muddy water

Хёнджин редко звонит. Он, в отличии от Феликса, не особенно любит разговоры по телефону и предпочитает писать смс, так что удивительно было увидеть от него три пропущенных вызова. Феликс вышел из душа после тренировки, промакивая влажные волосы полотенцем, и собирался провести вечер за просмотром какой-нибудь глупой дорамы; взял телефон, чтобы заглянуть в список фильмов, заботливо составленный для него как раз Хёнджином, а тут непринятые звонки от друга с интервалом в пару минут. Что-то случилось? Выбирая между ощущениями тревоги и недоумения, Феликс перезвонил. Пара гудков, и на том конце послышалась возня, а затем и голос Хёнджина. — Фе-е-еликс, — проговорил тот, в своей манере растягивая букву «е», переходящую в «и». Ликсу нравилось, когда хён называл его так, и губы невольно растянулись в улыбке. Это было чем-то особенным, принадлежащим только им двоим. — Что такое, Джинни? — усаживаясь на диван, поинтересовался Феликс. Странный шум на том конце настораживал. То ли музыка, то ли разговоры вперемешку со стуком по микрофону мобильного. — Где ты, Фе-е-еликс? — Хёнджин как-то с трудом ворочал языком. Ликс едва ли когда-то видел, чтобы друг пил, но сейчас ему казалось, что тот вусмерть пьян. — Дома, — нахмурился, перебирая левой рукой полотенце на колене. — Что за шум? Ты в порядке? — Я? — переспросил Хёнджин, а затем шумно выдохнул в трубку. — Я — да! Ноченьстал. Парень прожевал последнюю фразу, и Феликсу потребовалось пару мгновений мыслительных процессов, чтобы понять её смысл — Хёнджин очень устал. А ещё ему совсем не показалось — друг нещадно пьян. — Где ты? — пропустив вопросы о том, сколько выпил собеседник, Феликс перешел к делу, поднимаясь с дивана и бросая на него полотенце. Кажется, просмотр дорам отменяется. — Я? — снова переспросил Хёнджин. Он помешкал пару мгновений, за это время Феликс успел открыть шкаф и извлечь оттуда одежду. — Я нлеснице. — На какой лестнице, Джинни? — снова приложив немало усилий, чтобы понять смысл сказанного, уточнил Ликс, натягивая джинсы. — Скажи мне адрес, я приеду и заберу тебя. — Заберешь? — фраза прозвучала по-детски наивно, с такой искренней надеждой, что Феликсу стало даже как-то не по себе. — Тзабрешьмня? — Конечно, заберу, Хёнджин, только скажи, где ты, — наставил Ликс, уже завязывая кроссовки. — Ёнхунстроилвчеринку, — друг забыл шевелить языком в процессе. — Я пил. Феликс с трудом удержался от едкого «Я уже понял» и переспросил, сомневаясь, что правильно расшифровал пьяное наречие друга: — Ёнхун? Ты у него? Хотелось спросить, где шляется этот Ёнхун, но Хёнджин столько вопросов за раз воспринять вряд ли способен. — Нет, — уверенно икнул на том конце. — Янзнаючейтодом. Ликс мысленно заскулил, поднимая лицо к небу в немой мольбе. Позади захлопнулась дверь подъезда. Только спустя пять минут попыток заставить пьяное сознание друга работать, а язык — шевелиться, Феликс смог сдвинуться с места. Он поймал такси, и машина повезла его по названному адресу, хотя парень едва ли был уверен, что он правильный. Хёнджин висел на трубке по приказу Феликса и пытался что-то рассказывать, но получалось у него не слишком складно. Плевать, главное — пусть говорит. Время от времени Ликс интересовался, как себя чувствует друг, и ответ того оставался неизменным — отлично, просто превосходно, восхитительно. Феликс знал, что вот ровно настолько же, насколько Хёнджину сейчас хорошо, завтра ему будет плохо, но озвучивать эту информацию не собирался. Поездка показалась вечной, но к концу уже стал понятен странный диалект, на котором говорил Хёнджин, и даже удалось пару раз усмехнуться его пьяным шуткам. Преодолев несколько препятствий в виде закрытых ворот коттеджа и выясняющих отношения посреди дороги незнакомых участников вечеринки, Ликс добрался до входа. Хёнджин не обманул — он и правда сидел на лестнице. Опершись плечом о перила и с трудом держа у уха телефон, парень тихонько напевал с закрытыми глазами. Белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, видимо, в начале вечера была заправлена в брюки, но сейчас один мятый край торчал наружу. Волосы чуть растрепались. Оценив стереозвук — голос Хёнджина доносился и из динамика телефона, и от самого парня, находящегося в трех метрах, Ликс закончил вызов, убрал телефон в карман, сделал два шага к другу и сел перед ним на корточки. Тот услышал звук завершения вызова из динамика и наполовину обиженно, наполовину удивленно насилу распахнул глаза, нахмурившись, но быстро забыл об обиде, когда заметил Феликса прямо перед собой. — Фе-е-еликс! — парень резко оттолкнулся от перил и едва не покатился по ступенькам, потеряв равновесие, но Ликс успел предотвратить поездку в травмпункт, обхватив тонкое тело и вернув на место. — Тихо, тихо, Джинни, — проговорил, заглядывая в глаза. — Посмотри на меня, — друг выполнил просьбу и поднял тёмный затуманенный взгляд, — что ты пил? Вопрос о том, насколько эта информация была важной, оставался открытым. Гораздо важнее было бы спросить, закусывал ли Хёнджин, однако ответ, кажется, даже озвучивать было необязательно. — Те…килу, — по лицу друга было заметно, что вспомнить столь сложное название ему стоило большого труда. Будь он в детском саду, получил бы за такие старания конфету. — Как себя чувствуешь? — Ликс взял лицо Хёнджина в ладони, продолжая всматриваться в осоловелые глаза. — Тошнит? Тот вместо ответа отрицательно покачал головой, а потом запрокинул её назад, закрывая глаза и поджимая губы в неопределенной эмоции. Руки Феликса упали на тонкие плечи друга. — Фе-е-еликс! Я так рад, что ты приехал, — эту фразу у Хёнджина получилось сказать весьма отчетливо. Ликс почувствовал, как большие ладони хватают его за предплечья и тянут на себя. С трудом удержавшись на полусогнутых, придвинулся ближе. Голова Хёнджина вернулась в нормальное положение, глаза снова распахнулись. Его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Феликса, и в нос ударил запах алкоголя и арбузной жвачки. — Тприехалрдимня? — смотря по-ребячески наивно, спросил Хёнджин, сжимая плечи Ликса. Тот, вопреки ожиданиям, фразу расшифровал быстро. — Да, Джинни, ради тебя, — замер, чувствуя на губах тепло дыхания. Голова друга покачивалась, как у игрушки на капоте машины, а взгляд то и дело терял фокус, но парень был нечеловечески красив. Даже такой пьяный. Румяные щёки в родинках, искусанные губы — последствия его дурацкой привычки постоянно их жевать, острые скулы и эти до ужаса цепкие глаза. Тёмные, как глубины океана, где тут же погибнешь от перепада давления, если опустишься не в батискафе. У Феликса не было батискафа, и он всегда испуганно поднимался на поверхность, едва окунувшись, — чертовски боялся утонуть. Со дня их знакомства. В институте, где Хёнджин всегда появлялся в шумной компании, громко шутил и смеялся своим тёплым и звонким смехом. На совместных классах по вокалу, где их вечно записывали в дуэт, ведь "голоса так хорошо дополняют друг друга". На выступлениях, где Хёнджин всегда был до жути спокойным, а Ликс взволнованно переминался с ноги на ногу, и выглядели они рядом, как непоколебимый слон и шебутная моська. И даже после выпуска, когда Хёнджин собрал себе группу и пригласил Феликса стать участником. Феликс боялся утонуть, умереть там, на дне его взгляда, но отказаться не смог и продолжал плавать в этой мутной воде. А, может, он давно утонул, но боялся себе признаться? И не только себе, но и владельцу океанского дна. Тот всегда был искренним, отзывчивым, прекрасным, но другом. И неустанно повторял: «Ты мой лучший друг, Феликс», «Нет ничего крепче, чем наша дружба», «Ты такой потрясающий друг!». И Феликс с первого дня запрещал себе думать иначе. Да, он лучший, классный, замечательный друг. И что, если от вида счастливой улыбки Хёнджина у него заходится сердце? И что, если запах Хёнджина заставляет мороз бежать по телу? И что, если от его привычки взъерошивать волосы перехватывает дыхание? И что, если от вида обнажённой спины хёна в гримерке после концертов у него стояк. У друзей всегда так, разве нет? Сейчас, когда лицо Хёнджина оказалось так близко, Феликс почувствовал, как глубина затягивает его. И у него не то что батискафа нет — ни одного глотка воздуха в лёгких. Тонкие пальцы сжали плечи сильнее, полные губы приоткрылись и снова сомкнулись, видимо, Хёнджин хотел что-то сказать, но передумал. Феликс прекрасно понимал, что должен отодвинуться, но продолжал беспардонно рассматривать лицо напротив, получая рассеянное блуждание зрачков по собственному в ответ. — У тебя такие красивые веснушки, — медленно, слово за словом проговорил прямо в рот Ликсу Хёнджин, едва не касаясь губами его губ. Тот на пару мгновений забыл, что для поддержания жизнедеятельности нужно дышать, а когда вспомнил, рука Хёнджина уже легла на его щёку. По спине побежали мурашки. Глаза напротив вдруг стали осознанными. Ждать, когда давление от погружения на дно достигнет критической отметки, было глупо, но именно этим и занимался Ликс. Он чувствовал, как его затягивает непроглядная тьма, но впервые не сопротивлялся. Почему? Наверное, смерть перестаёт пугать, когда сталкиваешься с ней лицом к лицу. Хёнджин снова приоткрыл рот, на выдохе обдавая губы Ликса горячим дыханием, и закрыл, касаясь веснушек пальцами. На мгновение Феликс прикрыл глаза, ощущая волну дрожи в теле. Входная дверь распахнулась, заставив вздрогнуть и снова распахнуть веки. Хёнджин мог бы увидеть на радужке оседающий туман, если бы не был настолько пьяным. На улицу вывалилось несколько тел, едва держащихся на ногах. Хёнджин с опоздаем обернулся, когда те уже направились к воротам. Усилием воли отстранившись от друга, Феликс перехватил его под руки и потянул вверх: — Поднимайся, я отвезу тебя домой. — Домой? — обычно привычка пьяных людей переспрашивать раздражала, но из уст Хёнджина это звучало даже мило. — Да, Джинни, домой, — Ликс поставил друга на ноги, закинув его руку на свою шею и крепко обняв его самого за талию. Держался тот в вертикальном положении очень неуверенно, так что Феликсу пришлось буквально тащить его до ворот, а потом и до такси. Прикинув, куда доехать будет быстрее, Феликс назвал таксисту свой адрес. В тепле салона Хёнджин задремал, уронив голову сначала на плечо друга, а потом и на колени. Ликс закусил губу, задумчиво смотря на блондинистый затылок, а потом несмело коснулся его. Он гладил хёна по голове и плечам всю дорогу. В сознании было полно мыслей и пусто одновременно. Когда авто затормозило у подъезда, мягко разбудил. Хёнджин удивительно легко проснулся и даже почти сам выполз из машины в объятия. — Как ты себя чувствуешь? — перехватывая друга поудобнее, поинтересовался Феликс. Тот очень недовольно промычал что-то нечленораздельное, всем весом опираясь на парня, из чего можно было сделать один вывод — ему нужен таз, и как можно скорее. Феликс затащил Хёнджина в подъезд так быстро, как мог, а затем и в лифт. Уже когда двери закрылись, осознал, насколько это плохая идея — ехать в состоянии друга в лифте, но было слишком поздно. Оставалось надеяться, что содержимое желудка Хёнджина доедет до ванной Феликса. Доехало. Едва. Ликс одной рукой держал волосы хёна, а другой — его самого под грудью над унитазом. В этот момент, думалось, Хёнджин пожалел о каждой выпитой стопке. Когда хрупкое тело перестало содрогаться от приступов рвоты, Феликс усадил его спиной к ванне. Одним движением собрав белые волосы, затянул резинкой, смочил полотенце и ласково обтер им бледное лицо. Глаза Хёнджина бегали под подрагивающими прикрытыми веками, губы чуть приоткрыты. Феликс не сдержался и залюбовался, но лишь на мгновение. — Сиди, я принесу воды, — шепнул, поднимаясь, но сомкнувшиеся на штанине пальцы не позволили сделать и шага. — Не уходи, — проговорил одними губами Хёнджин, не открывая глаз. У Феликса почему-то сжалось сердце. — Я вернусь через минуту, — он наклонился и погладил друга по щеке. Вернувшись с водой, Ликс сел рядом с Хёнджином на колени. Тот тяжело дышал и тихо постанывал, неспокойно елозя на месте. — Тошнит? — убрав стакан на раковину, Феликс погладил хёна по голове. Тот слабо кивнул, хмурясь, а после замотал головой, тихо хныча: — Я не хочу. — Я понимаю, Джинни, но нужно. Станет лучше. Парень с самым страдающим видом наклонился к унитазу, тяжело сглотнул. Ликс продолжал гладить его по голове и плечам. — Не могу, — выдохнул спустя пару минут Хёнджин, снова облокачиваясь спиной о ванну. — Попей воды, поможет, — Феликс взял стакан и хотел было протянуть другу, но не был уверен, что тот сможет удержать, так что просто поднёс к пухлым губам, помогая сделать глоток. Помогло, и Хёнджин повторно прочистил желудок, сжимая длинными пальцами руку Феликса. Попустило. Друг сел, запрокинув голову назад, обратно к краю ванны. Ликс снова смочил полотенце и принялся повторно протирать его лицо и шею одной рукой, а другой гладить по животу. — Я, наверное, сейчас ужасно выгляжу, — с трудом выговорил Хёнджин. Феликс гортанно рассмеялся. Только Хван Хёнджин может думать о своём внешнем виде, сидя на полу туалета в горячке. — Нет, — махнул головой Ликс, проводя краем влажного полотенца по идеальной коже. — Ты выглядишь потрясающе, даже скрючившись над унитазом. Хёнджин скептически ухмыльнулся, мол, так я и поверил. Феликс заставил его выпить воды, на этот раз без последствий, и прополоскать рот. Белая рубашка окончательно пришла в негодность: кое-где прилипла к покрытому испариной телу, на воротнике и рукавах остались пятна, пахнущие весьма неприятно. — Тебе нужно переодеться, — проговорил Ликс, положив полотенце в раковину и поднимаясь на ноги. — И лечь. Хёнджин надул губы, как капризный ребенок: — Япртивентбеда? — он снова забыл, что в процессе говорения нужно шевелить языком. — Чего? — переспросил Феликс, нахмурившись. — Я противен тебе? — медленно повторил Хёнджин, разделяя слова длинными паузами, и теперь уже совершенно не был похож на ребенка. Он открыл глаза, хоть и с трудом, и поймал ответный взгляд. — Противен? Феликс опешил. Противен. Какое ужасное слово. Ни один человек в жизни не был Ликсу противен, и уже тем более Хёнджин. Феликс снова сел на колени перед другом, кладя руку на его бедро. — Не говори глупостей, — произнес вкрадчиво. Он смотрел в тёмные глаза, наполненные какой-то странной эмоцией. То ли это была усталость, то ли тоска, а может, просто текила. — Я ничтожный, — роняя голову подбородком на грудь, выдохнул Хёнджин. Эта фраза далась его речевому аппарату нелегко. — Я ноль. Они все правы. — Кто прав? — Феликс резко наполнился злостью, будто в кувшин до краев налили мазут. И желание применить навыки тхэквондо на каждом, кто посмел нести такой бред, стало невыносимым. Хёнджин — никто. Какая чушь! Парень, который всегда оставался в аудитории до ночи, если не мог сыграть этюд или правильно взять нужную ноту. Парень, который на втором курсе танцевал со сломанной ногой и улыбался, потому что не мог подвести группу. Парень, который постоянно вытаскивал друзей из передряг, даже если получал за это по лицу. Парень, который всегда отказывался от помощи, потому что хотел всего добиться сам. Никто. Просто смешно! И какая-то часть сознания понимала, что Хёнджин пьян, и ему положено, вообще-то, загоняться на пустом месте, однако другая его часть знала, что всё совсем не так просто. Синдром самозванца это или просто проблемы с самооценкой, но Хёнджину всегда было сложно принять, что он талантлив. Поэтому он работал на износ. Только так он мог доказать себе, что чего-то стоит. Это Ликс заметил еще на первом курсе. Хёнджин тренировался круглые сутки, если у него что-то не получалось. Отмахивался, когда хвалили, работал усерднее, когда ругали. Хотя, стоит сказать, что ругал себя только он сам. В институте и после. Преподавателям просто не за что было отчитывать — он был идеальным студентом, а поклонники группы после дебюта только и делали, что осыпали комплиментами. Но Хёнджин обращал внимание лишь на обвинения в бездарности и пожелания смерти, которые, как ни крути, то и дело прилетали. На людях парень всегда был самоуверенным и харизматичным, а за закрытой дверью вытирал слёзы обиды и боли. Он слишком серьёзно воспринимал каждое слово, что было послано ему. Феликс до побелевших костяшек злился. Ему хотелось лично разбить нос каждому горе-комментатору. Да, бить людей плохо, но у него чёрный пояс — он будет бить хорошо. Хотелось подойти к Хёнджину и поговорить с ним, поддержать, объяснить, что мир недостоин его, только вот все попытки оказались тщетны. Они с Хёнджином вообще редко говорили серьезно. Тот всегда навеселе, смеётся, шутит, рассказывает забавные истории, но, как только разговор принимает серьёзный оборот, сбегает. Феликс прекрасно понимал, что он просто боится быть слабым, уязвимым. И не понимал, как показать парню, что быть с друзьями искренним во всём, даже в своей боли и проблемах — не слабость. Ответом Хёнджин вопрос друга не удостоил, лишь неопределенно дёрнул плечами. Феликс поднял голову друга за подбородок и заглянул в сонные покрасневшие глаза: — Ты самый потрясающий человек, которого я знаю, Хван Хёнджин, — сказал это очень серьезно. Он правда так думал. — Ты никогда не был ничтожным. Никогда не был и не будешь мне противен. И ты совершенно точно не ноль. Хёнджин слушал, переводя пьяный взгляд с глаз напротив на губы и обратно. Феликс не был уверен, что до друга доходят его слова, поэтому поборол желание начать перечислять все лучшие его качества и загибать пальцы и просто замолчал. — Почему ты это говоришь? — Хёнджин приблизился к лицу Феликса. Он говорил медленно, смазано, устало. — Разве я заслуживаю эти слова? Почему ты так ценишь меня? Феликсу вспомнился недавний концерт. Они играли как никогда хорошо. Зал кричал, что они лучшая рок-группа, что Хёнджин — великолепный солист и потрясающий фронтмен, что их музыка — смысл жить. Хван тогда сел на край сцены, достал IEM и начал говорить с залом. Он рассказывал, как счастлив быть на сцене, петь для зрителей, как он любит их и чувствует их любовь. А потом добавил: «Но я не уверен, что заслуживаю всей этой любви. Я не знаю, почему вы так любите меня. Почему вы так любите меня?» Зал взорвался криками и аплодисментами, а у Феликса разорвалось сердце. Это не было кокетством с аудиторией — Хёнджин правда не знал, за что его можно любить. И то искреннее недоумение в его голосе, когда он произносил эту фразу, отпечаталось на затылочной кости Ликса. Он слышал его и сейчас. Хотелось ничего не говорить — просто прижать друга к груди и долго обнимать, но Феликс знал, что Хёнджину нужно услышать ответ. — Я ценю тебя, потому что никогда не встречал никого лучше, — понизив голос, заговорил и взял лицо хёна в ладони. Тот хмурился в недоумении, но не перебивал. — Ты заслуживаешь больше, чем просто слова. Ты заслуживаешь весь мир, Хёнджин. Каждый раз, когда я приходил утром на базу и видел тебя за столом, спящего, потому что ты работал всю ночь, я думал о том, насколько ты сильный. Удивительный. Когда ты каждый раз отказывался от помощи и справлялся со всем дерьмом сам, я думал, какой же ты чертовски сильный. Хоть и упёртый баран. Когда ты смеялся сквозь боль после травмы. Когда ты шутил, только бы поднять настроение окружающим, хотя сам был не в порядке. Когда соглашался помочь, даже если тебе самому нужна была помощь. В тебе столько силы, столько выдержки, столько таланта. Ты невероятный. И я повторю это завтра, когда ты будешь трезвый, потому что хочу, чтобы ты точно запомнил. Ты потрясающий. «И я люблю тебя», — хотелось добавить. Безумно хотелось. Но почему-то стало дико страшно. Будто одной этой фразой Ликс мог сломать вселенную. А может, стоило? Иногда разрушение равно созидание. Сверхновые, умирая, могут стать нейтронной звездой, в процессе устроив красивый фейерверк. Взгляд Хёнджина вдруг стал таким осознанным, будто парень и не был пьян. В уголках скопилась влага, губы приоткрылись в беззвучном выдохе. — И я люблю тебя, — всё же выпало изо рта Феликса, и уже плевать, что сверхновые, погибая, также могут стать черной дырой. По щеке Хёнджина покатилась слеза. Ликс проглотил ком в горле и нежно стёр мокрую дорожку с кожи. Его взгляд забегал по носу, щекам, губам напротив — куда угодно, лишь бы не смотреть в глаза. Хотя, казалось бы, чего уже бояться, если ты утонул? Ещё одна слеза скользнула на пол. А понял ли Хёнджин, какое «люблю» имел в виду Феликс? Ведь он говорит отнюдь не о дружеских чувствах. Ликс провел большим пальцем по щеке друга, снова собирая соль, и почувствовал, как по собственной тоже покатилась горячая капля. Поднять взгляд. Это ведь так просто. Но сейчас ничто не ощущалось таким сложным. На шею легла тяжёлая рука. Феликс не успел осознать, в какой момент расстояние между их с Хёнджином лицами сократилось до нуля, но очень отчетливо осознал его влажные мягкие губы на своих. Так и не заглянув в мутную воду взгляда напротив, закрыл глаза, чувствуя, как сердце встало сломанными часами в его груди. Хёнджин понял. Он всё понял. Вопрос лишь в том, вспомнит ли он об этом наутро. Плевать. Невесомое, нежное прикосновение бархатных губ с запахом алкоголя — только это сейчас имеет значение. Ликс раскрыл губы навстречу, запуская руки в светлые волосы. Хёнджин сжал его шею, притягивая ближе. Оба не спешили углублять поцелуй. Спокойный, медленный, плавный, даже немного усталый, но такой искренний, он туманил рассудок сильнее любого алкоголя. Плевать, что Хёнджин, возможно, и не вспомнит этого наутро. Плевать, что они сидят на полу туалета. Плевать на кислый привкус на губах. Плевать. Феликс хотел бы, чтобы этот момент остался гравировкой на обратной стороне ребер. Каждый вздох Хёнджина, каждое его касание, каждый миг этого поцелуя. Он так долго хотел этого, хоть и совершенно не надеялся, что оно случится. Обжигающе ладони под воротом толстовки отдались дрожью в теле. Хёнджин нежно блуждал пальцами по шее и плечам, прижимаясь ближе и ближе. Голова закружилась. Ликс путал пальцы в его белых волосах, боясь сделать лишнее неосторожное движение. Только бы не разрушить этот момент. Только бы хён никуда не исчез. Это рождение новой звезды или формируется горизонт событий? Оставив на губах очередной пьяный поцелуй, Хёнджин чуть отстранился, хватая ртом воздух. Ликс резко ощутил странную пустоту. — Феликс, — выдох на грани слышимости в уголок рта. Хёнджин потерся носом о нос Феликса. От этого жеста свело внутренности. — Да, Джинни? — столь же тихо ответил Ликс, продолжая играть с волосами парня. Тот закусил губу и улыбнулся: — Мне нравится…когда ты так меня называешь. Хёнджин уронил голову Ликсу на плечо, утыкаясь носом в шею. Он едва говорил. — Пойдём, ты устал. Пытаясь насилу успокоить обезумевшее сердце, Феликс помог Хёнджину подняться, еще раз умыл и отвел в спальню. Найдя футболку и штаны, переодел и уложил в постель. Хёнджин впал в беспамятство, едва голова коснулась подушки. Таз — рядом с кроватью, воду — на тумбочку, одежду — в корзину. Сев на край постели, Феликс погладил Хёнджина по голове, разделяя спутавшиеся светлые пряди. Друг выглядел таким беззащитным, что хотелось спрятать от всего мира и не показывать. Нельзя. А жаль. А ещё нельзя думать о том, что произошло. Иначе сердце выпадет из груди. Иначе голова расколется надвое. Иначе больше никогда не заснёт. Спустившись на пол, Феликс уронил голову на согнутые колени. Не думать. Невозможно. Губы всё еще горели, как и шея там, где её касались пальцы Хёнджина. Он и подумать не мог, выходя из душа, что этот вечер закончится так. Так…как? Это черная дыра или новая звезда? Чёрт её разбери, но взрыв был что надо.

***

Если Ликс и спал, то не заметил этого. Голова нещадно болела, и неясно, кто пил вчера: он или Хёнджин. Видимо, похмелье передается через поцелуй. Поцелуй. Зачем снова вспомнил? Шея и спина затекли, ведь Феликс так и остался сидеть на полу возле кровати на случай, если Хёнджин проснется ночью. Не проснулся. И даже сейчас, когда часы показывали почти девять утра, спал, как хорёк. Феликс после таких алкогольных приключений обычно просыпался ни свет ни заря и проживал страдания в сознании, поэтому даже немного завидовал хёну. Сквозь боль размяв затёкшие конечности, Ликс принял душ и решил приготовить завтрак. Вряд ли, проснувшись, друг будет способен есть, однако попробовать стоило. Вспомнился день в туре, когда Хёнджин проиграл Минхо желание, и тот загадал ему приготовить ужин. О кулинарных способностях Хвана знали все — они ниже плинтуса. Это, пожалуй, одна из немногих вещей, которая у него получается плохо. Парень долго возился на кухне, периодически роняя нецензурные выражения, а Минхо радостно хихикал в предвкушении фиаско друга. Знал ли он, что Хёнджин заставит его вкусить плоды своих трудов? Если бы знал, улыбался бы не так широко. Как итог: Минхо плевался яичной скорлупой, а Хёнджин снимал это на телефон. Феликс улыбался себе под нос, накрывая на стол, когда из соседней комнаты послышалась возня. Сердце отчего-то пропустило пару ударов. В дверном проёме показалась худая фигура. Домашние штаны Ликса ему были коротковаты, а вот футболка села, как влитая. — Доброе утро, принцесса, — стараясь придать голосу максимальную беззаботность, поприветствовал Феликс. По внешнему виду Хёнджина сказать, что утро доброе, было бы преступлением: волосы слежались набок, глаза ожидаемо опухли. Он схватился за голову: — Доброе, — пробубнил, шаркая по полу к столу, возле которого кружил Ликс. От звука осипшего голоса парня по спине побежали мурашки. Хёнджин приземлился на стул, откинулся на спинку и запрокинул голову, прочищая горло. Феликс поставил перед ним стакан с лекарством от похмелья. Доказательной базы у этой шипучки нет, но сам Ликс предпочитал верить, что она помогает, и пил время от времени после громких посиделок. — Выпей. Станет лучше. — Мне станет лучше, если меня переедет фура, — не открывая глаз, простонал Хёнджин. — Выпей, — повторил Ликс настойчиво. Хёнджин брезгливо сморщился, взяв стакан в руки, пару раз перевел взгляд с Феликса на лекарство и сделал маленький глоток. — На вкус еще хуже, чем на вид, — заключил недовольно. Феликс в ответ лишь ухмыльнулся. Разложив еду и приборы, сел рядом с другом. — Прости, что пришлось нянчиться со мной, — проговорил Хёнджин виновато. — Всё в порядке, — махнул головой Ликс, ковырнув омлет вилкой. — Ты был послушным ребёнком. Хёнджин ухмыльнулся себе под нос и сделал ещё глоток из стакана. Снова сморщился. Актер. — Спасибо, — добавил тише. Феликс, всё это время избегавший зрительного контакта, обратил взгляд на парня. Тот смотрел с каким-то странным вызовом, и от этого сводило под ребрами. — Не за что. Темные глаза с поволокой сна не позволяли отвести взгляд. И Ликс смотрел, ощущая, как по спине поднимается волна мороза. На шее загорелись вчерашние пьяные касания. Помнит или нет? Чёрта с два Феликс станет спрашивать. Сколько они в тишине пялились друг на друга, сказать было сложно, но Ликс не выдержал первым и опустил глаза на тарелку. Есть не хотелось. Хёнджин ещё глотнул из стакана. — В ванной чистое полотенце и одежда, — продолжая издеваться над омлетом, проговорил Феликс. — Новая зубная щётка на раковине. Я написал Минхо, чтобы не спешил на репетицию. К шести, думаю, придёшь в себя. — Спасибо. Ликс кивнул и наконец положил в рот кусок омлета. Тишина зазвенела в ушах. Хёнджин задумчиво смотрел в стену, а потом перевёл взгляд на сидящего напротив: — Повтори. Феликс посмотрел недоумённо: — Чего? — Повтори, — снова произнес парень. — Ты обещал повторить, когда я буду трезвый. Легкие сдавило. Помнит. Подавиться бы сейчас этим проклятым омлетом насмерть. Ликс сглотнул и нервно облизал губы, выдерживая на себе взгляд глубин океана. — Ты потрясающий, — отыграл он невозмутимость. — Удивительный. И заслуживаешь целый мир, Хван Хёнджин. Услышав эти слова, Хёнджин улыбнулся. Делал вид, что совсем не смутился, настойчиво смотря в глаза, но Ликс слишком хорошо его знал. Молчание длилось долго, по ощущениям, примерно пару веков. Феликс повторил не всё, что говорил вчера. И, судя по всему, Хёнджин помнил и ждал, что он продолжит, но слова встали костью в горле. Сердце зашлось. Почему сейчас так трудно говорить? Мысленно Ликс повторил фразу множество раз, но озвучить отчего-то не хватало смелости. — Ладно, ты выиграл, — усмехнулся Хёнджин, будто они всерьёз соревновались, кто кого переглядит или чёрт знает в чём ещё, и спрятал глаза в смущении. Его губы дрогнули в странной эмоции. Разочарование? Он правда ждал этих слов? Феликс почувствовал себя скорее проигравшим. Ему казалось, что глухой звук, с которым мысли бились о стенки черепушки, слышит весь район. Хёнджин залпом допил содержимое стакана. — Это не всё, — выпалил Ликс. Что заставило его выплюнуть эту фразу, сказать было сложно. А ещё совершенно непонятно, как её закончить. Но Хёнджин уже вновь вцепился в него взглядом, так что отступать было некуда. — Ты потрясающий человек. Ты восхитительный. И я люблю тебя. Прозвучало тише, чем планировалось. Хёнджин беззвучно открыл и закрыл рот, не отводя серьёзного и чуть испуганного взгляда от Ликса. Сглотнул и рассеянно попросил: — Скажи ещё раз. — Я люблю тебя, — теперь уже было не важно, сколько раз повторять эти слова. — Люблю. Узел в животе, завязавшийся ещё вчера, наконец распустился, посылая по телу электрические разряды. Пальцы закололо. Феликс ухмыльнулся себе под нос, чувствуя полное спокойствие. Будто эти слова — единственная и самая правильная вещь на свете. Сейчас они ощущались не так, как вчера. Теперь Хёнджин точно ничего не забудет, а значит Феликс теперь навечно погребён под толщей мутной воды. Но от этого осознания было удивительно хорошо. Хёнджин некоторое время сидел, замерев, как фарфоровая кукла на полке, и даже не моргал. Потом нервно махнул головой, поднялся со стула и отправился в ванную, бросив тихое «Хочу в душ». Феликс с трудом сделал вдох. Улыбка стекла с его лица водой из грязной лужи. Как трактовать эту реакцию, он не знал. Как вести себя — тоже. И соврал бы, если бы сказал, что не надеялся на взаимность. Да хоть на какой-то ответ. Получил же многозначительную тишину и горький привкус под языком. Кажется, горизонт событий раскрыл перед Ликсом свои всепоглощающие объятия. Хёнджина не было минут пятнадцать, и за это время Феликс не съел и половины омлета, но зато свой собственный мозг выел до дна. Когда дверь ванной открылась с тихим щелчком, по спине побежали мурашки от осознания, что теперь нужно как-то смотреть в глаза друга и, кажется, делать вид, будто ничего не произошло, однако ни одной дельной идеи по реализации этого гениального плана не было. Что ж, импровизация. Хёнджин прошёл по комнате и снова сел на стул. Остывший завтрак всё смотрел на него с тарелки. Светлые влажные волосы облепили заметно посвежевшее лицо, пуская редкие капли на шею и плечи. Феликс буквально приказал себе не пялиться на намокшую ткань в районе ключиц. — Порядок? — он мастерски изобразил беззаботную вежливость, в привычном жесте поджав губы. Хёнджин избегал взгляда, пялясь в столешницу. Кивнул с согласным мычанием. Воздух наполнился его задумчивостью, слишком осязаемой и тяжёлой. Ликс кивнул тоже и дёрнулся, чтобы подняться и убрать свою тарелку, но неожиданно строгий и серьёзный голос прибил его назад к стулу: — Что ты имел в виду, когда говорил это? После секундной загрузки осознания, о чём говорил друг, саркастичное «Сам как, блять, думаешь?» пронеслось бегущей строкой по сетчатке. Глупый вопрос, если учитывать обстоятельства, о которых Хёнджин точно помнил. Тот поцелуй, что сбил дыхания вчера, слишком красноречивый. Не дружеский. Не невинный. Не спокойный. — То, что сказал, — почти сухо выдал Феликс, рассматривая влажные волосы на макушке Хёнджина. Тот поднял голову, и столкновение с его взглядом оказалось почти смертельным. Прочитать его было невозможно, но почувствовал Ликс сполна — какая-то жуткая тоска и недоумение. Облизав губы, Хёнджин закусил нижнюю и сощурился. Он будто пытался что-то прочитать во взгляде Феликса в ответ. Сомнительная затея — у того сейчас ни одной вменяемой мысли. Захотелось сказать что-то ещё, потому что тишина стала липкой, а гляделки — невыносимыми. Будь у Хёнджина ответные чувства, уже бы сделал что-то, ответил, но молчал, а значит лучше просто оставить эту ситуацию в архиве и никогда к ней не возвращаться. Ну, да, Феликс уже побывал на дне, и теперь придётся кашлять морской тиной и солью, приходя в себя, но…насильно мил не будешь? Так, кажется, говорится. — Тебе…это ни к чему тебя не обязывает, — Ликс всё же поднялся и отвёл взгляд, сгребая приборы со стола, — я просто…хотел это сказать. Он мотнул головой и дёрнул плечами, почти очертив конец разговора, потому что, ну, говорить больше не о чем. Да, это неловко и будет ещё более неловко в дальнейшем. Да, он расстроен и разочарован, потому что надеялся чёрт знает на что вопреки здравому смыслу. Но случившееся не обязано ничего менять в их общении. Ликсу прекрасно удавалось делать вид, что у него нет никаких чувств, прежде. Просто потрясающе получалось подбирать слюни при взгляде на Хёнджина раньше, чем их заметят. Он давно привык к этому образу жизни, так что поддерживать его дальше труда не составит. Ну, может, чуть-чуть усложнит положение то, что Хёнджин знает, однако ничего фатального. Феликс прошлёпал к раковине и опустил посуду на дно с грохотом, чувствуя на спине взгляд. Потом снова метнулся к столу, рыская глазами, что бы ещё такого убрать. Рука на автомате потянулась к почти пустому стакану антипохмельной шипучки, чтобы отправить в раковину и его, но Хёнджин уцепился за запястье. — Ты меня любишь — зачем? У Феликса в голове зазвенел оркестровый треугольник, и ёмкое «Что значит, зачем, блять?» закрутилось где-то на корне языка. Вместе с растворенной горечью принятого отвержения. — Почему меня? — Хёнджин нахмурился, глядя недоверчиво, уязвленно. Так смотрят на подошедшего человека дикие звери, попавшие в капкан, не знающие: охотник или спаситель? Феликс осел на стул. Раненые глаза Хёнджина заставили забыть о собственном горе, что уже плескалось где-то в горле. Ликс захлебывается, но хватило сил на предсмертный хрип: — Не «почему», не «зачем». Просто. У Хёнджина в слишком трезвых глазах заворочалось что-то, что Феликс не способен разглядеть — его собственные застлала муть. Теперь, на дне, среди взволнованного песка он ориентируется только на ощупь. Поддается своей наивности, чувствуя, будто нечто, похожее на слабый, обманчивый блеск жемчужины, дает ему надежду. Стремясь ухватиться за любую нить, что может вытащить, Феликс проговорил: — Почему ты думаешь, будто мне нужна какая-то причина, чтобы любить тебя? — Не знаю, — Хёнджин нахмурился сильнее на мгновение и отвёл взгляд, кривя губы. — Потому что тебе незачем любить меня за «просто так». Ты говорил там, что я такой и сякой… — он повёл плечом, по-прежнему не смотря в глаза, и усмехнулся невесело: — Это немного похоже на то, что мне пишут фанатки и фанаты иногда. Но это…как-то не вяжется с тем, что ты меня видел, когда я лежал в больнице после перелома, с грязными волосами и в стремной этой рубахе. Ты нянькался со мной, когда я получил по лицу от того придурка…ну, который тебя задирал. Ты знаешь, что я никакой не потрясающий. И нигде не удивительный. Я был мерзким вчера, ты вытирал мне блевотину. У тебя нет никаких причин любить меня. Феликс держал свое лицо ладонями — оно норовило поплыть. Его глаза от затопления не могло сдержать ничего. Он сглотнул соленое во рту, чтобы хрипло сказать: — Нет, не правда. У меня есть примерно миллион причин любить тебя, Хёнджин. Чем дольше мы знакомы, чем больше я вижу, где ты не являешься идеалом, тем больше у меня появляется причин любить тебя. Хёнджин тяжело опустился лбом на столешницу, словно сдулся надувным кругом, устав бороться с волнами. Феликсу уже не было страшно. После смерти дышать необязательно и выбирать слова тоже. — И, мне кажется, если даже все мои причины окажутся неправдой, когда я узнаю тебя еще лучше…этого не будет достаточно, чтобы я бросил дурную привычку захлебываться в любви к тебе. Феликс поджал губы, глядя в белую макушку, вздрогнувшую от последних прозвучавших слов. Что он сейчас сделал? Привязал себя за шею к каменной глыбе и бросил её в океан? Да, но едва ли он мог сделать хуже, чем уже было. От самоуничижения его остановила дрожь плечей Хёнджина. Футболка Феликса на них подрагивала. — Хёнджин? — Ликс быстро встал и обошёл стол. Желание обвить хёна руками вытеснило из его лёгких воздух вместе с остатками воды. Феликс приблизился и вдруг остановился в полушаге от сгорбившейся фигуры. — Хёнджин, я могу тебя обнять? — тон блёклый, неуверенный. Хёнджин немного приподнялся, за белой завесой волос Феликс не мог видеть его глаз. — Почему ты думаешь, что не можешь? — просипел он. Феликс опустил взгляд: — Вдруг теперь я противен тебе? Хёнджин заметно вздрогнул и поднял лицо. Красноватое, влажное, с прилипшими к щеке волосами. Феликс находил его удивительно красивым. Взгляд, который Хёнджин поднял на него, потерянный и недоуменный, Феликс знал, что запомнит надолго. Хёнджин шмыгнул носом и схватил Ликса за предплечье: — Не говори глупостей, — притянув его за руку, он нашел второй рукой его бок и усадил на свои колени, тут же прижимаясь лицом к плечу. — Ты лучший человек, которого я знаю. Феликс ощущал, как влага просачивается сквозь ткань его пижамы, отпечатывается на плече. Чувствовал, как отпечатываются в памяти навсегда слова Хёнджина, а сквозь плотно сжатые ресницы просачивается горячая, соленая, его глупая влюблённость. Кривящимся ртом он ткнулся в плечо хёна, отпуская себя, разрешая любви затопить эту комнату.