Пятнадцать часов до нашей смерти

      Номер Феликса – четыре-три-восемь-шесть. Именно так – четыре цифры через дефис. У каждого жителя Города есть свой уникальный номер, по которому к нему обращаются на работе и при иных социальных контактах. Только некоторой категории людей разрешено называть друг друга по имени, – например, тем, кто работает вместе больше полугода. При желании, можно перейти к имени раньше, спросив разрешения, но только если вы остались наедине. Заводить близких друзей запрещено Правилами, как и вступать с кем-то в интимные отношения. Новые люди появлялись исключительно из так называемых «инкубаторов», естественным путём никто давно не рожал. Все эти меры стали необходимы в будущем для того, чтобы избежать перенаселения, жёсткий контроль удерживал людей от бунтов и неразумных поступков. Всё, что разрешалось – работать во благо Общества. Общение не более часа в день, досуг в виде облагораживания территории, прогулки по городу и чтение местных газет. На этом всё. Те, кто был не согласен с Режимом лишались всего – без суда и следствия. Такова цена Жизни, такова цена Порядка. – А сегодня десерта тоже не будет? – Феликс робко похлопал длинными ресницами и улыбнулся надсмотрщику, который подсчитывал количество порций еды. Тот отвечал за дисциплину во время обеденного перерыва. – Номер четыре-три-восемь-шесть! Встать! – Неужели он снова за старое? – тихо бормочет про себя сосед Феликса, закатывая глаза. – Сколько тебе лет? Отвечай! – голос мужчины был неприятным и скрипучим, а разговаривал он исключительно на повышенных тонах, потому что не умел по-другому. – Двадцать три, сэр, – Феликс смотрел прямо перед собой в одну точку, заранее готовясь к очередному выговору. – И как часто ты получаешь десерты? – пара черных глаз сверлила юношу, пронзая насквозь. – Раз в месяц, сэр! – отрапортовал Феликс. – Тогда почему ты продолжаешь задавать один и тот же вопрос? Разве хоть что-то изменилось за эти двадцать три года? – надсмотрщик подходит вплотную к Феликсу, – так, что тот чувствует его неровное дыхание на своих веснушчатых щеках. – Никак нет, сэр! Но я не теряю надежды. – Молчать! – громоздкий кулак с грохотом опускается на стол, заставляя ложки подпрыгнуть на месте, а супы выйти из своих тарелочных берегов. – Я напоминаю всем ещё раз, – исключить из своего лексикона такие слова, как: надежда, любовь, сострадание, свобода, и так далее! Считайте, что это ругательства, они оскверняют нашу речь, запуская в сознание яд, неспособность здраво и беспристрастно мыслить. Дав волю чувствам, вы теряете человеческий облик, становясь простыми животными, недостойными работать во благо Общества. А ты, номер четыре-три-восемь-шесть, – надсмотрщик чешет жидкую бородку, щуря масляные глаза. – Получаешь наказание. Полгода без десертов.       Кто или что заставили Феликса нервно прыснуть от смеха, – он не знал, но это стоило ему трёх дней в больничной койке после. – Десять ударов плетью. Напросился, гадёныш! И чтобы остальным неповадно было, все поняли?! – Ты в своём уме?! – Минхо едва поспевал за юношей, что уносил ноги прочь из столовой. Обеденный перерыв кончился и у них оставалось десять минут до начала рабочей смены. – Только твоих нотаций мне ещё не хватало, номер девять-семь-один-один, – Феликс поправлял коричневый галстук с брошью маленькой печатной машинки, которая символизировала его род деятельности – он был редактором местной газеты. Одним из лучших редакторов, к слову. – Стоил ли вопрос о десерте десяти ударов плетью? Ты понимаешь, что можешь вообще не очнуться после такого? Тебя же не пороли ни разу, а я знаю, о чём говорю!       Минхо получал наказание трижды – и все три раза за связь с одним из работников. Никто так и не сумел узнать, чем именно они занимались наедине, но порку устраивали обоим. Только Минхо получал больше ударов, так как был старше. В конечном счёте второго парня перевели в другой регион. Во всяком случае, – так было написано в ежемесячном отчёте так называемого «прибытия и убытия кадров», статистикой которых и занимался Минхо. – А я, может, хочу, чтобы все видели, что за простой вопрос здесь можно получить наказание, – шепчет Феликс. – Может, мне не нравится всё это. – Не говори так, – Минхо аккуратно берёт парня за острый локоть, притягивая к себе. Ты произнёс запрещённое слово, чем разозлил надсмотрщика. Тебе стоит быть осторожнее и следить за языком. А еще за тем, – он прикладывает палец к виску, постукивая им. – Что здесь. – Ты стал таким занудой после того, как они промыли тебе мозги! – выплёвывает Феликс. – Зато я прекрасно помню, как ты сбегал из общежития ночью по самодельным верёвкам из простыней, как загорались твои глаза при одном упоминании Хана… – Никогда. Больше никогда не произноси его имя. Ты меня понял? – Минхо шипит, а его зрачки сужаются до маленьких точек, демонстрируя всю красоту янтарных радужек.       Первый сигнал, доносящийся из динамиков, призывает сотрудников направиться к своим рабочим местам. Второй – подготовить аппаратуру и всё необходимое. Третий – приступить к работе.       Феликс редактирует очередную неинтересную статью о том, сколько деревьев было высажено на выходных, сколько стен было покрашено в унылый серый, сколько новых сотрудников принято на работу. Достижения Общества и коллективной работы, процветание, успех, светлое будущее!       Бла-бла-бла.       Феликс не верит во всё это. С каждым днём его тошнит всё больше от серости и однообразия, от одинаковых фонарей на каждой улице и телефонных будок, из которых позвонить можно только в социальные службы. Потому что звонить больше некому. Люди общаются только во время коллективной работы, и день настроен таким образом, чтобы по приходу домой оставалось только лечь спать. Иногда казалось, что кто-то подкрутил солнце, потому что садилось оно всегда в одно и то же время каждый день – в восемь вечера. Было ли оно вообще настоящим? Хоть что-то в этом месте было настоящим? – Номер четыре-три-восемь-шесть? – высокая женщина в очках перекинулась через перегородку у рабочего стола Феликса, чем напугала его. – Дорабатывайте свою смену, после пройдите в холл на первом этаже, – там вас будут ожидать. – Для… чего? – Феликс сглатывает слюну, почему-то он не ожидал, что всё случится прямо сегодня. – Вас отвезут в Департамент коррекции поведения. Не переживайте, щедрое руководство предоставляет Вам целых три дня отдыха после этого! – женщина улыбается, обнажая желтые длинные зубы. – Всего хорошего!       До конца смены Феликс был рассеянным и несобранным. Мозг свербел изнутри, словно в нем поселился рой пчёл.       Сильно ли они бьют? Точно ли десять раз? Разденут ли полностью? – Пройдёмте, – серолиций мужчина жестом пригласил Феликса в служебный автомобиль, когда он на ватных ногах спустился по мраморной лестнице на первый этаж.       Всё здесь было холодным и чужим. Хотя, место работы Феликса даже немного ему нравилось, – здесь архитекторы добавили в ступеньки немного розового мрамора, что делало прогулку от общежития до рабочего места немного веселее, чем всё остальное. Как-то раз Феликс присел на одну из ступенек во время обеденного перерыва, прильнув к холодному мрамору ладонями. В этом месте пишется история. А именно – ежедневные выпуски газет, которые не содержат абсолютно ничего важного или нового. Мрамор приятно обжигал пальцы, он был хорошо отполирован за два десятилетия хождения по нему. Феликс разглядывал свои пальцы, которые почти сливались с мрамором. Он отметил про себя, что ему нравится этот цвет. Что его глазам приятно на это смотреть. Тогда он вспомнил слово «красота», и долго смаковал его, не произнося вслух. Он никогда не говорил этого слова ни одной живой душе. – Номер четыре-три-восемь-шесть! Не мешкайте, – в спину толкались чужие руки, призывая поторопиться.       Тюрем в Городе не существовало – Правительство не видело смысла обеспечивать и кормить преступников. От них просто избавлялись, не оставляя никаких следов. Но этот департамент, наверняка, был бывшей тюрьмой. Колючая проволока, забор по всему периметру и железные ворота отталкивали одним только видом, и Феликс поёжился, когда они въехали на территорию.       Как Феликс и думал, – его раздели без лишних прелюдий, вещи велели сложить в картонную коробку с его номером, а затем окатили ледяной водой из шланга. Сначала он задыхался от холода и нехватки кислорода, затем упал на одно колено, потому что пальцы на ногах сводило от судорог. Надзиратели в этом департаменте были не иначе, как мертвецами – их лица буквально не выражали никаких эмоций. – Номер четыре-три-восемь-шесть, Вы осознаете, в чём Ваша вина? – председатель комиссии всей этой вакханалии поправил очки на носу и внимательно сканировал взглядом мокрого раздетого юношу. – Я… кажется, я разозлил надсмотрщика в столовой, – выдавил из себя Феликс, растягивая в вымученной улыбке пухлые губы. – И чем же? – Сказал запрещенное слово, – Феликс прикрывал ладошками причинное место, а его спина покрылась мурашками от холода. – Я просмотрел Ваше дело, – председатель придвинул очки ближе к переносице. – Один из лучших редакторов позволил себе такую оплошность… – он покачал головой. – Так как это Ваше первое, и надеюсь, последнее наказание, я сократил количество ударов до пяти. Заседание объявляю закрытым! Приступить к исполнению.       Легче не стало, Феликса всё ещё собирались пороть, и не какими-то там розгами, а настоящим кожаным массивным хлыстом.       Боль – такое же чувство, как и все остальные. Оно пройдёт, нужно просто потерпеть – настраивал себя Феликс.       Он зажал моток ниток в зубах и вдохнул полные легкие воздуха, пока мужчина, чьё лицо скрывалось за маской, подошёл ближе, натягивая в руках хлыст.       На первом ударе Феликс подумал: терпимо. На втором, – что удары по уже имеющейся ране даются тяжелее и ощутимее. Поэтому каждый последующий разносился громом в голове, спина пылала от боли и кровоподтеков, на которых уже выступила алая роса. Каких-то пять ударов, а он уже без сознания.       Слабак – последнее, что всплыло в голове Феликса.

***

      Яркое солнце освещает больничную палату. После пробуждения Феликс чувствует небывалую легкость в теле, он садится на белоснежной койке и осматривается вокруг. Ни души. Тогда он встает на ноги, но не чувствует их, – тело парит в невесомости, словно в полете. Пустой лазарет пронзают десятки солнечных лучей. Где-то вдалеке Феликс слышит пение птиц и мягкий голос, что льется подобно речке из молока и мёда. Феликс плывет по пустым коридорам, его больничная роба ниже колена развевается на легком ветру. Оказавшись у окна, что ведет во внутренний садик, Феликс застывает. Он замечает юношу, который поёт, прикрыв глаза и облокотившись о яблоню с размашистыми ветками. Дерево цветет и источает сладкие ароматы, лепестки плавают в воздухе, заполняя пространство сада. – Мгновенья растают в утреннем свете, – поёт юноша. – И я пойму, что время не может длиться вечно…       Его голос ласкает уши, подобно шелковым тканям. Феликс наблюдает за ним, как завороженный, не в силах оторваться. У юноши светлые волосы, Феликс никогда не видел таких в реальной жизни, потому что это было запрещено – все должны были ходить с одинаковым темно-русым цветом волос. Но этот парень, похоже, был не таким, как все.       Не допев до конца, блондин открыл глаза и поймал на себе заинтересованный взгляд. – Я искал тебя, – беззвучно произнёс он и улыбнулся.

***

      Темнота. В больничной палате тускло, только ветхая настольная лампа освещает пространство. Феликс просыпается со стоном боли, ведь лежать на разодранной спине несколько дней – занятие не из приятных. Открыв глаза, он замечает перед собой Минхо, смотрящего прямо на него уставшим взглядом. – Мне велели забрать тебя, – скучающим тоном докладывает он. – Завтра на работу.       Минхо ничего не говорит, пока они едут к общежитию. Ему было разрешено водить машину только по необходимости, – например, отвезти кого-то куда-то, и как раз сейчас такая необходимость появилась.       Феликс рад, что тот не читает ему нотаций. Он вжимается перебинтованной спиной в кресло и разглядывает одинаковые пейзажи за окном. – Мне кое-что приснилось, пока я был в отключке, – нарушает тишину Феликс. – Мм? – Минхо просто мычит, не отрываясь от дороги. – Там было очень… красиво, – Феликс выдыхает это слово и его глаза наполняются слезами. Он никогда не говорил его вслух, а сейчас почувствовал такое облегчение, словно сбросил с себя многолетний балласт. – Пяти ударов оказалось мало? – Минхо вертит руль одной рукой и не сводит взгляда с дороги. – Нет. Просто… Я не знаю, как назвать это по-другому. Там было цветущее дерево, солнце светило ярче обычного, а еще был парень… – Парень? – видно, как Минхо насторожился и бросил на Феликса обеспокоенный взгляд. – Да, он был не такой как все, – речь Феликса ускоряется, а глаза начинают блестеть. – У него были белые волосы, представляешь!       Минхо бледнеет, но ничего не говорит. – И он пел песню, так красиво… – повторяет запретное слово Феликс. – А еще, он сказал, что искал меня. Странно, правда? – юноша улыбается. – Почему ты молчишь, Минхо? – Никому не рассказывай об этом, Феликс. Это и правда странно… – он нервно чешет затылок и несколько раз с силой моргает. – Кое-что изменилось на работе, пока тебя не было. Увидишь завтра сам.       Феликса не было всего пару дней, но это место стало ему еще более чужеродным, чем раньше. Он прошелся ладонью по рабочему столу, и тот ответил ему неизменным унынием и тоской.       На обеденном перерыве Феликс не задавал больше вопроса о десерте, ведь именно сегодня был «сладкий день», как они его называли между собой. Творожная запеканка и фруктовый густой кисель – все поглощали их с аппетитом, ведь за месяц соскучились по сладкому вкусу и аромату ванили. Только Феликс сидел без десерта и сверлил взглядом пустую медную тарелку. Когда его сосед доел, его место занял кто-то другой – Феликс не поворачивал голову, потому что, честно говоря, ему было всё равно. – Наказали? – спросил медовый голос и внутри Феликса дрогнуло что-то, ведь тот показался ему знакомым. – Да… – всё так же, не поворачивая головы, ответил Феликс, – За слишком длинный язык. – Понимаю, – в голосе слышалась улыбка с прожилками грусти. – Возьми мой, пока надсмотрщик не видит. Я всё равно не люблю запеканки.       Место рядом с Феликсом пустеет слишком быстро, и он решается посмотреть вслед обладателю медового голоса.       Внутри всё холодеет и застывает – Феликс видит светлую макушку, скрывающуюся в толпе. Одним махом он засовывает в рот творог, чтобы никто не заметил, и бросается вдогонку, но поздно – незнакомца и след простыл. – Минхо! – Феликс запыхался, пока искал коллегу. – Ой, то есть, номер девять-семь-один-один, – люди вокруг стали подозрительно коситься в их сторону, когда услышали личное имя, а не номер. – Кто этот новенький с белыми волосами? – Я знал, что ты спросишь. Ничем помочь не могу, прости, – тот выставил вперед ладони, давая ясно понять – ответов не будет.       Феликсу не оставалось ничего другого, кроме как ждать следующего дня, а именно – обеда. Вечером он выискивал светлые волосы в толпе, но так и не нашел. По пути на работу, в холле, в соседних отделах – Феликс жадно впивался в пространство взглядом, но так и не смог найти то, что хотел. Он бы точно заметил его, не пропустил бы, ведь он такой один-единственный, загадочный незнакомец с белыми волосами. Первый человек, который приснился Феликсу и заинтересовал так, что в итоге он не смог сомкнуть ночью глаз.