Не буди его

      В коридоре звенит звонок, оповещая о начале второго урока. Его противный громкий звон режет слух, вызывая головную боль. Несмотря на то, что урок уже начался, никто не торопился зайти в кабинет. Все уже были внутри и ждали, когда придёт время идти в актовый зал. Наконец, когда звонок стих, учительница, которой не посчастливилось отводить наш класс на фотосессию, встала со своего места и заговорила:       — Так, 10-й «Б», ведём себя прилично, не кричим, не толкаемся, — где-то со среднего ряда послышалось тихое: «Как будто с первоклашками говорит». Но не настолько тихое, чтобы преподаватель этого не услышала. — Самохин, почему не слушаешь, для тебя же специально говорю.       Вокруг тут же раздались смешки, а «шутник» замолкнул. Тем временем учительница подошла к двери и повернувшись к классу сказала:       — Ну, чего сидим, не встаём? Давайте, побыстрее, побыстрее!       Я, как и весь остальной класс, послушно встал и прошёл к двери. Плахинов проследовал за мной и мы встали в самый конец этой цепочки. Впрочем, как и всегда. Хотя, я бы не сказал, что это так плохо. Никто не обращает на тебя внимания и не лезет туда, куда не просят. А ты, в свою очередь, можешь наблюдать за всеми со стороны. Например, как впереди перешёптываются девчонки. Или как какой-то придурок громко сматерился, и на него все обернулись. Или, вон, как Кудрявцева что-то сказала соседу по парте — Илье Беляеву — а тот закатил глаза… Не думаю, что вот так оставаться в стороне плохо или что-то вроде того, но иногда, смотря на всех этих людей кажется, что жизнь идёт, но не затрагивает тебя. Ты просто остаёшься стоять на месте, будто призрак, забывший своё прошлое, и никому нет до тебя дела, словно ты очередная тень на стене. И это так странно. Существовать, не живя и жить лишь тогда, когда рядом с тобой есть нужный человек. М-да, каким образом я докатился до этого?..

***

      — Хе-э-э-эй, привет! — протянула девушка с русыми, завитыми в лёгкие локоны, волосами и обняла меня. Вместе с ней подошёл высокий брюнет и помахал рукой в знак приветствия. Я попытался выпутаться, но безуспешно. Мы не виделись почти всё лето, но это не значит, что на мне можно так виснуть. — Чего не отвечаешь? Мы до тебя неделю дозвониться не могли!       — Отпусти, задушишь! — раздражённо сказал я и только тогда меня отпустили.       — Ну так что? Расскажешь что случилось? — спросил Илья, скрестив руки на груди. Он прекрасно умеет чувствовать атмосферу, но в то же время довольно молчалив, поэтому сразу переходит к делу.       — Да ничё не случилось… — всё так же раздражённо говорю я. Сейчас нет ни сил, ни желания общаться с кем-либо. Тем более с этими двумя. Похуй на то, что они мои друзья, они волнуются и бла, бла, бла. Сейчас просто хочется побыть одному.       — Ты сейчас серьёзно? — Соня скептически посмотрела на меня. От этого взгляда я ещё больше разозлился. — Толь, не первый год дружим. Мы ведь правда беспокоились, когда ты второй день подряд в онлайн не выходил. Если что-то правда случило…       — Да нормально всё, хули приебалась ко мне?! — я перебил её, повысив голос. Всё в коридоре повернули головы в мою сторону, а Соня ошарашенно отскочила. Илья нахмурился.       — Откуда столько злости? — его голос звучал спокойно, но в нём чувствовался металл. Соня метала на нас удивлённо-испуганные взгляды. Почему-то они не вызывали ничего, кроме очередного приступа гнева. — Тебе так сложно ответить?       — Ой, блять, тоже мне нашёлся мастер развёрнутых предложений, — я закатил глаза. — Сам только и умеешь, что стоять столбом, да в книжки свои втыкать. Ещё и как девка ноешь постоянно. «Ой, я ударился, теперь синяк будет», — максимально мерзким и тонким голосом сказал я. — Скоро у тебя яйца отсохнут, но зато ты будешь знать основы квантовой физики! Не удивлюсь, если ты ещё и педиком окажешься. Хотя тобой даже уличная собака не заинтересуется, ведь ты просто никому нахуй не нужный зануда!       Под конец своей речи, я всплеснул руками. Все вокруг смотрели на эту сцену с неподдельным интересом. Илья поджал губы так, что они превратились в тонкую полоску, в остальном же его лицо оставалось спокойным. Он глубоко вдохнул и тяжело выдохнул, прежде чем ответить:       — Я без понятия, что на тебя нашло. Как отойдёшь — ждём пояснений, что это было. С извинениями желательно, — бросил Беляев, а после обратился к Соне. — Пошли.       Они молча развернулись и двинулись в сторону класса. Я тихо фыркнул. С извинениями к ним придти, как-же. Если я говорю правду, а они обижаются на неё, то это не мои проблемы и я не обязан просить прощения за это. Окончательно убедив себя в том, что я не виноват, я воткнул в уши наушники и заснул прямо в коридоре.

***

      — Эй, — я услышал тихий голос Вани, а после почувствовал его руку у себя на плече. — Мы уже пришли.       — А? — оглянувшись, я увидел, что стою в актовом зале. Справа было две фотозоны, где ещё фотографировался другой класс. Спереди стояло оборудование, направленное на сцену. Если быть точнее, то на ступеньки, рядом с которыми стояло десять стульев. — Ага.       — Задумался о чём-то? — спросил Ваня, убирая руку с плеча. — Просто ты будто витаешь в облаках.       — Да не, ничего такого, — отмахнулся я.       — Ну, раз ты так говоришь… — сказал он, не став заканчивать предложение.       Через минуту к нашей группе подошёл фотограф — мужчина лет тридцати-сорока, с чёрными очками на носу. Он что-то спросил у преподавательницы и повёл нас к ступенькам сцены. Там, разделив наш класс на мальчиков и девочек, начал расставлять нас в кадре. Сперва, за рядом из стульев поставили, непонятно откуда взявшуюся, нашу классную руководительницу. Следом, на эти самые стулья рассаживали девочек, и только потом очередь дошла до парней.       Наконец, расставив всех на местах, фотограф подошёл к штативу. Ещё раз проверив композицию, он наклонился к камере и сказал:       — Так, улыбочку…       Тут же вспыхнула яркая вспышка, на секунду ослепляя всех присутствующих. Глаза сразу наполнились слезами и неприятно заболели. Отчаянно хотелось моргнуть, но последующие вспышки не позволяли этого сделать. После того, как фотографа устроил результат, он отошёл от штатива и обратился к нам:       — Всё, здесь закончили. Теперь идёте к первой зоне на портретную фотографию и, кто хочет, ко второй на «фото с другом».       Всё тут же зашевелились и стали подходить к фотозонам, где ещё стояло несколько человек из параллели. Я медленно спустился со ступенек и встал в образовавшуюся очередь. Следом за мной встал Ваня, но спустя пару минут он спросил меня:       — Можешь занять мне место?       — Окей, ты куда?       — Хочу положить свитер, тут жарко, — ответил он. Я коротко кивнул, мол: «Ага», и развернулся лицом к началу очереди. Фотограф раздавала указания, пытаясь подобрать каждому человеку нужную позу, камера щёлкала вспышкой, а людей становилось всё меньше. Чем ближе была моя очередь, тем больше я чувствовал себя ребёнком, оставленным на кассе, пока мама на другом конце магазина искала забытый продукт. И когда передо мной оставался всего один человек, Плахинов вернулся обратно, чем вызвал недовольство людей сзади. Перед тем, как уйти на растерзание фотографу, я услышал тихие и сбивчивые извинения. Я тяжело вздохнул. Опять он извиняется из-за какой-то фигни.       Сев на стул, фотограф начала раздавать указания:       — Немного боком сядье… И голову поднимите. Нет, ниже. Ещё чуть ниже. Ага… — после этих слов последовала вспышка. Девушка посмотрела на экранчик и снова принялась командовать. — Теперь сядьте прямее. Да, вот так. Голову немного наклоните. В другую сторону. Мгм, — ещё пара щелчков камеры. — И-и-и… Руку положите на стул. Не так, по-другому. Немного левее, ага.       Раздался последний щелчок, после чего фотограф позвала следующего человека. Я отошёл как можно дальше от фотозон и потёр слезившиеся глаза. Плюс ещё одна причина ненавидеть фотосессии.       Облокотившись о стену около входа, я зевнул и прикрыл глаза. Как бы я ни пытался это скрыть, усталость всё же брала своё. Учёба, прогулки, постоянная ругань с Марком отнимают слишком много сил, которые итак на исходе. А дома… Брат всё время ночует на своих вписках, практически не приходя домой, мама каждый раз задерживается на работе, а возвращаясь, её единственным интересом становится бутылка с алкоголем. И каждый день, каждый час, проведённый в тишине собственного дома, угнетает всё сильнее. Иногда перед сном я спрашиваю себя: «Как всё стало таким?», но в очередной раз не найдя ответа, я проваливаюсь в кошмар.       — Эй, не спи, — донёсся знакомый голос. Я нехотя открыл глаза. Передо мной стоял Ваня. — Пойдём?       — Ага… — сказал я и уже было двинулся к выходу, но в последнюю секунду кое-что вспомнил и развернулся. Плахинов остановился и вопросительно на меня посмотрел. — Стой, ты кофту забыл.       — Спасибо, — сказал он. — Я щас, — и пошёл к стульям, где лежали вещи. Сначала он огляделся, после наклонился и посмотрел на полу, а потом приподнял чужие вещи, посмотрел под ними и вернулся обратно.       — Кажется, там её нет, — растерянно проговорил Ваня.       — Как нет? — настороженно спросил я. В груди зрело нехорошее предчувствие, а вместе с ним и непонятная злость.       — Ну-у, может по ошибке взяли? — предположил Плахинов, почесав затылок. Отчего-то верилось в это слабо.       — Не думаю, — твёрдо сказал я. После, резко схватив Ваню за запястье, я потащил нас на выход. — Пошли.       — П-подожди! — воскликнул он и выдернул руку. — Ты куда?       Я развернулся и посмотрел с некоторым раздражением:       — Надо прошвырнуться по этажам, — сказал я и направился в сторону коридора. — Что-то мне подсказывает, что кофту твою спиздили.       Ваня ничего не ответил и тихо пристроился рядом. Он смотрел себе под ноги, молчал и выглядел как-то затравленно. От этого ярость внутри меня становилась всё сильнее. Нет, я злился не на Ваню. Меня скорее бесило то, что какой-то приколист, насчёт имени которого я догадываюсь, посмел спереть его вещи.       Тем временем мы прошли весь коридор, где не было ничего похожего на пропажу, и подошли к мужскому туалету. Открыв дверь, я вошёл в помещение и огляделся. Ничего не увидев, я уже собирался выходить, как вдруг мой взгляд зацепился за край чего-то светло-коричневого, торчащего из мусорного ведра. Я медленно подошёл к мусорке и снял крышку. Передо мной оказался тот самый свитер, который утром был на Ване. Тогда от него веяло теплом и домашним уютом, сейчас же у него не доставало рукава, нескольких пуговиц и он был, даже не хочу знать из-за чего, мокрым.       — Конченый мудак! — в сердцах воскликнул я, бросая верхнюю часть мусорки и проклиная Марка всеми существующими и несуществующими матерными словами. Ваня, стоявший рядом, смотрел на то, что когда-то было его свитером и тихо, почти не слышно, пробормотал:       — Первый раз надел…       И тут я вспыхнул. Просто не смог сдержать всего того гнева, что переполял меня. Напоследок назвав Марка ебаным пидорасом, я сорвался с места и побежал бить его самодовольную рожу. Сейчас меня ничего не волновало: ни урок, ни люди, сидящие в классе. Хотелось только стереть эту отвратительную ухмылку с его лица.       Я добежал до класса почти не запыхавшись. Резко открыв дверь, я обратил на себя внимание всех присутствующих, но было плевать. Я быстро подбежал к Марку, по пути скидывая чьи-то сумки, и со всей силы ударил его в нос. Хлынула кровь, Марк взвыл и, держась за нос, вскочил из-за парты. По классу прокатилась волна шёпота. Марк злобно посмотрел на меня, схватил за рубашку и воскликнул:       — Ты ебанутый?!       — По крайней мере я не пизжу чужие вещи! — сказал я, после чего получил удар в челюсть.       Всё, что произошло дальше слилось в один большой ком, состоящий из адреналина, боли и ненависти. Я не понимал, в какой момент мы опрокинули парту, не слышал, что кричат одноклассники и не видел тех, кто снимал всё это. Просто в один момент по классу разнёсся громкий, серьёзный и властный голос, а чьи-то руки сильно дёрнули меня за пиджак, и я отшатнулся назад.       — Верщаев! Коваленко! — обратилась учительница. — Что вы мне тут устроили?       И тут я как будто очнулся. Я посмотрел по сторонам. Парта и пара стульев опрокинуты, несколько человек стоят около двери, кто-то продолжает снимать, а кто-то забился в угол и, кажется, плачет. Лицо Марка в крови, рубашка в некоторых местах порвана, а его самого держат несколько парней. После я обернулся. Ваня выглядел подавленным, а его рука сильно сжимала мою одежду. Он не смотрел на меня. В груди сильно защемило.       — Чего застыли? — продолжила преподаватель. — К директору! Живо!       Рука на моём затылке разжалась и опустилась. Я медленно зашагал к двери. Выходя в коридор, я напоследок взглянул на Ваню. Он смотрел в пол, а выражение лица сделалось нечитаемым. Я отвернулся и пошёл в сторону кабинета директора, понемногу ощущая, как болят руки, тело и сердце.