Не буди его

      Холодный свет зимнего солнца пробивался сквозь ветви могучих деревьев, освещая просторную комнату невысокой пятиэтажки, а снег за окном валил огромными хлопьями на укрытую мягким покрывалом землю. В общем, конец декабря был в самом разгаре. Лёжа в уже разворошённой после сна кровати, я лениво целовался с моим бывшим-ещё-вчера-другом, слабо прикусывая его губы. Своей рукой он обхватил меня за талию, оставив между нашими телами жалкие миллиметры расстояния. Жадно вдыхаю запах кожи, прорываясь языком глубже, жмусь ещё ближе. Пальцы, что поглаживали обнажённую ключицу, скользнули ниже, сначала к груди, затем к рёбрам, а после… Ваня перехватил моё запястье, останавливая, и слегка отстранился, разорвав поцелуй.       — Родители уже дома, — поясняет Плахинов, растрёпанный и слегка румяный, смотря из-под полуприкрытых век. Я со смущением отвёл руку от чужих гениталий.       — А, ага, точно, — говорю растерянно, взгляд отвожу к потолку, облепленному постерами групп и фильмов. Воспоминания о вчерашнем вечере были свежи в памяти, и руки сами потянулись, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Приплыли… — Надо вставать тогда, наверное…       И, не дожидаясь ответа, я распахнул одеяло и резко сел на кровати, свесив ноги на пол. В тот же момент поясницу пронзила тупая боль, из-за чего я издал недовольное «ауч» и схватился за спину. Ваня тоже сел, опираясь рукой о матрац и глядя вопросительно.       — Нифигово ты меня вчера отжарил, конечно, — отшутился я, убирая с лица волосы.       — Извини. Сильно болит? — я обернулся и… замер. Плахинов, как и я, был обнажён, лишь одеяло прикрывало причинное место, словно прибившаяся волна Средиземного моря, волосы небрежно растрепались, торча во все стороны, а взгляд был нежно-заспанным. Общая картина выглядела как полотно ренессансного художника, на котором ожил один из множества древнегреческих богов. Сомкнув губы, я неловко отвёл взгляд.       — Не, нормально, мне ж понравилось, — чуть тише, приглушённо произнёс я. В горле стало сухо. Я снова посмотрел на Ваню, встречаясь с ним взглядом. — А тебе?       — Мне тоже, — его взгляд блуждал по моему лицу, отчего я буквально чувствовал, как к щекам приливает кровь. Секунду помолчав, он добавляет. — Было… приятно.       И чёрт, я не умею поддерживать «подобные» разговоры. Отворачиваюсь, судорожно пытаясь себя отвлечь поисками белья в куче брошенной вчера одежды, пока в голове блуждают мысли. Просто «приятно»? А это «приятно» вообще хорошо или недостаточно? Он сравнивал, наверное? И прежде чем я успел хоть каплю подумать, слова сами вырвались наружу:       — С кем лучше?       — Что?       — Ничего, забудь, — сразу же тараторю я, желая побить себя головой об стену. Почему-то именно сейчас в памяти всплыл разговор про Ванину бывшую. Перед глазами рисовались образы, как они миловидно гуляют вместе за ручку, целуются на прощание, она проводит рукой по его оголённой спине… Ногти впились в кожу ладони. Это чувство ревности было до невозможности детским, будто ребёнок, что не хочет делить родителей с младшим братом. Какого это я, конечно, не знаю, но несколько раз невольно становился свидетелем, когда гостил в доме Беляева. И от этого становилось только стыднее.       — Если ты имеешь ввиду Лену, — спокойно начал Ваня, чужое имя резануло по ушам. — То у нас ничего никогда не доходило до интима. Ты был моим первым.       На пару секунд весь мир остановился, сосредоточившись в этих словах. Мозг не сразу принял эту информацию, а когда это наконец случилось, на моём лице можно было разглядеть искренние шок, осознание и непонимание, а на губах непроизнесённое «чего?». Я резко развернулся и посмотрел с этой смесью эмоций на лице на Ваню.       — Вы сколько встречались, блять, что ничего не было?! Две недели? — спрашиваю с наездом, словно эти отношения не его, а мои. — Неужели ты даже не попытался… — не дав мне закончить, Плахинов затыкает мне рот ладонью, отчего я недовольно мычу. В голову не пришло идеи лучше, чем облизнуть его руку, что я собственно и сделал: в ту же секунду Ваня её убирает куда подальше. Я ухмыльнулся.       — Ты нормальный? — спрашивает Ваня, то-ли про вопрос, то-ли про ладонь, которую он благополучно вытер об одеяло. Смотрит с возмущением, мне же от этого хочется лишь сильнее улыбнуться.       — А что не так? — спрашиваю, играясь. Смотрим друг на друга ещё несколько секунд. Искра. Буря. Безумие. Сдаётся наконец, жмурясь и тихо смеясь.       — А то, что людям обычно нужно время, чтобы довериться друг другу и переспать. Но ты, видимо, особенный, — говорит Ваня, на его губах играет нежная улыбка, а собственное сердце пропустило удар. Значит «особенный»? — Иди вообще одевайся, сам же говорил — вставать пора!       Он протянул руку к щеке и с силой отвернул мою голову в сторону, чтобы я больше не мог смотреть на него. Посопротивлявшись ради приличия, я всё-же отыскал собственную одежду, заодно передав Ване его, и мы оделись.       Выходили из комнаты тихо, чуть ли не на цыпочках, чтобы случайно не разбудить Ваниных родителей, которые приехали ближе к ночи. Не включив свет в коридоре, я, считай, наощупь надевал кроссовки, как вдруг послышались лёгкие шаги, а после и «Ой, что вы в темноте-то сидите?». Проход вмиг заполнился желтоватым светом, я поднял голову и увидел маму Плахинова. Та улыбнулась и чмокнула своего сына, на что тот ответил возмущённым «Мам!».       — Что «мам»? Не мамкай мне тут! — беззлобно ответила женщина, ущипнув Ваню за щёку. Почему-то этот жест показался мне очень знакомым. — Толенька, что ты, только проснулся — уже домой? Даже не поешь с нами? — с заботой, которая бывает только у родителей, спросила тётя Света, а после, будто уговаривая, добавила. — Папа как раз горячие бутерброды готовит.       В следующую секунду я уже оказался сидящим за небольшим кухонным столом. Помещение окутал аппетитный запах жаренного хлеба, помидоров и сыра, от которого текли слюнки, а живот урчал с удвоенной силой, хотя с утра мне казалось, что приём пищи можно отложить на пару часов. Вооружившись полотенцем, отец семейства вынул полностью заполненный едой противень из духовки и поставил в центр стола. Следом послышался звук вскипевшего чайника, и рядом появилось три кружки. Тётя Света достала четыре пакетика, один из которых положила в кружку мужа, стоящую на столешнице рядом с плитой, а дядя Серёжа следом за ней разлил по этим кружкам кипяток. Когда все устроились на своих местах, я, как истинный нахлебник, с удовольствием принялся за еду.       Комната наполнилась разговорами. Мама Вани рассказала, как прошёл корпоратив, из-за которого их не было до поздней ночи, папа, потягивая горячий чай, вставил несколько историй про выигранные им конкурсы и до ужаса уморительные действия их коллег, что были подшофе, Ваня периодически что-то спрашивал или добавлял, поддерживая диалог. Я же молча уплетал бутерброды, слушая рассказы взрослых, и чувствовал себя донельзя спокойным. Подобная атмосфера вместе со словом «семья» исчезла в тот день, когда вскрылась правда об изменах отца, и до этого момента я не осознавал, насколько по всему этому скучал. Не заметив, стены чужого дома стали гораздо роднее собственных.       Трапеза подошла к концу, когда стрелка часов перевалила за двенадцать. Переглянувшись с Ваней, я кивнул в сторону выхода, мол «мне уже пора». Собравшись вставать из-за стола, папа Вани с прищуром посмотрел на нас и, будто забыв что-то сказать, остановил нас своим голосом, в котором слышались нотки любопытства.       — Кстати, — мы с Ваней вопросительно повернули головы в его сторону. — Я так смотрю, без нас вы время не теряли. Нашли способ… решить разногласия?       Мгновение понадобилось, чтобы считать то, что имелось ввиду под «решением разногласий». На кухне воцарилась мёртвая тишина, щёки вмиг запылали, и судя по лицу Вани, недоумённо-смущённому, не один я понял смысл этих слов так.       — Серёжа! — воскликнула тётя Света, слегка стукнув мужа. — Хватит детей смущать!       И пока супруги решали вопрос «А что я не так сказал?», мы по-тихому ускользнули обратно в коридор. Ваня стоял, облокотившись об угол рядом с выключателем, пока я завязывал шнурки. Атмосфера лёгкой неловкости витала между нами, поэтому, поднявшись с пола, я попытался разрядить обстановку:       — Знакомство с родителями прошло успешно, я полагаю?       — Прости за это, — Плахинов потёр лоб, тяжело вздохнув. — После концерта я на эмоциях был, вот и вывалил им всё.       — Да чё ты, не извиняйся, — удивившись такой реакции, сказал я, пока натягивал куртку. — Не у каждого есть такая связь с родителями.       Ваня пригладил волосы, и на его лице появилась слабая улыбка, от которой внутри полегчало. Подойдя к двери, он несколько раз провернул ключ в замке и, удерживая дверь закрытой, наклонился, легко поцеловав меня в губы. Напоследок проведя большим пальцем по чужой щеке, я отстранился и, взявшись за входную ручку, вышел в подъезд. Солнце светило в окна, а морозный ветерок, что гулял в помещении из-за вечно открывающихся дверей, сулил перемены.

***

      Уроки закончились двадцать минут назад, а я всё стоял перед нужным кабинетом, не решаясь войти. Лямка рюкзака больно впивалась в плечо, будто говоря: «А точно ли тебе это надо?». На языке вертелось множество слов, которые я уже тысячу раз обдумывал, проговаривал про себя, но на которые опасался реакции, ведь мог сделать ситуацию только хуже. Может ничего уже не спасти и, пока не поздно, стоит развернуться домой? Но чем страшнее казалась дверь с нарисованным на ней «10 Б», тем чётче я понимал, что нужно действовать. Сглотнув вязкую слюну, я шагнул внутрь кабинета.       — Привет.       Собственный голос чуть ли не эхом разнёсся по классу, украшенному гирляндами, снежинками и прочей новогодней атрибутикой. Две фигуры, что снимали разноцветные лампочки со стены, тут же повернулись в мою сторону. Соня и Илья — неразлучная парочка старосты-отличницы и её неразговорчивого друга. Если сказать, что раньше эти двое бы и словом друг с другом не обмолвились, а единственной причиной их общения стал Верщаев, то никто бы не поверил.       — Забыл что-то? — вопрошает девушка, её тон как всегда спокоен, однако в нём сквозит холод, что не было для меня удивлением, я ожидал. Качаю головой, отрицая.       — Тогда зачем припёрся? — бросил Беляев, отдав Соне конец гирлянды и сойдя со стула. Все нужные слова как ветром сдуло, отчего я мялся у стены, не зная, с чего начать. — Незачем — уходи.       — Я хотел поговорить, — тут же выпалил, стараясь звучать серьёзно. Илья скрестил руки, а Соня нахмурилась, скручивая провода, будто не предвещала ничего хорошего. — О том, что в сентябре случилось.       — Нам с тобой не о чем говорить.       Беляев демонстративно отвернулся к стене, чтобы продолжить снимать украшения, а меня будто под дых ударили. Его гордый тон начинал выбешивать, я несколько раз сжимал-разжимал руки в кулаки, чтобы держать себя под контролем. С ним никогда не было просто, но сорваться сейчас означало бы проиграть.       — Но ты сам сказал приходить, когда остыну! — я развёл руками в стороны, чтобы хоть как-то достучаться до него. После, приглаживая волосы, я откинул голову к потолку, тяжело вздохнув. — И я пришёл. Потому что хочу извиниться за свои слова и действия. Я вёл себя как мудак, я это признаю, я не должен был срываться на вас.       Илья развернулся, кладя на парту стопку бумажных снежинок и комок липучки. На его лице не дрогнул ни один мускул, он выражал абсолютное безразличие, словно мои слова нисколько его не касались. Не самая лучшая речь, конечно, но чтобы совсем похуй?       — Ну, молодец, — на отвали бросил Беляев, переходя к стене с окнами. Снимая криво вырезанные фигуры, он кинул взгляд на Соню, подзывая её помогать ему с этим. Та стояла, облокотившись на высокий шкаф, и наблюдала за разыгравшейся сценой. Подойдя к соседнему окну, она тоже принялась отклеивать украшения. — Можешь идти, не знаю, какой реакции ты ждёшь.       — Чуть меньше говна в свою сторону? — недовольно, с чувством глубокой обиды выплюнул я. Знал бы он, скольких усилий мне стоило просто прийти сюда! Сомнения, страх, гнев — в первую очередь на себя — сопутствовали каждому воспоминанию о том дне. И вот я тут, зачем-то позорюсь, пытаясь доказать искренность своих слов человеку твердолобому, стоящему при своём до конца.       Илья замер. По его фигуре можно было понять, насколько сильно сейчас напряглись его мышцы: спина распрямилась, а рука сжалась, сминая бумагу. Он развернулся, бросая несчастную снежинку на пол, и быстрыми шагами направился ко мне.       — Такое нужно заслужить, Верщаев, — обращение обожгло слух. Голос был твёрд и холоден и походил на те многочисленные голоса, отчитывающие за драки, прогулы или поведение на уроках. Такого Илью я не видел никогда. Даже после того, как тот попал в дурную компанию, с нами он держался как всегда, может, лишь чуть отстранённее обычного. Беляев напирал. — А ты показал себя человеком гнилым, повёл себя как собака, посмевшая укусить кормящую её руку.       Я застыл, беспомощно хлопая глазами и пытаясь глотнуть воздуха. Илья будто сжимал мне горло и вовсе не собирался отпускать. Трёхэтажный мат да пустые оскорбления от Марка с компанией было приятней слышать, чем… это. Хотелось отнекиваться, кричать: «я не такой!», но не выходило. Ведь услышанное было правдой. Всегда я забирал, не пытаясь дать хоть что-то взамен. Кровь застучала в ушах, я посмотрел на Илью как на призрака.       — Хочешь извиняться — валяй, но учти: ни о каком прощении речи не было.       — Илья, хватит, — спасительно прозвучал глубокий голос девушки из другого конца класса. Беляев послушно замолчал, обернувшись на Кудрявцеву. Та, закончив убирать украшения, тоже подошла ближе и, оперевшись о парту, скрестила руки на груди. Оглядев нас обоих усталым взглядом, она обратилась ко мне. — В своей жизни я слышала слова гораздо хуже тех, что ты сказал тогда, да и поступок твой не стал для меня чем-то новым. Говоря начистоту, я давно не держу на тебя зла.       Беляев беспомощно таращился на подругу, словно он был в корне с ней не согласен, но не мог высказать ей этого в лицо. От её слов стало спокойнее, и я слегка улыбнулся, однако серьёзный тон давал понять, что расслабляться ещё рано.       — Тем не менее кое в чём Илья прав: сейчас ты говоришь одно, но где гарантии, что через время тебе вновь не взбредёт что-то в голову?       Оба уставились на меня, ища ответы, коих у меня не было. Подозрения Сони небезосновательны, Илья, как бы грубо ни выражался, попал в точку. Наша многолетняя дружба играла им на руку, я же как не умел говорить о своих чувствах, так и сейчас не знал, что ответить. Я потупил взгляд.       — Гарантий нет… — поджав губы, они превратились в тонкую линию. За последние полгода я перестал узнавать сам себя, быть уверенным, и заверить других, что больше подобного не случится, я не мог. — Вообще нихуя у меня нет, — чистая правда. Кажется, во мне нет ничего, чтобы быть для них хорошим другом, и мне повезло, что Ваня меня вообще терпит. Может… Руки немного потряхивает, я больно закусил нижнюю губу. Может стоит прекратить этот спектакль и оставить прошлое в прошлом. Вдох, выдох. — Вы против — ладно. Я понимаю.       Попытался придать голосу серьёзности, не получилось: он дрогнул на последнем слове. Хотелось хлопнуть себя по лицу. Опозорившись в очередной раз за сегодня, я собирался уйти по-английски, как вдруг застыл. Точнее, меня удержали. Чужие пышные кудряшки щекотали шею, а тело прижалось к толстовке. Собственные глаза в удивлении округлились.       — Т-ты ты чего?       Ответа не последовало, Кудрявцева лишь сильнее обняла. В тот миг что-то обрушилось, и я, поджав губы, поддался вновь нахлынувшему чувству тоски, прижав девушку как можно крепче. Руки обвили её аккуратную спину, скрытую под белоснежной рубашкой, именно сейчас появилось осознание, насколько мало было подобных моментов и насколько мне их не хватало. Спустя несколько мгновений она отстранилась.       — Мы не против тебя…       — Соня, не неси ерунды.       Мы оба повернулись в сторону говорящего.       — Он пытается воспользоваться твоей добротой, — добавил Илья, скрестив руки.       — Я знаю Толика всю жизнь, я вижу, что он честен с нами, — встала на мою сторону Соня. Её лицо нахмурилось, а взгляд был устремлён прямиком на друга.       — Он игнорировал нас на протяжении месяца, а потом просто кинул! — отрезал Беляев, взмахнув рукой. — Тогда он тоже был честен?! — с издёвкой воскликнул он, отчего Соня сделала шаг назад. Увидев её реакцию, тот глубоко вдохнул и сказал уже спокойнее. — Ты снова даёшь себя обмануть.       После этих слов девушку захлестнуло целое море эмоций. Взамен шагу назад она сделала целых три вперёд, небольшие каблуки грозно застучали по полу.       — Мне больше не четырнадцать лет, Илья, — твёрдо ответила Кудрявцева, тыча в названного указательным пальцем. Никогда не видел девушку в подобном настроении, а уж тем более по отношении к Беляеву, с которым они всегда были душа в душу. Их диалог начинал приобретать всё более личный характер, словно те говорили о только им понятных вещах. — И я уже давно не та наивная девочка, которую легко одурить.       Беляев замешкался, будто его прижали к стене. Я понятия не имел, о чём они говорили, но, видимо, это возымело свой эффект, ведь Илья больше не напрашивался на конфликт так активно.       — Я лишь хочу сделать для тебя как лучше…       — Хочешь как лучше — отбрось свою гордость и прекрати врать самому себе! — наступала Соня, зажимая его в клетку. — Думаешь по тебе не видно, что ты больше всех за нашу дружбу переживаешь?       Судя по физиономии Ильи, последнее заявление стало выстрелом на поражение. Мы втроём молча стояли, каждый думая о своём. Чтобы Беляев волновался за дружбу со мной? А не он ли только что меня хуями покрывал? Однако всё возмущение сошло на нет, стоило посмотреть на обычно держащего лицо друга. Тот был растерян и… смущён? В голове тут же родилась идиотская шутка, которую я не побрезговал тут же произнести с не менее идиотской улыбочкой на лице:       — Старший братик беспокоится за нас?       — Молчи, Толик, — припечатал Беляев, возвращая себе невозмутимость. Уйдя в другой конец кабинета, он порылся у себя в рюкзаке, доставая помятую пачку из-под сигарет. — Я курить.       А после вышел из класса. Я перевёл взгляд на Соню, что тоже вернула себе спокойное состояние.       — Шансы есть? — с надеждой в голосе спросил я.       — Определённо, — ответила одноклассница, поворачиваясь и поправляя свои волосы. — Помоги ёлку разобрать, а то итак кучу времени потратили.       Промычав что-то утвердительное, я направился к искусственному дереву, что всё ещё было украшено разноцветными игрушками. Снимая блестящие шары, губ невольно коснулась лёгкая улыбка. Может со мной пока не всё потеряно.

***

      Что-что, а это лето выдалось поистине жарким. Хоть окна в новеньком подъезде были открыты нараспашку, по спине всё равно ручьём стекал пот, заставляя футболку прилипать к телу. С каждой секундой ждать становилось только невыносимее.       — Ты вообще уверен, что он дома, а не уехал, например, куда-то на озеро? — резонно подметил стоящий рядом Ваня, то и дело поглядывая на время.       — Ну-у, нет, но Максим говорил, что сегодня у него нет планов, — стушевался я, понимая, что в такую погоду мало какой человек останется дома умирать от жары.       — То есть ты даже не предупредил, что придёшь? — упрекнул Плахинов, скрещивая руки. Его недовольство было понятным, ведь путь сюда был долгим и утомительным, и просрать это время впустую было бы донельзя обидно.       — Тогда пришлось бы сразу отвечать на кучу вопросов, а оно мне надо? — Ваня тяжело вздохнул, после чего началась небольшая словесная перепалка на предмет того, что изменить уже не получится, как бы ни хотелось.       Вдруг щелчок дверного замка заставляет нас замолкнуть и застыть на месте. Тяжёлая металлическая дверь открывается, и на пороге появляется массивный мужчина средних лет. Его волосы слегка блестят от пота, а на подбородке виднеется двухдневная щетина. Он окинул взглядом нас обоих, отчего у меня в горле пересохло, и его бровь приподнялась в удивлении. Я попытался улыбнуться максимально доброжелательно.       — Здрасьте, дядь Жень… А папа дома?       Тот замер в проходе, держась за ручку и переводя взгляд от одного лица к другому. Поразмыслив о чём-то своём, Женя открывает дверь шире, пропуская нас в коридор и уходя вглубь квартиры с протяжным «Рома-а-а». Стянув кроссовки, мы с Ваней, осматриваясь, проходим в гостиную, куда несколькими секундами позже заходит другой мужчина. Его коротко остриженные русые волосы слегка покрылись сединой, а вот лицо осталось таким же. Чужие серебристые глаза в шоке раскрываются, и мы молча стоим, смотря друг на друга. Я нервно сжимаю пальцы в кулак и только через несколько мгновений наконец решаюсь заговорить:       — Привет. Поговорим?       — А, да. Да, конечно, — сбито проговорил отец, отмерев от удивления, и пригласил на кухню. Я направился следом за ним, попросив Плахинова остаться в гостиной. Тот лишь понимающе кивнул и напоследок похлопал меня по плечу, как бы желая удачи в этом непростом разговоре.       Закрыв за собой дверь, я оперелся о стену рядом, пока отец неловко переминался с ноги на ногу.       — Может чаю? — спросил он, на что я лишь покачал головой.       — Мы ненадолго, — пояснил я, отец не стал настаивать. Спустя несколько секунд он предложил сесть, от чего я уже отказываться не стал и тяжело плюхнулся на пластиковый стул.       Тёплый ветерок проник на кухню сквозь распахнутое настежь окно. С улицы слышалось звонкое щебетание скворцов, что резво носились с ветки на ветку. Они то и дело окликали друг друга, передразнивали, завлекали в свою причудливую песню. Им было так легко лепетать о своих чувствах, в то время как я продолжал сохранять молчание, несмотря на то, что я готовился к этому разговору последние пару месяцев. Собравшись с силами, я всё же решаюсь нарушить тишину:       — Знаешь, за последние два года много чего произошло, — пальцы подрагивают от напряжения, я сжимаю их в кулаки, после чего делаю глубокий вдох — попытка успокоиться. Мышцы расслабляются, после чего продолжаю спокойно говорить. — Я долго думал перед тем, как прийти сюда. Очень. Тем вечером мне не стоило срываться на тебя и убегать. Я вас всех перепугал. Прости.       Лицо отца вытянулось в изумлении. Он посмотрел на меня так, будто не до конца верил сказанному, ведь он никак не ожидал услышать извинений.       — Но своего мнения я не изменил. То, что ты сделал — ужасно. По отношению ко всем нам, — в голове всплывают воспоминания, когда новость о разводе только-только поразила нашу семью. Крики, рыдания, постоянная усталость были вечными спутниками того времени. Каждый раз мурашки по коже. Сейчас всё, слава Богу, налаживается: мать медленно, но верно встаёт на ноги, алкоголь в её руках появляется всё реже, потому Максиму не приходится больше быть нянькой. Да и я ситуацию отпустил. Поэтому разговор с отцом был лишь вопросом времени. — Я никогда не смогу понять, почему ты так поступил, и никогда не смогу простить.       Отец тяжело вздохнул, а на его губах появилась горькая улыбка. С первого взгляда могло показаться, что он абсолютно спокоен и его нисколько не тронули мои слова, однако это было не так. Если его что-то расстраивало, он улыбался и не показывал этого. По крайней мере своим сыновьям. В детстве меня это успокаивало, сейчас же я не знал, что чувствовать от этого.       — Я знаю. И ты имеешь на это полное право, — ответил он, соглашаясь с обвинениями. Более он ничего не сказал, лишь взгляд его был устремлён куда-то вдаль, будто находясь в раздумьях.       Молчание оказалось затяжным. Всё-таки видеть человека после того, как на долгое время вычеркнул его из своей жизни, было тяжело.       — Пап, — забытое обращение ощущалось странно. Отец повернул голову, тоже удивляясь этому. — Я буду звонить тебе иногда. Ты не против?       — Я буду счастлив.       Мы просидели на кухне некоторое время, изредка перекидываясь словами. Я упомянул учёбу и планы о поступлении, он — работу, да недавнюю рыбалку. Не обращая внимание на неловкость, обстановку можно было назвать по-настоящему уютной.       Через какое-то время папа со скрипом старого стула встал из-за стола, направляясь к двери.       — Пора закругляться, а то твой друг без тебя небось со скуки умирает, — сказал он, и меня словно током ударило.       — Парень.       — А?       — Ваня мой парень, — пояснил я. Не знаю, что меня дёрнуло сказать это. Возможно на меня повлияла атмосфера, что напоминала детство, а возможно я просто не хотел более никаких недомолвок. Тем более, все «свои», так что бояться было нечего.       Папа застыл на добрых полминуты, осмысливая сказанное.       — Мама в курсе? — единственное, что он спросил.       — Нет, — ответил я. Рассказывать ей об этом ни через год, ни через пять я не собирался. Вряд-ли вообще когда-либо решился бы. Отец ответил лаконичным «ясно», и мы вышли обратно в гостиную, где Плахинов о чём-то болтал с дядей Женей.       Стоило нам появиться, как оба замолчали, а Женя поднялся с дивана, о чём-то спрашивая папу. Я подошёл к Ване, подавая ему руку, чтобы тот мог встать, и тихо сказал: «Пошли?». Тот кивнул, приняв помощь, и мы вместе направились в коридор.       Как только мы натянули обувь, папа с дядей Женей проводили нас, пожелав удачно добраться до дома. Оказавшись за порогом квартиры, я с облегчением выдохнул, на что Ваня беззлобно хихикнул.       — Как мне видится, всё прошло хорошо? — спросил он, спускаясь с лестницы и заглядывая мне в глаза. Губы сами растянулись в улыбке, а рука сама скользнула в чужую ладонь.       — Более чем.       Весь путь обратно до дома, который занял целых полтора часа, мы провели в разговорах. Я поведал, о чём мы говорили на кухне, Плахинов же поделился тем, как боялся оставаться наедине с Женей. Для Вани знакомство с моими родителями было очень важным, и пусть с отцом он даже парой слов не перекинулся, а дядю Женю я за родителя не считаю, волновался он нехило, да так, что заикаться стал как два года назад — много и нервно. Когда он об этом рассказал, я заржал чуть ли не на весь автобус, за что справедливо получил тычок в бочину. Я это не со злости, нет, просто было в этом что-то до ужаса умилительное.       Сам того не заметив, мы уже стояли под крышей моего подъезда, хотя изначально это я должен был быть тем, кто провожает. Прохладный ветер задувал под футболку, оглаживая лопатки, ткань шорт невесомо колыхалась. Под вечер небо окрасилось в ярко-розовый цвет, что перемешивался с оранжевыми солнечными пятнами за высокой восьмиэтажкой, а облака буквально плыли, то меняя свою форму, то и вовсе исчезая.       Я посмотрел на Ваню. Прощаться не хотелось. Слишком уж быстро пролетел день.       — До завтра тогда? — спросил он, прерывая мои размышления. Мысленно я закатил глаза: ну неужели он не почувствовал эту атмосферу?       — Да, наверное, — вместо этого ответил я, проведя рукой по волосам.       Плахинов огляделся, после подошёл ближе и, наклонившись, коротко чмокнул на прощание. Однако так просто я его отпускать не собирался: обхватив чужое лицо ладонями, я сразу углубил поцелуй, растворяясь в ощущении губ на своих. Тот не сопротивлялся, позволяя кусать и облизывать себя. Пальцы заскользили по шее, надавливая на кадык, рядом послышался сдавленный вздох. Ваня прижал меня к ржавой двери подъезда, проникая языком сильнее, я слегка приподнял ногу, обхватывая его за икры. Крепкая рука Плахинова сжала моё бедро, отчего я негромко простонал.       На секунду мы отстранились, смотря друг на друга голодными глазами и хватая воздух. В свете закатных лучей Ваня смотрелся особенно привлекательно. Хотелось целовать его обласканную солнцем кожу и зарыться в его угольные волосы. Если бы меня попросили описать лето, я бы описал его.       — Поднимемся. Ко мне, — отрывисто говорю, глядя в его глубокие глаза. Ваня кивает, я беру его за руку и поднимаюсь на нужный этаж.       Судорожно тыкаю ключом в замочную скважину, руки потряхивает, будто я что-то принял. В следующий миг мы заваливаемся в квартиру, вновь накидываясь друг на друга. Кое-как мне удаётся закрыть дверь, между множеством рваных поцелуев замечаю, что, как я и думал, дома никого нет, и окончательно расслабляюсь. Ладони проходятся по всему телу, то и дело забираясь под одежду. Жарко. Безумно жарко.       Зайдя в свою комнату, стягиваю футболку, и та тут же летит на компьютерный стул. Плахинов подлетает ближе, сминая губы в остервенелом поцелуе, сжимаю его жёсткие ягодицы и в ответ получаю тихое хныканье. Проведя руками по бёдрам, пальцы расстёгивают пуговицу с молнией на чужих шортах, через ткань боксеров поглаживая привставший член. Короткие ногти царапают мою спину, отчего на ней, возможно, останутся красные полосы. Ваня оттягивает мои волосы назад и укусами спускается на шею, терроризируя нежную кожу. Задыхаюсь будто впервые, из горла вырывается протяжный стон, и я чуть сильнее сжимаю член.       Ваня отстранился, напоследок оставив небольшой поцелуй, и принялся раздеваться, расстёгивая рубашку и наконец сняв эти чёртовы шорты. Я тоже не терял времени зря: выудив из глубин рюкзака — туда-то точно никто не будет лезть — пачку презервативов со смазкой и кинув это Ване, я тоже сбросил мешающуюся одежду. Подойдя к кровати, я вновь затянул его в поцелуй, рукой очертив горошины сосков и рельеф торса. Я зашёл за чужую спину, забравшись с ногами на матрац, а Плахинов опустился на локти и чуть сильнее развёл ноги в стороны.       Во рту вмиг пересохло, а вся выдержка будто испарилась. Надев презерватив и по-быстрому растянув вход, я толкнулся внутрь, не встретив никакого сопротивления. И пары мгновений не прошло, как Ваня повёл бёдрами навстречу, разрешая двигаться быстрее.       Комната наполнилась хриплыми полустонами-полувсхлипами. Ладони то и дело сжимались на заднице, гладили широкую спину, ногтями проводя по позвоночнику, обхватывали Ванин член, после чего тот вздыхал по-особенному сладко. Ускорив темп, я наклонился над Ваней, почти ложась на него, и легко укусил его в плечо. Он развернул голову, с придыханием сказав:       — Сильнее.       — Засос же останется, — отвечаю я, впиваясь в губы Плахинова. Он целует напористее, отчего перед глазами буквально возникают искры. Чмокаю его в мочку, чуть отстраняясь. Если бы не поза, мог бы задержаться дольше. Гораздо дольше.       — Пускай, — говорит, простонав после очередного толчка. — Я… Я хочу.       И меня будто с цепи срывает. Кусаю его где-то под лопаткой, сжимая челюсть и тут же зализывая покрасневшую кожу. Несмотря на слова Вани, всё-же стараюсь не трогать видимые места, однако чувствую, что пара отметин всё равно будут выглядывать из-под ворота рубашки.       Толкаюсь ещё глубже. Найдя чужой ствол, не успеваю сделать и пары движений, как Ваня со всхлипом кончает. Наскоро довожу себя до разрядки и валюсь на его спину. По телу разливается приятная нега, а в голове пусто-пусто. Прячу глупую улыбку, утыкаясь в чужой затылок.       — Надо было постелить что-то, а то я тебе всё испачкал, — через некоторое время сказал Плахинов, повернув голову набок.       — Да похер, всё равно стирать надо, — отмахнулся я и, выдержав недолгую паузу, добавил. — В душ?       — Ага.       Встав с кровати, Ваня собрал грязное бельё и стал копаться в шкафу в поисках сменной одежды. Смотря на эту картину, до меня только дошло, насколько подобные сцены стали привычными. Общие вещи на ночёвках, совместная готовка и долгие телефонные разговоры по вечерам, когда не получается встретиться — ещё пару лет назад я и представить себя не мог в таких отношениях. Видимо жизнь и вправду имеет свои планы. От этой мысли я ухмыльнулся.       — Вань, — тот повернулся с вопросительным «М?». — Люблю тебя.       Плахинов застыл на пару секунд, обрабатывая информацию, а после без капли стеснения ответил:       — Я тебя тоже, Толь.