Мальчик, который разбился о волны

Как-то раз один человек зашёл в комнату с подносом чая, а вышел из нее с чужим танто в плече и окровавленным рукавом. Ситуация была на редкость глупа и нелепа — он всего-то стал свидетелем убийства. В ночную пору, как в опьяняющую пору весеннюю, убийства происходили даже чаще, чем пьяная кража или поедание теней. Только были они не столь прямы и грязны. Убийства, видимые человеком ранее, были неспешны и осторожны. Всем ведомо, что сладкие цветы душат не сразу, поначалу оплетают, как жертву оплетает змея, и лишь затем сваливают с ног, наблюдая со стороны. Здесь же случилось несколько иначе. Жертва рухнула наземь, держась за горло, прямо в объятия холодной темноты, проникающей в каждый угол. Темнота ли вцепилась ей в шею, оставляя точки следов? Убийца ли позволил шалость напоследок? Человек уже не помнил. Зато он помнил, как глаза, полные отчаяния, встречались с глазами мутными и чуть усталыми, но не находили ничего, кроме лёгкого любопытства. Любопытство то было любопытством ребёнка, увидевшего раздавленное чьей-то сандалией насекомое. Убитый был виноват и потому мёртв. Он пах горькими травами, как подобает любому уважающему себя трупу, и тень его ускользала в клыкастую пасть луны. Убийца был прав и потому улыбчив. Давеча совсем он пах сладостью, как и прочие цветы, ныне же испачкался в смерти, и сладость смешалась с ароматом трав.  — Госпожа будет недовольна, если узнает, — так сказал человек, с безразличием рассматривающий тело. Мгновенье, взмах — остриё кинжала вонзилось в плечо, и горячая кровь потекла по недрогнувшей руке. Так ответил убийца. Спустя время человек нашёл убийцу сам. Выцепил взглядом нужную макушку и подошёл уверенно. Тот последовал за ним, заинтересованный, и взглянул с насмешкой на закрывающуюся дверь. — Сестрица помогла Юри-чан сбежать и знает, откуда взялись надписи на деревьях. — Не понимаю, о чём ты, — нескрываемая фальшь сквозила в каждой ноте. — Какие надписи? — Это почерк сестрицы, разве нет? Исправь сего ничтожного слугу. — Почему же ты так решил? Убийца подошёл ближе, безумно сверкая очами, и человек не успел остановить его. Белая вуаль мотнулась из стороны в сторону. Убийца протянул: — Неужто тебе шляпа рассказала?  — И ахнул: — Или вы посадили душу Юри-чан сюда? Как не стыдно! Юри-чан, милая, он тебя не обижает? Мутные глаза смотрели сквозь него, куда-то в стену. — Перестань, — произнёс человек голосом, похожим на шум волн. Убийца прикрыл веки, и на пухлых губах его появилась улыбка. Равнодушная и снисходительная одновременно. — Что ты хочешь от меня, м? Человек низко поклонился. — Сему ничтожному слуге не нужно много. Он лишь хочет знать правду. И о Юри-чан, и о надписи. Ушей остальных сестриц это не коснётся. Убийца надел итимэгаса и задумчиво прикоснулся к подбородку. — А как же ушки нашей сестрицы Рэн и её друга? — Сестрица не сделала ничего дурного. Она баловалась от скуки, не зная о последствиях. Стоит за это её винить? Пышный стан покачнулся на носочках взад-вперёд. Человек посмотрел на тень. Она, становясь всё меньше, съёживалась, пропадала под натиском темноты. Темнота вырвала внутренности его тени и пришила свои, думая, что никто не заметит. Человек заметил. Убийца заметил тоже и хихикнул смущённо, увидевшая, что не нужно видеть. Глянул жалостливо и сказал: — Хорошо, хорошо, слушай. Человек слушал. Тень убийцы росла.

***

— О, Небеса! Отоуто встал, пошатнувшись. Но равновесие не удержал. Ноги своевольничали. Он упал на колени. Поклонился, соприкасаясь лбом с землёй: — Достопочтенные ямабуси, сей ничтожный слуга приветствует вас. Он узнал от сестриц некоторые подробности и уверен, что они будут вам интересны. Без сомнений, это был Саито, что вернулся с Хаяси с подножия Акуты. Отоуто понял по голосу, едва различая лица. Голоса отоуто различал хорошо, лица — не очень. Нет, лица были напротив, с бровями, ртами, не затянутые никакой поволокой иль туманом. Но они, отличные от голосов, представали не звуками, а ощущениями. Их нужно было осмотреть, потрогать. И отоуто это не нравилось. А нравились ему запахи и голоса. Запахи пахли, а голоса звучали. Менялись они нечасто, но порой в голосе, грубом и строгом, чувствовал отоуто сладкий аромат данго. И наоборот. В аромате касивамоти звучал негромко голос дуба, чья листва прежде шептала ветру свои секреты. Случалось это столь редко, что казалось буйным воображением, игрой воспаленного разума. Но и чувствовал то отоуто слегка иной. Итак, ошарашенный Саито уставился на него, и в очах его явственно читался ужас, словно пред ним предстал огромный демон, а не мальчишка в большой шляпе. Хаяси не говорил ничего. Наблюдал, как тонкими струйками стекает кровь. Затем тихо хмыкнул, но не от веселья совсем. Спица, лежащая на траве, и окрашенный алым рукав зелёного кимоно уж точно его не позабавили. Ворона, сделав круг, пикировала на крышу. То ли пронзительный крик её заставил Саито очнуться, то ли сам он совладал с собой, но тотчас ямабуси подскочил к отоуто, поднял его и схватил руку, рассматривая её со всех сторон. А заметив кровавые следы на траве, засуетился ещё сильнее, и в суете своей едва не вывернул отоуто запястье. — Друг мой, что же ты?.. Как же это?.. — А что, не понятно? — хохотнул Хаяси, но в смехе том было что-то нервное. — Рыбёшка захотел попробовать себя на вкус. Просто о-хаси нигде не нашёл и решил, что игла тоже подходит. Ну как? Говорят, рыба нежнее птицы. — Аники! Отоуто поднял и спрятал спицу. Стёр с уголка губ кровь: — Никуман вкуснее. Хаяси прыснул. Саито укоризненно запричитал, а затем обратился к отоуто: — Скорее, друг мой, пойдём в дом, нужно перевязать раны и поменять бинты. — Сей ничтожный слуга не стоит вашего беспокойства, — попытался возразить юноша. — Пойдём-пойдём. — Во взоре Хаяси мелькнуло раздражение, направленное, однако, не на отоуто. — Мы сами решим, чего ты стоишь. Юноша повиновался, но у двери внезапно пошатнулся и рухнул на колени. Ямабуси переглянулись, почти одновременно нахмурились и присели подле. — Ну-ка показывай. Отоуто медлил, но ослушаться не смел и отнял ладонь. Саито приподнял подол и охнул. Отоуто чуть склонил голову набок. Щиколотка его, казалось, превратилась в сплошной синяк. Тёмно-фиолетовое пятно расползалось до самой стопы, соседствуя с пятном обычным, и уходило дальше под грязные бинты. Можно было подумать, что клыки мертвеца оказались слишком сильны. Вот только было одно «но». На ноге красовался след от человеческих зубов. — Что за демон?.. — изумился Хаяси. — Откуда это взялось? — В прошлый раз сего ничтожного слугу укусил мертвец. — И ты молчал?! — Хаяси потёр переносицу. — Я тебя, конечно, поздравляю: ты умрёшь. — Печально, — безразлично отозвался отоуто. Перспектива скорейшей смерти его нисколько не пугала. — Какое буйство эмоций. — Хаяси оказался совсем близко, и, если бы не вуаль, их носы бы соприкоснулись. — Аники, ты уверен? — Саито задумчиво разглядывал отметину на щиколотке. — Нас мертвецы кусали тоже. — Не помню, чтобы Рыбёшка вместе с нами медитировал. — Аники, ты не совсем понимаешь. Даже самая глубокая медитация не избавит от сильной скверны. Если есть пятна, значит, он был заражён давно. — Какой ты умный, — огрызнулся тот. — Не учи меня, и без тебя прекрасно знаю. Заражение могло пройти быстро. Одним богам известно, что за гадость была в «наших друзьях». — Их я друзьями не называл! — возмутился Саито. — Мне кажется, это не похоже на скверну. — Пытаешься успокоить себя, чтобы не сбежать в слезах? Похвально. — Аники, пятна должны быть чёрные. Хаяси возвёл глаза к небу. — Ещё не успели окончательно потемнеть. — Аники, они должны быть немного липкими на ощупь, будто трогаешь слизняка. — Ну потрогай, если хочешь. Может, заражение только началось. — Аники, если бы заражение только началось, пятен бы не было. Это не скверна. Просто признай, что неправ. Хаяси скрипнул зубами. — Хорошо, о великий из великих, умнейший из умнейший, что это? — Я не знаю. — Неудивительно, — победно ухмыльнулся Хаяси. В очах, вечно ехидных, отдающих блеском металла, заплясали искры злого веселья. Будто сам он оставил эту странную метку и радуется теперь, что никто не смог догадаться. — И что же ты предлагаешь делать, о мудрец? — Для начала, — вздохнул Саито, — нужно отнести его в дом. Ежели это действительно скверна, защитный знак её не пропустит. Он потянулся к отоуто, чтобы помочь ему встать, но тот залепетал, что никакой помощи не достоин и поспешил подняться самостоятельно. Попытка успехом не увенчалась, и отоуто опять свалился с ног. Хаяси закатил глаза. Бесцеремонно обхватил его за пояс, закинул руку его себе на плечо. — Сей ничтожный слуга не заслуживает... — Сейчас понесу тебя, как мешок со свёклой, — проворчал Хаяси, — будешь пререкаться. Дом господина Хасимото, окутанный защитой, впустил отоуто безо всяких сомнений. Сумирэ по-прежнему играла, медленно водя кончиками пальцев по струнам. Цувабуки, увидев троицу, уже было хотела что-то сказать, как заметила пятна на кимоно и расплылась в довольном оскале. Танпопо и Ирису сидели вместе, о чём-то перешёптываясь. Тётушка Амико, нашедшая наконец время для себя, пила чай Саито, кривясь от отвращения. Остальные сестрицы тихо переговаривались со старушкой. И только Кику продолжала сверлить окно тоскливым взглядом. Тишина, разрушаемая печальной мелодией и рассказами заблудшей души, воцарилась вновь, стоило Хаяси и отоуто пройти дальше. Неловкая и удивленная, затопила  комнату, заполнила до краёв. Пахла она, как пахнет срезанная осока; звучала, как звучит песнь соловья. Саито улыбался, пытаясь показать, что беспокоиться не о чем, но волнение лишь усиливалось. Безмолвие прервала старушка. — Ох! — воскликнула она. — Муж дочки моей так же с ней познакомился! Она по дороге без чувств упала, а он её точно так же подхватил. Точно так же. Блохой вцепился, блохой! Молодым был, а уже таким бесстыдником, будь он проклят! — И продолжила громогласно ругаться. Тётушка Амико оставила чашку и преградила им путь, по обыкновению уперев руки в бока. — Так, что происходит? Отоуто, что случилось? — Сюкубо не стоит переживать. — Отоуто хотел поклониться, но вовремя вспомнил, что сейчас во  власти Хаяси. — Сей ничтожный слуга по нерасторопности своей споткнулся и подвернул лодыжку. — Тогда откуда кровь? — Он лишь поранился об острый камень и не заслуживает заботы сюкубо. — А с ногами чего это опять? Гляди, как наследил! — Увы, открылись старые раны. Морщинки на сухом, смуглом от солнца лике тётушки чуть разгладились, и, с недоверчивостью поглядывая на невозмутимых ямабуси, она спросила: — Нужно сказать Хасимото-сану? — Что вы, сей ничтожный слуга не смеет просить о подобном достопочтенного господина. — Прошу, когда он вернётся, предупредите, что мы взяли немного снадобий и повязки, — мягко промолвил Саито. И они зашли туда, где тишина и темнота жили бок о бок, почти сплетаясь в одно. Саито распахнул ставни, впуская ветер, что ворвался с заливистым смехом, точно озорной юнец. Ворона влетела следом, вернулась на привычное место и с упрёком каркнула отоуто прямо в ухо, оглушив на миг. Отоуто извинился. Ворона распушила перья, горделиво задрав клюв, но всё же решила быть милосердной и простить глупого человека. Хаяси опустил отоуто на циновку. Развалился напротив, вытянул его ногу на себя, и, пока Саито суетился, сказал: — Начни с конца. — Хорошо. Вот что рассказала ему сестрица. — Что? — Господин попросил начать с конца. Это конец. — Вздумал смеяться надо мной? — Хаяси лукаво выгнул бровь. Отоуто склонился в подобие поклона, сызнова оказавшись с ямабуси почти нос к носу. Ворона каркнула, клюнула в шею, и перебралась в гнёздышко в итимэгаса. — Что вы, как он смеет? Уголки губ Хаяси скрылись в кончиках усов. Ладонь его, уже привычно горячая, провела по худой лодыжке, оглаживая края фиолетового пятна. Обычного на ощупь, отличающегося лишь цветом, растекающегося кляксой пятна. Перста были шершавы от мозолей, но касались аккуратно, с некоторой нежностью. — Господин? — Я думал, что у тебя только руки такие, а оказывается вся кожа. — Какая? Тоже никакая? Хаяси посмотрел с прищуром, произнес с небрежной весёлостью: — Грубая, как броня. Или чешуя дракона. — Для сего ничтожного слуги честь быть драконом. — Ты карп, а не дракон. Мелкий и мёртвый. Не обольщайся. — А как же крылья? — Отоуто взмахнул широкими рукавами. — Это плавники, — фыркнул Хаяси. — Печально. Не обрести несчастной рыбе нигде покоя. — Почему же? — Ямабуси хмыкнул. — Обрести. Правда, в кругу предков. А если бы она немой не притворялась, обрела бы и на земле. Саито сел возле них, отложив поднос, на котором покоились небольшие чашки с водой и уже размешанным в пасту порошком, чистые бинты и чай с ароматом полыни. — Дай руку, друг мой. Саито промывал раны осторожно, едва дотрагиваясь тонкой тканью. С лицом слегка обеспокоенным убирал грязь, стараясь не обращать внимания на многочисленные занозы, что словно потускнели в красноте изуродованной ладони. Холодная паста полилась на иероглиф, и он вспыхнул острой болью, заставляя отоуто сжать губы, чтобы не зашипеть. Бинты накрыли «человека», и отоуто провожал его с неясной горестью. Но чувство то продлилось недолго. Он вспомнил, что вторая ладонь у него пока не закрыта повязками. — Простите сему ничтожному слуге его невежество, но почему отпечаток обычных зубов, а не клыков, которые были у господином? — спросил он, когда Саито закончил. — А что, не понятно? Сбросили клыки, как змеи вторую кожу, и в ночь настигли тебя и укусили заново. Из вредности. — Аники! — Неужели они посчитали сие ничтожество настолько важным? — Они просто остальных испугались. А ты мелкий и тощий, ещё и на рыбу похож, как тут не покусать? — Аники, перестань! Друг мой, дело в том, что у них и не было никаких клыков, как и когтей. — Никогда не встречался с юрэй лично? Твоя любящая тепло сестрёнка хорошо себя в иллюзиях проявила, — пояснил Хаяси. —  Можешь ей гордиться. Они не спадали долго. — Туман?  — Почти. — Саито вернул чашечку с остатками пасты на поднос. — Через него она напускала морок. Юрэй — не кицунэ. Полноценно создать туман не могут. Иллюзиям твоей сестрицы нужно было время, чтобы накопиться. Они хоть и более лёгкие, но не менее серьёзные. И так же им нужно было время, чтобы исчезнуть окончательно. — Как звуки запахов? Саито недоуменно моргнул и выражение лица принял, какое обычно принимают при общении с умалишёнными дурачками. Хаяси был менее суров и просто дёрнул бровью. — Госпожа курила и зажигала полочки благовоний, когда работала, поэтому у неё всегда пахло табаком и кедровым деревом. Даже когда окна были открыты и аромат выветривался, их лёгкое звучание задерживалось надолго. Саито улыбался немного криво, поглядывая на Хаяси. Выражение лица того было неописуемо. Казалось, он прибывал где-то далеко, за гранью миров, не видя ничего вокруг. С умалишённым дурочком Саито остался один на один и изрёк как можно мягче: — Примерно так, да. — Однако Хасимото-сан и раны от когтей?.. Хаяси соизволил очнуться. Вместо ответа стянул он безрукавку и развязал пояс, обнажая широкую грудь. Подцепил бинт и ловким движением разорвал его на части. Оливковую бугристую кожу, как раз в местах, где прежде алели порезы, украшали нынче белёсые царапины от ногтей. — Мы принесли с собой морок. Надо было догадаться раньше и не впускать туман. Хасимото-сан видел, что мы должны были видеть. Бедняга, потратил лекарства зря. — Аники! — Что? Я ничего дурного не сказал. За дверью послышался скрип и неуверенные шаги. Это вернулся господин Хасимото, утомлённый бездельем после рыбалки, на которой ничего не поймал. Отоуто того не знал и с грустью подумывал: «Утолят ли сестрицы голод уловом? Или же у Хасимото-сана есть запас с сородичами сего ничтожного слуги? Печально, когда твоих братьев подают на стол». — Друг мой, ты сказал, что сестрицы тебе кое-что поведали. Это ведь связано с надписями? Отоуто кивнул. — Простите сему ничтожному слуге его дерзость, но позволят ли почтенные ямабуси начать издалека? — Позволят-позволят. — На губах Хаяси красовалась усмешка. — Начинай уже. — Юри-чан действительно помогли сбежать. Двери покоев сестриц всегда были открыты, но сами они могли ходить только по борделю. За пределы их выпускали в присутствии сего ничтожного слуги или какого-либо господина, захотевшего прогуляться с сестрицой. Простые крестьяне обычно не горели желанием тратить больше денег, чем положено. А богатые гости, как, к примеру, Одаймэ-сан, делали это охотно, но захаживали довольно редко. Пожалуй, он единственный богатый господин, столь часто приезжающий в бордель. Когда наступало время сна, все выходы и окна запирались. Ключи от них были только у Госпожи. Однако, если Саито-сама помнит, он находился в комнате для новеньких сестриц, и ключ от неё был у тётушки Амико. А также ключ от ещё одной комнаты. Когда сестрица болела, её переводили туда и приглашали лекаря. Госпожа называла ту комнату лазаретом. Она была чуть больше, чем ваша, и там было достаточно большое окно. Госпожа разрешала приоткрывать его, если сестрице стало душно, или она желает полюбоваться природой. Но в основном оно всегда было заперто. За несколько дней до своего побега Юри-чан заболела, и Госпожа приказала отправить её туда. Каждый раз перед сном они с сюкубо навещали её. Сон у захворавших сестриц наступал не как у остальных, а ночью. Юри-чан не стала исключением. Ночью двери после проверки запирались. Тогда гостей было много, и одна из сестриц украла у сюкубо ключ от окна. Её выбрал один господин, но она слёзно умоляла его проводить её к Юри-чан. Господин был пьян и весел, а сестрица на весь город славилась своей странностью и безрассудством в поступках, поэтому он ничего заподозрил. — Ужасно глупый и нелепый план, — нахмурился Хаяси, не до конца веря в правдивость истории. — Как он мог сработать? — Он был придуман за час из-за скуки сестрицы, выкравшей ключ. Не удивляйтесь, сестрица порой вытворяет всякое, что иному человеку покажется безумным. Так и в ту ночь. Ей стало скучно, а Юри-чан мечтала встретиться с возлюбленным. Это была шалость, пусть и жестокая, в манере сестрицы. Она решила проверить, насколько возможно сбежать через окно, хотела сама притворится больной, но вспомнила о Юри-чан и предложила ей этот план. Он не мог сработать. Никак. Господин мог не согласиться. Сюкубо проверила бы ключи и обнаружила пропажу, а Госпожа прошерстила бы у Юри-чан каждый уголок и обязательно бы их нашла. И сестриц ждала бы порка, а в худшем случае — исидаки. — Исидаки?! — то ли крякнул, то ли вскрикнул Саито, напоминая теперь не изящного журавля, а перепуганную утку. Рот его приоткрылся в изумлении, а очах заплескался ужас. — Что же это?.. — Хиройуки, это когда на человека кладут камушки, — начал Хаяси голосом, каким разговаривают с неразумным ребёнком, пытаясь что-то объяснить. — Камушки — это такие твёрдые-твёрдые дети горы. Человек — это... — Аники, я прекрасно знаю, что такое человек! И что такое камни! Друг мой, прошу, скажи: ноша была не слишком тяжела? — Госпожа применяла исидаки нечасто. На памяти сего ничтожного слуги всего трижды. Плита была всего одна, так что сломать ноги не могла, но боль причиняла весьма ощутимую. Саито выдохнул с облегчением. — Подсказать, что такое плиты? — подразнил Хаяси. — Нет! — Не нравится, когда учат и очевидные вещи поясняю, да? — Аники, дослушай! — Вообще-то ты его прервал. — Продолжай, друг мой, — бросил Саито, будто пропустив слова старшего мимо ушей. — При привычных обстоятельствах план действительно бы не сработал, но в ту ночь на Госпожу снова напал кашель. Она не желала звать лекаря, и с ней осталась сюкубо. Крови было больше, чем обычно, потому ни Госпожа, ни сюкубо не проведали Юри-чан, а послали сего ничтожного слугу. Сюкубо сказала ему взять ключи, но не сказала, сколько их должно быть. Госпожа доверяла ей ещё и ключи от кладовой, кухни и немногих комнат, которые были не столь важны. Все тётушка Амико держала в одной связке и понять, откуда какой можно было с трудом. Сестрица заметила небольшую разницу в оттенках, а сей ничтожный слуга — нет. Ему редко доводилось проверять захворавших сестриц, чаще он ловил здоровых, когда они пытались сбежать, заходил в гости к должникам и выполнял прочие приказы Госпожи. Поэтому он пренебрёг правилами по своей глупости и бестолковости, не проверял Юри-чан, а лишь навестил её и запер дверь подбором. — Дай угадаю: тебя выпороли? — Выпороли всех, но в первую очередь сего ничтожного слугу. — Повезло. — Аники! — Что? Повезло же, могли заставить сидеть в «каменных объятиях». Только причём тут заклинание? — Сестрица знала, что Юри-чан мертва. Та заявилась к ней в образе духа и пожаловалась, что некуда девать труп бывшего возлюбленного. Она хотела, чтобы он радовал глаз. Сестрица подсказала одно место, куда весьма редко сворачивают люди. Там легко сбиться с пути, если не знать дорогу. Именно на то место привёл вас сей ничтожный слуга. Он подумал, что это совпадение, и не обратил внимание. Спустя время Юри-чан вернулась и снова встретила сестрицу. А потом поведала о свитке с надписями на неизвестном языке. Она прознала о нём, устав блуждать по борделю и шмыгнув в одну из комнат. Сестрица загорелась и пожелала увидеть его тоже. Попыталась найти его самостоятельно, а, не найдя, попросила Юри-чан принести его. Чтобы сравнять счёт. — Счёт? — хмыкнул Хаяси. — Сестрица украла ради Юри-чан ключ, значит, Юри-чан должна была тоже украсть что-то ради неё. Юри-чан и украла. Сначала они решили, что это корявые стихи и расстроились, но затем сестрица решила спросить у другой, может ли она что-то разобрать. Другая сестрица разобрала «дерево» и «луну», но потом появилась Юри-чан, и она от них сбежала. Сестрица утаила, как поняла, что это заклинание, и лишь потом осознала, что нужно писать на обычном дереве. — И она пошла и написала?! — поразился Саито. — И она пошла и написала. Использовать дерево подле дома Хасимото-сана она не рискнула и отправилась к подожию Акуты, подальше от города. — Какой ужас! — вскричал Саито. — К подобным вещам нужно относиться с умом. Она могла поджечь весь лес, направить туда демонов из мира духов, натравить их на город, в конце концов. Неприемлемо! Абсолютно неприемлемо! По-варварски грубый и весёлый хохот разлетелся по комнате, спугнув тишину. Хаяси посчитал забавным суету соратника и не постеснялся посмеяться над ним при посторонних. Саито, неожидавший предательства, зарделся, словно провинившийся ученик, пойманный с поличным, и умолк, сжав губы в тонкую линию. Поднос, что он поднял, чтобы убрать, дрогнул. — Сестрица нашего друга поступила неблагоразумно, — наконец произнёс Саито бесцветно после долгого безмолвия. Лик его, и без того белоснежный, стал, казалось, бледнее. — Она подвергла город опасности. В этом нет ничего смешного. — Ну почему же? — отозвался Хаяси. — Мне было смешно. Рыбёшка, у кого они украли свиток? Отоуто, высвободив лодыжку из плена, прижал колени к груди, положил на них острый подбородок и чуть покачнулся взад-вперёд, то ли не желая говорить, то ли пытаясь успокоиться. Наконец произнёс: — У Госпожи.