повинуется его желанию, несмотря на брызнувшие из глаз слёзы и стекающую по подбородку слюну. Он чувствует себя слишком мокрым и развратным, отсасывая своему учителю прямо в школьном классе, но крупицы стыда исчезают, когда он слышит протяжный стон Феликса на очередном толчке.       Хёнджин стойко подавляет рвотный рефлекс.       А Феликс увеличивает скорость вибрации на его игрушке, и это прямиком отдается и ему тоже, потому как Хван несдержанно стонет с его членом во рту.       Ли сжимает руку в кулак на волосах ученика и оттягивает его. Хёнджин смотрит на него поплывшим взглядом, явно не соображая ничего. В отличие от Феликса. — Довольно, — припечатывает Ли, а взгляд Хвана приобретает зачатки осмысленности, которая тут же сменяется возмущением. Но старший прерывает его быстрее, чем он успевает сформулировать мысль. — Оставайся сидеть, как сидишь. Будем заниматься твоим воспитанием, — хмыкает Феликс, откатываясь от Хёнджина чуть дальше на стуле. Младший, как и приказано, остаётся сидеть на коленях и заинтересованно смотрит на развалившегося Ли. Тот демонстративно медленно поднимает к лицу пульт и разглядывает цифры на нем долгую минуту.       Хёнджин ёрзает. В одежде жарко, шорты давят на промежность, а слабая вибрация в заднице только дразнит, а не ведёт к разрядке. Честно говоря, очень хочется по-шлюшьи повернуться к своему парню спиной и приглашающе выгнуться, выпячивая задницу.       Но Феликс резко жмёт на самый мощный режим и Хёнджин едва ли не падает вперёд себя, вовремя подставив руки. Все, что он мог — смотреть в пол и жалобно скулить от интенсивности вибрации. — Сядь ровно, — строго говорит Феликс. Младший с трудом отрывается, смотрит ему в глаза и послушно держит руки на коленях, чувствуя, как скатываются по лицу капельки пота. Его состояние выдает только рваное дыхание. — Умница, — хвалит его Феликс с ласковой улыбкой. Прям точно так же, когда хвалит учеников за верные ответы на уроке. — А теперь можешь рассказать мне своё домашнее задание. Так уж и быть, Гейне я тебе зачту — ты процитировал.       Хёнджин давится воздухом, не веря, что Феликс действительно сказал это. — Правила прежние, Джинни: ты хорошо учишься, а я в ответ выполняю твои желания.       И Хёнджин принимает правила игры, с силой сжимая пальцы на коленях и игнорируя всхлипы и текущие по щекам слёзы. — «Помню, как она глядела — Помню губы, руки, грудь…», — и ещё один надрывный тихий всхлип — «Сердце помнит — помнит тел….»       Хёнджин прерывается, желая выгнуться так, чтобы вибрация хотя бы немного двигала его к концу. — Хорошо, продолжай, — Феликс вытягивается в кресле, ставя ногу в лакированном ботинке прямо над пахом младшего. Хёнджин сглатывает. Если совсем немного приподняться, то можно получить столь желанное трение. — Либо ты продолжаешь, либо начинаешь сначала, — строго прерывает поток его мыслей Ли.       Хёнджин рвано выдыхает и продолжает говорить, заканчивая строфу.       Но путается в последовательности слов. Всего два слова поменял местами, но… — Заново! — жестоко усмехается Феликс и давит ботинком на промежность. Хёнджин инстинктивно подаётся тазом навстречу. — Я не говорил, что тебе можно двигаться. Рассказывай.       И Хван начинает сначала, тараторя шёпотом, потому что совсем не доверяет своим голосовым связкам, которые сейчас только на скулёж и способны. Вибрация в заднице — тяжело. Невесомое давление на пах от ноги — ещё тяжелее, потому что здесь действительно нужно сдерживать себя.       Хёнджин практически выжимает из себя остатки короткого произведения, которое он сейчас рассказывал дольше, чем учил вчера вечером.       Младший падает лбом куда-то в колено Феликсу, трётся об острую чашечку лбом в поисках ласки и теперь уже практически рыдает навзрыд от слишком сильной стимуляции и невозможности кончить от нее. Феликс успокаивающе зарывается пальцами во взмокшие волосы, а затем сам опускается на колени напротив Хёнджина, чтобы трепетно сцеловывать слезинки с его щёк. — Даже не предполагал, что ты плачешь, когда тебе хорошо, — ласково мурлычет он, потираясь своим носом о нос своего парня. И тот бы покраснел от такой нежности и неловкости, если бы вся кровь не хлынула к месту, которому уделяют слишком мало внимания. — Я тоже, — шмыгнув носом, признается Хван, не переставая мелко подрагивать.       Он любит Феликса и его нежности, но, чёрт побери, не сейчас.       Внезапно вибрация в его заднице резко прекращается, заставляя Хенджина разочарованно хныкать. Это какое-то наказание, верно? Он сегодня уйдет отсюда только после того, как расщепится на молекулы от перевозбуждения? — Как ты там говорил? «Хочу, чтобы у меня болела и глотка, и колени, и задница»? У нас один пункт остался.       Хёнджину не то чтобы нужно повторять дважды. Он всё-таки боялся, что Ликс включит ханжу и прочитает ему нотацию, почему в школе трахаться нельзя, но нет. Он подрывается резко, но тут же сгибается обратно из-за боли в коленях и затекших сводах стоп, благо, старший ловит его и помогает подняться, тут же утягивая в поцелуй. — На тебе много одежды, — высказывает претензию Хван, когда ловит что-то отдалённо похожее на чувство равновесия. — Она не испарится сама, — ехидничает Ли, беспорядочно осыпая солёную шею Хёнджина осторожными поцелуями.       Расстегнуть пуговицы подрагивающими пальцами — испытание для них обоих, но награда стоила каждой уцелевшей пуговицы: первое трепетное, излучающее бесконечную нежность прикосновение к раскаленной коже, тонкая линия касания одними кончиками пальцев и острый лёгкий след от ногтей, оставшийся от желания подразнить, разгорячить ещё больше.       Феликс одной рукой копошится в кармане рюкзака Хенджина, где, как шепнул ученик, находятся нужные им презервативы и смазка, а второй разворачивает возлюбленного к себе спиной и выуживает игрушку из разочарованного младшего. Но таким он остаётся ненадолго, потому как Ли меняет ее на пальцы. Не церемонится, добавляя сразу два. Он уже усёк, что Джин готовился к этому вечеру.       Хёнджин дышит тяжело, укладывая голову на плечо Феликсу, пусть и с последующим осознанием, что это крайне неудобно из-за разницы в росте. Но тем не менее он чувствует холодящее пальцы волнение, которое не уходит даже при столь явном желании. Он доверяет Феликсу. Он любит его. И не мог бы представить себя настолько открытым с кем-либо другим. Никто, кроме него не имел права видеть его таким.       Феликс, кажется, чувствует состояние младшего. — Ты рассказал мне не всё задание, — хрипит он в ухо и в него же шуршит обёрткой презерватива, которую, за неимением доступа ко второй руке, разрывает зубами, тихо отплевываясь. Хёнджин, отвлекаемый уже тремя пальцами в заднице, путается и начинает рассказывать ему Гейне, от которого Феликс его вроде как освободил. Но учитель решает немного поиздеваться, подождать пока младший с трудом почти закончит, чтобы… — Джини, ты должен рассказать мне Шиллера, а не Гейне, — шепчет он ласково, обдавая ухо горячим дыханием и перекатывая между пальцами освободившейся руки сосок.       Хван расстроенно хныкает, но потом сосредотачивается, припоминая, какое именно произведение он учил.       Феликс хитро улыбается, пользуясь тем, что Хёнджин не видит его лица. Он ждёт пока младший начнет говорить: вот он открывает глаза, бессмысленно разглядывая поверхность парты перед собой; вот судорожно набирает в лёгкие побольше воздуха и…       Прямо перед тем, как первое слово слетает с губ, Феликс меняет пальцы на член, плавно, но стремительно, входя сразу наполовину. — «Бог лучеза-а-рный… спустись», — ошалело надрывно проговаривает Хёнджин, скребя ногтями по гладкой поверхности дерева. Поворачивается к Феликсу, не веря, что вот сейчас, наконец-то, его член находится внутри. — Никакого нам бога, Джини, после этого, — умудряется ещё отшучиваться Ли. — Я дам тебе привыкнуть. А ты продолжай говорить. — Ну конечно, легко тебе говорить, не тебя же тут….натянули, — жалуется Хенджин, переплетая свои пальцы с феликсовыми. — Справишься сейчас — в следующий раз махнемся местами, — предлагает ему Ли, кусая мочку уха.       Хван от такого отказаться не может, потому вздыхает и продолжает рассказывать, пытаясь игнорировать кусачие поцелуи, проворные руки и тянущее ощущение в заднице. Желание увидеть Феликса в таком же состоянии намного сильнее всего, что он сейчас испытывает.       Феликс же, прекрасно видя мотивы Хёнджина, принципиально ждёт последней строфы — и входит в него целиком, заставляя юношу задохнуться воздухом и словами. — Заново, — слишком уж довольно приказывает Ли, понимая, что Хёнджин никак не может собрать себя в кучу от слишком разных ощущений: и вроде как больно, и приятно, и непривычно, и хочется ещё. — Если не будешь говорить, я не буду двигаться.       Феликс ставит условие и тут же обхватывает Хенджиновы бёдра, которые двигаются самостоятельно, создавая трение. Он уж понял, что Хван поганец, который не играет по правилам.       Ли звонко ударяет Хёнджина по ягодице честно в чисто дисциплинарных целях. Это воспитательный процесс, он воспитатель.       Однако неожиданно Хёнджин слушается, действительно начиная с самого начала, с этого иронического воззвания к Богу, когда Феликс делает первый мягкий, но выбивающий воздух толчок.       Ли придерживается сверхмедленного щадящего темпа до самого конца декламированного Хваном стихотворения, изводя тем самым их обоих. — Наконец-то, — выдыхает Ли, когда слышит последнее слово, и выскальзывает из нутра Хёнджина, заставляя того возмущённо прохныкать. Он то думал, что теперь….       Что там теперь младший даже не успел подумать, так как Феликс перевернул его лицом к себе, радуясь, что теперь, наконец-то, рот Хёнджина не занят домашним заданием и его можно беспрепятственно целовать. Учитель бормочет ему в губы что-то про «пять в полугодии» и затем более отчётливо просит ухватиться за него ногами.       Он скидывает на пол все эти ебучие тетради, уже просчитывая как будет потом ещё целую декаду заново рассортировывать их по строкам, и кладет на стол Хёнджина, который тут же покрывается мурашками от контраста холодной поверхности и горячей голой спины. — Стол точно выдержит? — задаёт волнующий вопрос Хван. — Ты лучше за себя переживай, — предупреждает его Ли, после чего срывается на быстрый темп, не щадя ни Хёнджина, ни упомянутый стол.       Ему нравилось смотреть на то, как младший выгибается и закидывает голову в ломких стонах, на которые у него уже не было сил. Феликс понимал, что такой первый раз для его парня — слишком, поэтому обхватил горячей ладонью его истекающий естественной смазкой член, двигаясь так же быстро и рвано, чтобы их обоих побыстрее довести до конца.       Им не требуется слишком много быстрых хаотичных фрикций для того, чтобы кончить, потому что оба и без того были на пределе. Хёнджин открывает рот в безмолвном крике и замирает, не дыша и занимаясь пересчитыванием звёздочек на обратной стороне век. Феликс же рычит утробно, в последний раз входя максимально глубоко и двигаясь дальше ужасно медленно, тем самым продлевая удовольствие им обоим.       Он мягко целует недвижные губы Хёнджина и гладит по взмокшим волосам, пока младший приходит в себя. — Знаешь, что до меня дошло? — хрипит Хван первое после звездного оргазма. — Удиви меня, — со смешком отвечает ему Ликс, пересчитывая пышные ресницы на закрытых глазах.       Которые вдруг открываются и серьезно смотрят на него. — Я пророк.       Феликс сразу же понял, о чем он, но виду не подал. — Малыш, я понимаю, первый секс на каждого наносит свой отпечаток, — со знанием дела растолковывает он, но прерывается. Точнее, его прерывает сам младший, положив руку ему на губы. — Да нет же! Я ведь написал тебе это. Тогда, в конспекте. Получается предсказал себе первый секс. — Или я выучил тот текст наизусть и применил твою фантазию на практике. — Я пророк, — безапелляционно заявляет Хёнджин, игнорируя разумные аргументы. — Хорошо, малыш, — решает согласиться с ним Феликс и наклоняется над его подтянутым животом, горячим языком слизывая начинающую остывать сперму. — Что ты делаешь? — лениво интересуется Хван, даже не поднимая головы со стола. — Ужинаю, — коротко возвещает его Ли, получив в ответ вежливое «приятного аппетита» без доли смущения и сарказма. — Надо будет себе ещё что-нибудь такое предсказать, — мечтательно тянет Хёнджин, закидывая руки за голову, будто лежит не на учительском столе, а на шезлонге где-то на Багамах. — Мне сказать не забудь — у меня нет способности видеть будущее.       Хван как-то слишком проворно садится (ох уж этот молодой организм) и обхватывает щеки Феликса одной рукой, смотря смеющимся взглядом прямо в глаза. — Почему же? Ты себе тут кое-что уже предсказал. Можете начинать учить стихотворения и готовить задницу, учитель. Упомянутый учитель предпочитает это проигнорировать, возвращая на свое законное место одежду и собирая вещи. Они идут домой, чтобы долго целоваться и ловить кринж с очередного шедевра кинематографа. Муками совести и изучением поэзии Феликс займётся завтра.