Мальчик, который разбился о волны

Хаяси, несмотря на природную грузность и массивность, человек был быстрый, потому в краткий миг оказался перед старушкой, преграждая путь. Одного сурового взгляда было достаточно, чтобы та с неохотой начала оправдываться: — Ну что? Ничего, ничего я не делала! — взмахнула рукавами. — Шла, просто шла с милыми людьми! Ничего плохого не делала, ничего! Хаяси цыкнул и посмотрел ей за спину, то на замершего отоуто глядя, то на Акуту, чья аура змеилась словно в насмешке, куталась в густой дымке, смешиваясь с туманом. Аура отоуто была почти такой же, но с искалеченных ступней до щиколоток темнела, утрачивая зелень. Худую шею, почти закрытую вуалью, чернота поглотила тоже, оплетая будто рабской цепью. Завитки подле петляли длинными червями, будто стремясь отделиться, сбежать от владельца. В основном же клубилась аура как обычно, но будто сливалась с аурой Акуты, казалась её частью. — Как вы прошли? — Хаяси надломно свёл соболиные брови, стараясь заставить себя пока не думать о босоногом мальчишке. — Шла и прошла! Вот не стыдно человека кричать заставлять? Муж дочери мой тоже глуховатый был. Всё «Что?» да «Как?». Издевался надо мной несчастной и ухмылялся ещё противно. Издевался! Глухой был да страшный! Уродство своё на других переносил. С таким жить — ни себя не любить, ни семью свою. А доченька моя любила, всех любила. Заколдовал он её, детеныш обезьяны. Заколдовал! Ямабуси закатил глаза. Вновь прыгнул как взлетел и приблизился к подножию горы. Земля была влажной, холодной. Солнце не грело Акуту. Лучи его обходили её стороной, будто не желая удостоить вместилище скверны и смерти теплом. Не было ни единого знака о том, что барьер, дарящий другим освобождение от нашествия давно почивших родственников, разрушен. Молчала Хатиман, спокойно висящая на поясе. Не кололось предчувствие, отдаваясь внутри. Лес впереди шумел лишь листвой и тоскливым пением душ. Почва в руках опадала грязью, а не вязкой гнилью, какая бывает при отравлении ки. — Инкё-сан, пожалуйста, будьте благоразумны, — голос отоуто звучал привычно равнодушно. — Нет, нет, я не пойду, не пойду! — плаксиво воскликнула старушка. — Там страшно, очень, очень страшно. — Бесполезно, — бросил Хаяси, не отрываясь от дела. — Можешь не пытаться. Добровольно она не вернётся. Отоуто повернулся к нему и по-птичьи склонил голову. Затем кивнул. — Инкё-сан, всё хорошо, не уходите далеко. У этого ничтожного с благородным ямабуси есть чудесный дом, где собрано много-много людей. Без сомнений, они с радостью выслушают почтенную госпожу. — Хочешь привести её к Хасимото-сану. То был не вопрос — утверждение. И верное решение. Призракам нельзя позволять разгуливать по улицам. В городе уже побывал юрэй, оставив частичку своей ауры. Если по нему будет блуждать ещё и неупокоенная душа... От скверны ни один город невозможно очистить. И знали это и ямабуси, о котором сейчас идёт речь, и почтенные предшественники его, коим однажды довелось с ней столкнуться. Дом крохотный, городам, даже как Такидзава, не ровня. Его защитить от смердения легко. Но каждый дом защитить невозможно. Единственный выход, что видел как Хаяси, так и многие до него — сосредоточить смерть в одном месте. Хоть и может место то быть наполненно людьми, но, накрытое заклинанием, точно куполом, оно станет убежищем для них и огородит остальных. Отоуто подошёл бесшумно и присел рядом, наблюдая. Заблудшая душа восторгалась облаками цвета белой клубники, приговаривая, что на горе они не так красивы, и подставляла лицо ветру, словно надеясь, что её тронут его порывы. — Хаяси-сама? — У Хасимото-сана много полыни и аира? — Он утверждал, что да. — Скажи всем, чтобы намазали ими голые участки тела. Особенно шею и запястья. И передай Хиройуки, что я жду его здесь. — Хаяси порылся за пазухой и вынул два шелковистых мешка, перевязанных лентой. — Перед тем, как зайти к Хасимото-сану, рассыпешь перед порогом соль. Старушку вперёд не пускай, сначала сам войдёшь, потом она. Соль в зелёном, смесь, если у Хасимото-сана не хватит, в красном. — И напоследок фыркнул: — По дороге не засни. Сестрёнка нам твоя, конечно, услужила. — Думаете, это Юри-чан? — Нет, всевидящее злобное зло, мечтающее нас убить. — Почему сразу убить? Возможно, оно хочет внимания. — Или тепла? Уж прости, но других вариантов нет. Судя по всему, она своими частыми переходами туда-сюда что-то нарушила. — Инкё-сан не могла сама?.. — прошептал под нос отоуто. Хаяси пришлось изрядно напрячь слух, чтобы услышать. А, услышав, дёрнул краешком рта. — Кажется, ты сам говорил, что заблудшие души движимы печалью. Даже самая глубокая печаль скорее поглотит их, но не позволит пересечь барьер. — Господин, разве Юри-чан оставляла следы? — Только следы на моём сердце из-за разорванных хакама. Ну и те, что могла заметить Хатиман. Взгляд его устремился, куда указывал отоуто. На толстом стволе дерева, чьи ветви тянулись в небо, возвышаясь над остальными, виднелись сколы от ножа и неразборчивая надпись из неровных иероглифов. На соседнем дереве, не столь высоком, но крепком, они обнаружились тоже. Сколы и надписи окольцовывали их со всех сторон. — Почерк кажется знакомым, —Отоуто накрыл рукой последний иероглиф, пачкая его кровью. — Хаяси-сама, что если кто-то помог Юри-чан? — Ты о чём? — Юри-чан сказала, что сбежала, когда за ней никто не следил, но будь это так легко, сестрицы бы в борделе не жили. Что если она кого-то не упомянула? Кого-то, кто помог ей бежать и показал, где именно можно спрятать господинов, а потом и... — Отоуто остановился на полуслове, словно не зная, стоит ли продолжать. Помедля он всё же произнёс, но голос его отчего-то стал слаб и сух: — Простите сего ничтожного слугу, он ошибся. Пропала одна Юри-чан. Если бы кто-то ей помог, то не остался в борделе. — Вот значит как, — протянул Хаяси весело, но в веселье этом была и нотка понимания. — Передай своим сестрёнкам, что мы с Хиройуки не палачи и не вершители судеб. На казнь не поведём, в темницу не посадим. Было бы из-за чего. Сейчас не особо важно, кто это сделал, главное, чтобы он знал, как вернуть все назад. Город уже был отравлен присутствием смерти, а там и до заражения скверной недалеко. Отоуто молчал, всматриваясь в надпись. Истерзанная ладонь на фоне глубоких царапин выглядела до странности правильной. Пальцы его казались продолжением древа, кривыми тонкими веточками. Токмо точно трупная синева, пятна да круглые торчащие косточки выдавали человечность. — Рыбёшка. — Хаяси положил руку на дерево, подле руки отоуто, чуть соприкасаясь с ним мизинцами. — Пообещай, что поговоришь с сёстрами и узнаешь хоть что-то. Отоуто медленно кивнул. — И зови скорее Хиройуки. Это похоже на язык империи Шу.

***

— Как же криво, — чуть ли не плача произнёс Саито. Провёл подушечками пальцев по надписи и тяжело вздохнул. Осознание ударило сразу, едва он увидел, как отворяется дверь и падают крупинки соли. На отоуто тут же накинулась Цувабуки, с яростью вопрошая, кого он вновь привёл. Девы, что уже ходили, столпились, изумленно разглядывая заблудшую душу, точно какую-то диковинку. Тётушка Амико пыталась их отгонять, как саранчу от посевов, но тщетно. Остальные открывали рты и вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть получше. Господин Хасимото не говорил ничего, сжимал очередную баночку, и лишь по застывшему в одном выражении лицу было заметно, что он сдерживается от желания заплакать. Защитный знак пришлось чертить впопыхах, как и готовить чай. Ко всему прочему, оказалось, что у Хасимото чашек мало, а чайник размером с зернышко риса. Саито суетился. Отоуто помогал. Цувабуки злилась. Танпопо смеялась над её злостью. Кику успокаивала Хасимото. Старушка жаловалась. Наконец тётушка Амико сумела развести всех в разные стороны и заставила дев намазаться смесью Хаяси. Девы радовались, что теперь приятно пахнут. Старушка морщилась и негодовала. Узнав о реакции Хасимото, Хаяси расхохотался так, что смог бы сотрясти снег с гор. Саито возмущался, мол, как можно потешаться над человеком, который их, к тому же, приютил? Хаяси замолк на время и посмотрел на него непроницаемо, будто тот чего-то не осознавал. И рассмеялся вновь. Уже не так громко, но по-прежнему грубо, непринуждённо. — Ну, я прав? От твоих родных весточка? — И вправду их язык, но совершенно ничего не понятно. Будто кто-то сильно торопился. Сомневаюсь, что это империя Шу постаралась. У них совсем недавно кончилась война и сменился правитель. — Оно и ясно. Представляю, как они из вредности плывут сюда и крадутся под покровом ночи, чтобы написать что-то в глухом городке. — Хаяси прислонился спиной к стволу. — Это от рыбьих сестриц нам подарок. — Рыбьих? — недоуменно моргнул Саито, и тотчас его осенило. — Аники, перестань называть так нашего друга! Подумай о его чувствах. — А я не думаю? Дни напролёт о них и их владельце помысляю. О горе, сил моих больше нет. — Аники! — Пока он мне сам не скажет, не прекращу. Хаяси лениво прикрыл один глаз, наслаждаясь реакцией соратника. Хатиман на поясе ухмылялась. Золото её узоров блестело, а рубиновое око с интересом следило за перепалкой. — Наверное, он страшится тебя так же, как и Хасимото-сан. — Саито вновь осторожно дотронулся до надписи, будто боялся, что она может стереться от его лёгких прикосновений. — И кстати о бедном Хасимото-сане... Зачем ты отправил к нему заблудшую душу? Её же можно было поймать. — Точно, как жаль, что Хиройуки с нами не было! Мы бы остались с душой, а он бы отправился искать её дом, где она жила поколение назад, и расспрашивать о её любимой вещи. Да ещё и такой, куда эту самую душу можно будет «посадить». Позор мне, что я сам не догадался! — У неё ведь здесь кто-то остался, — стушевался тот. — Полумёртвый. — Аники! Что нам говорил сэнсэй? — Что с кривыми ногами далеко не уйдёшь? — Нет, что... «Луна». — Какие мудрые слова. — «Луна», аники. Я разобрал, но это меньшая часть. Её сейчас никто не использует. Даже в Шу. Неужто это старинное заклинание? — Откуда оно у простых дев? — Хаяси вскинул брови и вперился взором в обманчиво знакомые символы. Линии образовывали косые разбросанные иероглифы, больше похожие на штрихи или мазки на бумаге. — Не забывай, что они не простые девы, а цветки. К ним в любой момент мог нагрянуть кто угодно. Не только обычные рыбаки и крестьяне. К тому же, с чего ты взял, что это они? Нельзя делать поспешных выводов. — Рыбёшка начал о них говорить. А потом бросился оправдываться, что якобы ошибся. — Он действительно может ошибаться. — Может, — кивнул Хаяси. — Но ты бы слышал, как он это говорил. И не странно ли, что человек, который обладает такими текстами, воспользовался ими только после того, как бордель сгорел? Саито замялся на мгновение: — Мозги стали твоей стезёй? — У меня сегодня хорошее настроение. — Да, совпадение удачное, но утверждать мы ничего не можем. Нельзя заявляться к ним с обвинениями, — начал Саито. — На попытку подставить это не похоже. Едва ли кто-то захочет подставить столь глупо. Если это девы, то, вероятно, что они не желали зла и расскажут нашему другу, узнав о последствиях. Но есть и другие варианты. К примеру, барьер мог разрушиться везде, где есть подобные горы, и тогда надпись появилась сама собой. Или кто-то из горожан заполучил заклинание недавно и ждал подходящего момента. Ночью как раз была полная луна. Аники? Хаяси уставился за дерево. Хаяси был доволен. И, не стесняясь довольства своего, наклонился, а затем с гордостью вручил подобранную крохотную бусинку. Алая ягода, чей верх украшали резные листочки, оборвалась вместе с короткой цепочкой и почти утопла в грязи, стремясь скрыться от посторонних взглядов. — Пока это ничего не доказывает. И городские девы носят кандзаси. Будет счастье, если это окажутся сёстры нашего друга. — Саито перекатил её с ладони на ладонь. — Горожанина мы предупредить не успеем.

***

Отоуто вышел из дома господина Хасимото после разговора с сестрицами. Дверь закрылась с полухрипом-полувсхлипом. «Солнце слишком самодовольно», — отстранённо подумал он. Солнце кривилось, показывало миру блестящие золотые зубы, ничуть не стыдясь старости. Не зубы, а клыки. Того и гляди — съест, чавкая да причмокивая. Бывает обычно — растит крестьянин животное, говорит, что любит, по спине поглаживает, а животное ластится в ответ, и невдомек ему, что оно на столе скоро окажется. Так и солнце: лучами одаривает, а потом раскрывает пасть. И никто не знает, не осознает особо, что оно в трещинах всё, толкнёшь — прахом обратится. Ветер понял. Оттого теперь и властвует, то бесчинствуя, то укладываясь в дремоте на голую землю. Нашёл слабость солнца и радуется. Раньше оно правило, мир сжигало и изредка с дождём власть делило. А теперь только и может зубоскалить и ветер гневным взглядом пожирать, тая надежду, что тот секрет его по округе не разнесёт. Само виновато. Если царствовать долго, союзников ни во что не ставя, то рано или поздно союзники те клинок к твоему горлу приставят. У солнца горла, правда, нет, но и богам не всегда везёт. Ворона каркнула. Отоуто сел на траву. Ноги были тяжёлые. Двигать ими было трудно, как трудно двигать всем, кроме, пожалуй, головы. Она единственная, кто подчинялась ему. Пока подчинялась, потому как изредка своенравничала, желая отделиться и покатиться по делам. А это, думал отоуто, весьма печально. Ему придётся видеть всё, что видит она, а она любит смотреть на не самые приятные вещи. Да и как ходить без головы? Ответ, конечно, прост: на ощупь, как слепой. Немым отоуто уже бывал, а вот слепым был только один раз. С одной стороны, это интересно, но с другой, почувствовав свободу, остальные захотят отделиться тоже. Отоуто состоял из углов. Углы эти (в основном кривые и слегка туповатые), склеиваясь меж собой, образовывали его как тело, что, влача убогое унылое существование, делало неловкие шаги и пугало окружающих безобразным обликом. Если один из углов так же, как и голова иль какая-либо ещё конечность, попытается сбежать, прочие углы посыпятся без опоры, и останется от тела пыль и сотканная из кусков самой разной бумаги кожа. Поэтому отоуто старался сильно не ругаться ни с ними, ни с конечностями, которые не считали его владельцем. Впрочем, и он их своими не считал. Уважения у них друг к другу не было, но конечности не препятствовали некоторым его странностям. Отоуто достал из рукава длинную иглу. И что есть мочи вогнал её в ладонь, терзая плоть. — До конца дней, — прошептал он в пустоту. Пустота ответила ему молчанием. Ворона каркнула. «До конца дней», — последнее, что сказала ему Юри, последнее, что он услышал перед её побегом. В ту ночь звёзды меркли на фоне яркого месяца, превращаясь в бледные точки. Рога луны вспарывали дымчатые облака, что плыли по небосклону торопливо, стремясь сбежать, спрятаться в укромном месте как можно скорее. Отоуто пришёл проверить сестрицу. Юри лежала спиной к нему, сжавшись в маленький комочек и, казалось, почти не дышала. Отоуто присел и мягко поправил пуховое одеяло. — Юри-чан не спит. Как она себя чувствует? От голоса она ощутимо вздрогнула и обернулась. Длинные тёмные пряди превратились в один большой колтун. Ореховые глаза-ниточки взирали с изумлением. — Госпожа не придёт? — Госпоже нездоровится. Тётушка Амико осталась с ней. — Опять кашляет? — прошелестела она. — Почему она не вызовет лекаря, как мне? Уста отоуто сложились в жалкое уродливое подобие улыбки. — Госпожа... — начал он и тотчас замолк, потому что не знал ответа. — Как Юри-чан? — спросил он после недолгого молчания. — Всё хорошо! — Она поплотнее укуталась в своеобразный кокон и чуть поерзала, пряча взор. — Братцу не стоит волноваться. — Юри-чан уверена? — насторожился отоуто. Короткие молочно-белые пальцы, держащие край одеяла, чуть тряслись. — Ей холодно? Он бросил взгляд на запертое окно, а затем на Юри, но та ничего не сказала, лишь сжала губы в полоску. — Почему человеческие души жёлтые? — вдруг воскликнула она капризно, как ребёнок, не получивший желаемое. — Почему именно этот противный цвет? Почему не красный или белый?! Я не хочу быть жёлтой! — Юри-чан рано думать об этом, — промолвил отоуто, не удивлённый неожиданными вопросами. Малышка Юри и прежде была любопытной и лезла к сестрицам с поражающей настойчивостью. Подойдёт, спросит что-то по-детски глупое и кивает серьёзно, будто проверяла на знания. Не ответить нельзя — до сути докопается. А суть для Юри может быть любой. Хоть абсолютная чушь, придуманная на ходу. Главное — открыть рот и произнести слова, неважно какие. Сестрицы часто на неё злились. Цувабуки выходила из себя особенно яростно, крича и приказывая убираться прочь, но Юри обычно её не слушала и вопрошала уже с издевкой, невинно хлопая ресницами. С Танпопо было поскучнее. Они шутливо перебрасывались бессмысленными фразами, и довольная Юри уходила в поисках новой жертвы. — Где Юри-чан видела человеческую душу? Юри широко зевнула. Внезапная злость её улетучилась. — Когда отец умер, он превратился в жёлтую птицу и улетел. Почему жёлтую? — Это не совсем жёлтый, — поправил отоуто и нежно пригладил спутанные волосы. — Это символ земли, по которой ходят люди, и солнца, к которому они стремятся. — А демоны не ходят? — нахмурилась Юри. — Почему у них другой цвет? Отоуто дёрнул плечом. Юри надулась, наморщив лоб. Поелозила голыми розовыми пятками по циновке. — Неужели я всегда буду жёлтой? Не хочу! Хочу быть красной! Онии-чан, а у влюблённых она становится красной? Или хотя бы оранжевой? — Увы. — Вуаль шляпы мотнулась туда-сюда, а опосля и сама шляпа наклонилась вбок. — Юри-чан в кого-то влюбилась? Щеки сестрицы зарделись. Она шикнула и юркнула с головой в кокон. Затем высунулась, показав только хитрые очи, что в тусклом свете фонарей горели янтарём. — Никому не говори! — голос звучал приглушённо. — Сестрицы не знают? — прошептал отоуто, будто говорили они о страшной тайне. — Кто же покорил милую Юри-чан? — Только некоторые, — в тон отозвалась Юри. — Он хороший, не такой, как они. Ему очень грустно, потому что его жена умерла и забрала с собой сына. Он совсем один, представляешь? Все, кто был ему дорог, погибли. Это ужасно. А ещё тоже считает, что тот веер отвратительный! Он выполнит обещание! Сегодня ночью я увижу его, и мы будем вместе. До конца дней. В глазах, по красоте сравнимых лишь с мигом цветения сакуры, промелькнуло выражение, от которого в груди отоуто разлилось тепло. Он, ведомый невольным чувством, томящимся внутри, оставил на лбу сестрицы невесомый, мимолетный поцелуй и сказал тихо-тихо: — Конечно, Юри-чан, засыпай и обязательно увидишь. Ворона размахивала неестественно-большими крыльями, громко каркая. Отоуто сидел на траве. С лёгкой небрежностью, с какой скучающая швея протыкает ткань, вонзал острую иглу. Поддевал чёрные полоски заноз, вытаскивал наполовину, расковыривая кожу, и проталкивал поглубже в плоть. Выцарапывал затем «человек» раз за разом. Сначала плавно, как бы осторожно, а затем резко, с силой, с жестокостью. Пока ладонь полностью не окрасится кровью, пока капли цвета хиганбаны не начнут разбиваться о землю и пачкать кимоно. Тогда отоуто подумает, что кровь по вкусу как тухлое мясо. Съев «человека», ткнёт иглу в ладонь, вытянет руку и с нелепой весёлостью заметит, что сможет теперь заменить солнечные часы. — ...Хаха, аники, это серьёзно! Тело было тяжёлое. — ...Кое-кто испугался простой старушки? Тело погружалось на дно. Даже не моря — болота. Трясина засасывала медленно, покрывая скользким мхом. Болото, липкое, вязкое, словно грязь, словно глина, изнутри заполнено темнотой и запахом гнили, плесени и гуттуинии. Жар в носу. Ожог под сердцем. Звон в ушах. «Будь спокоен. До конца дней». Ворона каркнула. Тела не было.