Не буди его

      Апрель. В воздухе всё чаще ощущался цветочный запах, птицы трелью голосили на деревьях, а экзамены становились всё ближе. И пока всё ещё было время, хотелось как можно веселее провести последние школьные деньки, чтобы позже было что вспомнить. Да, потом будет ещё старшая школа, и многие, как и я, хотели оставаться, но это будет уже другое, так ведь?       Придя в школу, я поднимался на нужный этаж, ожидая прожить очередной будний день. Разговоры на уроках, проигранные катки на переменах, совместный поход в столовку… Было странно осознавать, что вскоре нам будет не до этого, а все мысли будут заполнены экзаменами. От этого факта такие, казалось бы, обыденные действия грели душу и вызывали улыбку. Однако я и предположить не мог, что всё это закончится гораздо раньше.       В коридоре возле нужного кабинета уже успели столпиться некоторые одноклассники. Подходя ближе, меня окинули взглядом сразу несколько пар задумчивых глаз. Они словно изучали, пытались отыскать нечто, скрытое от их взоров. По коже пробежали мурашки, а в груди появилось неприятное волнение. Я привычно со всеми поздоровался, и рядом с кабинетом вмиг воцарилась тишина. Передёрнув плечами, я зашёл в класс, чувствуя, как мою спину буквально прожигают.       Зайдя внутрь, ситуация стала лишь хуже. Несколько голов повернулись на звук открывшейся двери, и я впервые увидел направленное в мой адрес искреннее презрение. По спине прошёлся холодок. Я никак не мог понять, что вообще случилось, и уж тем более причину происходящего. Всегда мне говорили, что я — душа компании, и я искренне старался поддерживать этот «титул», даже в разногласиях и ссорах стараясь найти подходящее решение, поэтому такая реакция — или лучше сказать всеобщая ненависть? — вызывала во мне множество противоречивых чувств.       В голове всё ещё теплилась надежда на то, что это какая-то не очень удачная шутка. Ещё раз осмотрев присутствующих, я заметил у окна компанию разговаривающих девушек. Решительно шагая в их сторону, я был уверен в том, что они-то точно знают, что задумали наши одноклассники.       — Доброе утро, — я взмахнул рукой и улыбнулся, скрывая нарастающее волнение. Все девочки посмотрели на меня, а с одной их них мы встретились взглядом. Она со злостью закусила губу и быстрой походкой вышла из кабинета. Я мысленно вздохнул. Лена…       Мы были знакомы с начальной школы, и казалось, будто только недавно классная руководительница впервые посадила нас вместе. Были пререкания, ссоры по ерунде, принудительные, а после искренние примирения. Первые неуклюжие валентинки были подарены ей. В качестве подруги, конечно же. А потом, в классе седьмом наверное, что-то щёлкнуло, меня перемкнуло, и я понял, что влюбился. Безоговорочно и бесповоротно, так, что на всю жизнь, как мне казалось. Будучи не из робкого десятка, через неделю после осознания я признался, и какого было моё удивление, когда мне ответили взаимностью. Внеземное чувство. И как принято во всех отношениях, не обошлось без конфетно-букетного периода. Цветы, прогулки, свидания, первые неумелые поцелуи… Продолжалось всё вплоть до девятого класса. Гормоны перестали так сильно шалить, а с глаз будто спала пелена — больше я не видел Лену как свою партнёршу. Подруга, одноклассница, но никак не девушка. С тяжёлой душой рассказал ей всё, как есть, предлагая остаться друзьями, однако она отвергла эту идею, продолжая дуться на меня по сей день. Не могу её осуждать за это…       — Лен, подожди! — выкрикнула другая одноклассница, но было поздно: дверь захлопнулась. Повернувшись ко мне и сделав самое раздражённое лицо, она продолжила. — Чего тебе?       — Что это сегодня со всеми? — проигнорировав тон её голоса, недоумённо спросил я. — Почему все ведут себя так, будто я, не знаю, не мылся месяц?       — Кто тебя знает… — вздохнула другая девушка.       — Девчат, я серьёзно! — недовольно протянул я, посмотрев на остальных. — Кто бы это ни придумал, уже не смешно.       Переглянувшись с остальными одноклассницами, первая девушка всё-же спросила:       — Правда не догадываешься?       Я покачал головой. Её лицо несколько смягчилось, будто она сжалилась надо мной, объясняя нечто очевидное, однако в голосе осталась неприязнь.       — Влад уже всем рассказал, что ты с парнями спишь.       Вмиг всё застыло, а все звуки заглохли. В голове билась одна единственная мысль: меня предали. Втоптали в грязь, унизили и просто наплевали. Пазл наконец сложился, и от этого стало тошно.       Несмотря на свою общительность, у меня всегда был тот, кто был гораздо ближе остальных. Все свои секреты и проблемы я доверял ему, не боясь, что меня осудят. С ним можно было обсудить то, что нельзя ни с кем другим. Он буквально был воплощением разговоров на кухне в четыре утра, прогулок под дождём и вечерних поездок на трамвае. Он стал первым, кто поддержал меня после расставания, хоть и не до конца понял моё решение. Я и не думал, что может быть по-другому.       О своей бисексуальности я знал будто бы всю жизнь, но осознание этого пришло лишь после отношений с Леной. Через время после разрыва вновь захотелось романтики, крепких объятий перед прощаниями и уютных вечеров за просмотром сериалов в рейве. Размышляя об этом, всё чаще рядом стали вырисовываться образы вовсе не девушек, а парней. Это не было каким-то шоком или удивлением, наоборот. Будто все стадии смирения пропустили, сразу перейдя к принятию.       Не став зацикливаться на этом открытии, я почти не упоминал никаких тем, связанных с собственной ориентацией ровно до одного дня. Пятница. Вся компания уже разошлась: кто по трамваям и автобусам, кто на другую сторону улицы, а кто-то продолжал идти с нами до нужного поворота. В конечном счёте остались лишь мы с Владом, ведь жили чуть ли не в одном подъезде. Перекидываясь фразами по пути домой, разговор внезапно перетёк в тему отношений. У Влада вновь ничего не клеилось со своей второй половинкой, и они поссорились.       — А у тебя чё как? Всё ещё никого?       — Не думаю, что в ближайшее время в принципе найду кого-то.       И в тот момент у меня появилось резкое желание рассказать всё. Но я лишь буднично бросил, мол в теории хотел бы попробовать отношения с парнем.       Настолько громкой и оглушающей тишины я не слышал никогда. Он остановился около самого подъезда, нечитаемо уставился на меня и после нескольких минут тишины выдавил одно единственное «мерзко». Оно было сказано обычно, даже спокойно, однако именно это слово до сих пор преследует меня в кошмарах. Именно его «мерзко».       Было обидно, до сжатой в кулаках подушки, до выбитого воздуха из лёгких, до боли в сердце. Но я смахнул это на первостепенный шок. Подуется немного и смирится. Не портить же в конце концов многолетнюю дружбу из-за такой мелочи?       Как оказалось, я ошибался. Он не испортил её, он просто убил, вырвал с корнем и сжёг. Теперь все эти липкие взгляды ощущались отчётливее, внутри зарождалась паника, а по спине скатывался холодный пот.       — Ваня, — приглушённо выдавила девушка напротив, наблюдая за моим ступором. — На твой вопрос я ответила, теперь, пожалуйста, отойди от нас, мы не хотим, чтобы нас тоже считали фриками из-за тебя.       Она покосилась куда-то вправо, другие девочки начали о чём-то шептаться. В горле появился ком, я молча и на ватных ногах проследовал к своему месту, всё ещё пытаясь как-то осознать произошедшее. Абсолютно все знают о том, что я рассказал Владу в ту пятнтцу, и никто не собирается за меня заступаться. Одноклассники вмиг стали чужими, будто за плечами и не было этих девяти долгих лет рука об руку. Каким образом, имея лишь дружеские отношения со всеми, за один единственный вечер я из самого себя превратился в отброса?       В коридоре звенит звонок, такой же громкий и неприятный, как и всегда. Дверь в класс открывается, толпа людей входит внутрь, я поднимаю голову. Мы встречаемся глазами с Владом, и время замирает. Улыбка с его лица, будто в замедленной съёмке, исчезает, а во взгляде тонет презрение. Он лишь проходит мимо. Я продолжаю смотреть в то же место, и в этот момент меня можно было описать никак иначе, как «жалким».       С того момента всё пошло под откос. Все продолжали избегать меня и держаться в стороне, в то время как меня буквально разрывало изнутри от одиночества. Проводя ставшие невыносимо долгими перемены за просмотром социальных сетей или, чего хуже, листанием главного экрана туда-сюда, я чувствовал, как взглядов становилось всё больше. Они оценивающе проходились по моей фигуре, лицу, заставляя лишь сильнее утыкаться в телефон.       Время шло: дни сменялись неделями, а недели месяцами. Клеймо фрика так и оставалось висеть на мне ярким пятном, но единственной эмоций, которую испытывали ко мне окружающие, было безразличие. А потом им просто стало скучно. Отвечая на очередном уроке, мне в затылок, явно не случайно, прилетел огромный кусок ластика. В классе воцарилась гробовая тишина, и это стало началом конца.       Всё чаще в собственных вещах я стал находить записки с оскорблениями, авторов которых без труда мог узнать по почерку, а в спину стали прилетать маленькие склизкие комки тетрадных листов. Было неприятно, но каждый раз я терпел, проглатывая и пряча эмоции за маской равнодушия, а после снова и снова выкидывал весь этот бумажный мусор в урну. Однако этими детскими шалостями дело не закончилось. Обидные прозвища стали появляться и на видных местах: партах и стульях, где я сижу, даже на двери моего подъезда появилось лаконичное «Ваня пидр», написанное никем иным, кроме как Владом. Кто ещё мог это сделать? Время от времени стали пропадать вещи. То пенал оказывался в мусорке, то спортивная форма появлялась в подсобке уборщицы. Надеясь, что рано или поздно это прекратится, я продолжал молчать, лишь переставил симку в старый телефон, и ценные вещи старался оставлять дома.

***

      Выйдя из кабинки, я быстрым взглядом окинул подоконник с лежащим на нём рюкзаком. Вроде как выглядит нетронутым. Подойдя к крану, я открыл тёплую воду, подставив руки под напор. Ни в одном дозаторе снова не было мыла.       Сегодня писали пробник по математике. Сколько бы я ни старался готовиться, ощущение, будто это бесполезно. Всегда найдётся что-то, что станет понятным лишь после сдачи бланка или не будет таковым вообще. Тотальная усталость накрывала с головой, хотелось поскорее оказаться дома.       Дверь открывается, и краем глаза вижу трёх своих одноклассников, что тихо переговаривались между собой. В центре шёл Влад. Внутри появилось странное предчувствие, будто сейчас что-то должно произойти. Сглотнув, я резко перекрыл кран, схватил сумку и рванул к выходу. Но не успев сделать и трёх шагов, меня грубо перехватили под руки, заставив остановиться.       — Куда побежал? — спросили над ухом, я развернулся и столкнулся с безразличным лицом Влада. В глазах виднелась сталь, прочная и холодная.       — Да что я вам сделал, вашу ж мать? — голос прозвучал на пару нот выше, нервы уже не выдерживали. Будто мне других проблем в жизни не хватает, давайте ещё у меня снова что-то украдут, спрячут, выбросят — знают же, что сегодня я ничего с этим не сделаю.       Вдруг тело с силой потянули в сторону, а затем — удар обо что-то плоское. Перед глазами заплясали белые пятна, висок запульсировал, и на мгновение я был лишён всех органов чувств. Кто-то что-то говорил, но все звуки смешались в единую какофонию, что маячила где-то на заднем плане, я поморщился, схватившись за голову, и открыл рот в беззвучном стоне.       Первым, что я снова увидел, стал Влад, спокойно шаряшийся по моему рюкзаку, сам же я и вовсе оказался протирающим колени джинс на полу.       — Вы там аккуратнее: если бьёте, то бейте в те места, которые под одеждой не видно. Нам же проблемы не нужны, — послышался его безмятежный голос, пока тот вытаскивал из кошелька последнюю тысячу рублей. Я обречённо посмотрел на чужие ботинки: голова будто налилась свинцом. В следующую секунду…

***

      Вдруг Ваня замолк. Его кадык нервно задёргался, а пальцы барабанили по столу, отбивая никому неизвестный ритм. Он дышал размеренно и глубоко, лишь взгляд был явно расфокусирован и направлен куда-то в стол, словно он смотрел сквозь.       — Вань? — вполголоса позвал я, на что получил молчание. Повторив вопрос, Ваня вздрогнул, однако его глаза всё равно были прикованы к столу, будто, посмотрев куда-то в другое место — на меня? — случилось бы что-то непоправимое.       — Всё в порядке, я… Щас, — сдавленным голосом выдавил Плахинов, моргая всё чаще и чаще.       Слушая чужой рассказ, все кусочки пазлов начали складываться в единую картину. Странная настороженность в начале знакомства, вечная дёгранность и пугливость, замалчивание своего мнения лишь бы не сделать ситуацию хуже… Слова Вани в день, когда я снова подрался с Марком, начали обретать всё больше смысла, а, вспоминая его лицо в тот момент, можно сказать, что оно выражало подавляемый ужас. Словно он боялся, что события прошлого могут повториться, только в главной роли вместо этого Влада… Буду я.       Осознание ударило в голову как большой волейбольный мяч. Переехав сюда, Ваня надеялся, что его прошлое останется позади, но своими вечными выебонами и загонами я лишь разворошил эти раны, отрывая почти засохшие корки.       — «И чем же я тогда лучше тех ублюдков, из-за одной мысли о которых у Плахинова начинается чуть ли не истерика?» — пронеслась мысль, и вмиг в голове стало донельзя пусто.       — Сука, — выругался я, ударяя по столу и с громким скрипом вставая из-за него. Подойдя к Ване, что, казалось, не замечал ничего вокруг, я, больше ни секунды не колеблясь, обнял его, кладя руки на шею. Тот прекратил барабанить по столешнице и замер гипсовой статуей. Через несколько секунд он немного неуверенно положил свои руки мне на спину, будто боялся, что делает что-то не так, и уткнулся лбом мне в плечо. А затем над ухом послышался полувздох-полувсхлип, и меня притянули ближе, болезненно сжимая рёбра. Я лишь аккуратно перекинул ногу к другой стороне стула, садясь на чужие бёдра.       — Если надо — я подожду, — прошептал я, одной рукой поглаживая Ванину спину, а другой зарываясь в его волосы.       Чужое дыхание было прерывистым, руки то и дело подрагивали, а я вполголоса бормотал какую-то глупую чушь, которую не сказал бы больше никому другому, стараясь отвлечь и успокоить.       — «Это ненормально», — то и дело вторил внутренний голос.       — «Ну и пошёл нахуй», — ответил ему я, сильнее прижимаясь к телу напротив и спутывая Ванины волосы ещё больше.       — Прости за это, — спустя время говорит Плахинов, не отрывая голову от моего плеча. Смотреть друг на друга неловко, ну и пусть… Так даже лучше.       — Всё нормально, не извиняйся, — отвечаю я, а после пары секунд добавляю. — Если не хочешь продолжать, то не надо, всё окей.       — Нет, — с твёрдостью в голосе сказал он. — Ты доверился мне, и я хочу довериться тебе. Хочу, чтобы ты знал всё как есть.       — А. О. А… Ага, — делая большие паузы, промямлил я, чувствуя как кровь начинает приливать к щекам. Оказывается, быть тем человеком, которому доверяют, приятно. — Тогда я это, типа, пойду сяду обратно, окей?       — Можешь остаться так? Пожалуйста, — от чужого голоса по спине побежали мурашки. Сразу стала ощущаться та близость между нами, касания Ваниных рук у поясницы и гул собственного сердцебиения, что казалось вот-вот выпрыгнет из горла. Вот же чёрт.       — Хорошо.

***

      С того дня избиения продолжились, и возможность рассказать кому-то о травле канула в Лету. Было банально страшно, что если об этом узнают, то простыми синяками я бы не отделался. Мозг то и дело подкидывал картины, где я лежу на грязном полу, истекая кровью, а затем делаю свой последний вздох. Под нежным светом молодой луны я сворачивался в калач, закрывая уши подушкой и желая, чтобы завтра никогда больше не наступило. Но на утро солнце, будто смеясь надо мной, обжигающе облизывало уставшее бледное лицо своими лучами, и всё началось по новой.       Видя, как я постепенно становлюсь всё более замкнутым и необщительным, родители несколько раз прямо спрашивали: «что происходит?». Однако вывалить на них эти проблемы, рассказать им всё как есть было гораздо страшнее регулярных побоев. Что если не поймут? Или, что ещё хуже, я стану им противен настолько, что они перестанут считать меня их сыном? Поэтому на все распросы я лишь отвечал коротким «экзамены». По их лицам было видно, что они едва ли верят в эту сказку, однако, решив, что когда-нибудь я сам об этом расскажу, и вовсе перестали допрашивать.       К сожалению, сделать это пришлось, ведь в тот раз отговорки бы не сработали.       Сдав ОГЭ на средне-хорошие результаты, я перешёл в десятый класс. Летние каникулы стали моим свежим воздухом, что дует с открытого окна в душную комнату, отдышкой после тяжёлого марафона и просто моим спасением. Синяки стали блекнуть, и, несмотря на то, что на улице приходилось периодически оглядываться, чтобы не встретить знакомые лица, я снова почувствовал себя свободным. В какой-то момент в голове даже появилась мысль, что в этом учебном году всё будет гораздо лучше. Но я ошибся. Помимо новеньких в классы старшей школы перевёлся и инициатор моей травли вместе со множеством бывших одноклассников. Издевательства продолжились, а те, кого Влад по какой-то причине не смог настроить против, оставались в нейтралитете и не высовывались.       Тот день я помню смутно — он смешался с сотней таких же. Снова холодный кафельный пол школьного туалета, снова руки, прикрывающие голову, снова та же компания, всё повторялось из раза в раз. Удары приходились по спине, рукам и ногам, животу и другим местам, куда только можно было достать. Безвольной куклой лёжа на плитке, я пытался абстрагироваться от всего происходящего, но по лицу продолжали скатываться крупные капли слёз. Жалость и презрение к самому себе съедали меня изнутри, с каждым пинком выбивая воздух из лёгких и оставшуюся гордость. Боль не прекращалась. Она была перманентной, с каждой секундой становилась всё сильнее и невыносимее. Проникала под кожу и по венам доходила до сердца.       — «Может… Я действительно заслужил это?» — последнее, что пронеслось в моей голове, перед тем, как мир погрузился во тьму.       В следующий раз я очнулся уже в больнице. Затылок пульсировал, в ушах стоял звон, а окружение плыло. Было трудно сфокусироваться на чём-то одном, уж тем более сделать что-либо. Мысли путались, и я постоянно проваливался обратно в сон.       Когда же я в очередной раз проснулся и начал понемногу приходить в себя, я смог узнать двух людей, что сидели рядом с моей койкой и тихо перешёптывались. Их лица выражали горечь, вину и беспокойство, которое может ощутить лишь родитель по отношению к своему ребёнку.       — Мам? — даже не пробормотал — прохрипел — я осипшим голосом. Оба вмиг замолчали и посмотрели в мою сторону. Мама поджала губы так, что они превратились в одну тонкую линию, тут же закрыла рот рукой и разрыдалась, размазывая итак испорченный макияж. Папа положил свою огромную ладонь на её плечо, аккуратно поглаживая, и, пытаясь успокоить, прижал к своему боку.       — Ванечка, скажи, как так получилось? — сорвалось с её губ. В родном голосе слышалось сожаление. Не злость за недосказанность, не обвинение, а именно печаль, будто в этом всём есть вина родителей.       Я отвёл взгляд, будучи не в силах посмотреть им в глаза.       — Я не знаю…

***

      — Папа с мамой навещали меня каждый день, приносили сладости, а через две недели меня выписали, и у нас состоялся серьёзный разговор, — грудной клеткой я чувствовал вибрацию чужого голоса. В голове до сих пор не укладывалась вся эта информация. — Я рассказал им всё то, что сейчас рассказал тебе. Было до ужаса страшно говорить им о своей ориентации, однако… Они приняли меня.       После недолгой паузы и секундных раздумий Ваня добавил:       — Об этой истории знают только родители. И ты.       Внутри стало жарко, а сердце болезненно кольнуло. Стать единственным посторонним человеком, кому доверили что-то подобное… Заставляет чувствовать себя особенно паршиво.       Кончиками пальцев я осторожно прошёлся по задней части чужого черепа, будто там можно было нащупать следы пережитого сотрясения. Их, естественно, не было, но сама мысль о том, через что пришлось пройти Плахинову, заставляла дрожать от злости. А от факта собственного бессилия хотелось лезть на стены. Руки безвольно повисли на шее, и я тяжело выдохнул в Ванино плечо. Он вопросительно промычал, повернув голову, чтобы хоть как-то посмотреть на меня.       — Я этим ублюдкам зубы повыбиваю, — пытаясь представить лица тех людей, пробормотал я в мятую футболку. А после, осознав сказанное, виновато добавил. — Наверное не лучшие слова после истории про травлю…       — Наверное… — согласился Плахинов, повернув голову обратно. — Скажи, я не противен тебе даже теперь?       — Блять, Вань, я буквально сижу у тебя на коленях и обнимаюсь с тобой, — воскликнул я, отодвигаясь так, чтобы можно было увидеть его лицо, но руки оставались на чужих плечах. — Какое ещё «противно», когда я люблю тебя?       На этих словах глаза Вани в удивлении раскрылись. Собственно, как и мои. Это «люблю» вырвалось изо рта так просто, так естественно, будто перед этим и вовсе не было всех тех отрицаний и непринятия. Будто это было сказано не мной, а каким-то героем романтической комедии, в конце которой персонажи обязательно поженятся и заведут двух собак. От нелепости ситуации хотелось хлопнуть себя по лбу. Руки Плахинова, что всё это время находились на моей талии, дрогнули, в то время как он сам несколько раз проморгался.       — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, задержав дыхание в предвкушении. Я отвёл взгляд, чувствуя, как лицо буквально горит.       — Ну, я вчера много думал над этим… — я нервно зачесал чёлку назад. — И я конечно не уверен, ведь такое у меня впервые, но… — набрав побольше воздуха, я на одном дыхании выдал. — Да, я думаю, что люблю тебя.       Уголки Ваниных губ дрогнули, а щёки порозовели, после чего он прыснул и засмеялся, ткнувшись скулой мне в плечо.       — Ты чего? — я вскинул бровь, большим пальцем поглаживая чужую шею. Немного обидно, когда на признание, давшееся с таким трудом, реагируют так.       — Ничего, — раздалось снизу. — Я просто так волновался, жесть просто.       — А-а-а, — протянул я, не в силах сказать что-то ещё. Руки Вани, что были сцеплены в замок за моей спиной, всё так-же с опаской старались прижать нас ближе друг к другу, отчего на собственном лице невольно появилась лёгкая улыбка. Так прошла пара минут, прежде чем я не решился разрушить тишину. — Получается, мы теперь встречаемся?       — А ты хочешь? — он отстранился, заглянув мне в глаза. На его лице всё ещё была неуверенность, от которой я абсолютно не знал как избавиться. Вот что нужно сказать, что нужно сделать, чтобы больше никогда не видеть эти болезненные сомнения?       — Блять, что за вопросы?       — Хочешь или нет? — в этот раз, несмотря на Ванину улыбку, вопрос звучал твёрдо, пригвоздив прямо к стулу. Возможно, просто нужно больше времени.       — Хочу, — со всей серьёзностью, и в голосе, и во внешнем виде, проговорил я. Не знаю, что из этого выйдет, как всё обернётся, но это действительно то, что я хочу попробовать. — И ещё. Можно тебя поцеловать?       Сердце пропустило удар, а мы вдвоём замерли. Я в ожидании ответа, Плахинов — от неожиданности вопроса. Оба смотрели друг на друга не отрываясь, пристально вглядываясь в глаза напротив. Даже дышать было страшно — вдруг атмосфера испортится? В горле образовался сухой ком.       — Можно.       В груди разгорелся пожар, что охватил всё тело от волос до кончиков пальцев. Единственное слово, сказанное таким интимным полушёпотом, разнеслось по комнате, затмевая любой шум с улиц и вызывая сильнейший экстаз. Убрав чужие растрёпанные волосы за ухо, ладонь осталась на щеке, я стал медленно приближаться к Ваниному лицу. Сердце колотилось как бешенное: я абсолютно не знал, как действовать дальше. Никакого опыта у меня и в помине не было, а шансы запороть этот важный момент лишь возрастали. Вдруг руки Плахинова переместились к ключицам и шее, и он сам приблизился, сокращая расстояние между нашими губами.       Прикосновение получилось нежным и лёгким, почти невесомым, — через секунду Ваня отстранился, чтобы сразу же прильнуть обратно, обхватывая своими мягкими губами мои шершавые. Я прикрыл глаза, забывая про весь мир вокруг и в беспамятстве большим пальцем поглаживая чужую скулу. Пресловутые бабочки в животе давно продрали себе выход и теперь порхали по всей комнате, наполняя воздух розовой пыльцой, кружащей голову и заставляющей сердцебиение учащаться.       Увлёкшись, я совершенно проморгал тот момент, когда Ваня вновь отстранился. Открыв глаза, я увидел томный взгляд из-под ресниц, направленный на меня и будто опутанный какой-то дымкой. Он смотрел также, как и вчера ночью, когда…       Я сглотнул. А затем резво поцеловал его, пытаясь повторять Ванины движения. Получалось не очень, однако Ваня словно не замечал этого, отвечая страстно и стараясь ещё сильнее сократить расстояние между нашими телами. Он вбирал мои губы, посасывая их и прикусывая нижнюю, еле заметно целовал уголки рта и липнул так, что я не успевал дышать. Буквально плавясь в его руках, я приоткрыл рот, тем самым углубив поцелуй, и окончательно поплыл. Языки сталкивались друг с другом, переплетаясь в развязном танце, изучали чужой рот, проходясь по рядам ровных зубов. Ладони легли на щёки, притягивая ближе. Хотелось ощутить всё это ещё ближе. Ещё жарче.       Рука Вани чуть сильнее надавила на шею, и я хрипло простонал в его губы. Плахинов чуть отстранился, между нами образовалась тонкая ниточка слюны, что оборвалась через пару секунд. Его лицо выглядело красным, а волосы ещё сильнее растрепались, что придавало ещё больше азарта. Тяжело дыша, Ваня, будто заворожённый, ещё раз провёл ладонью по шее, касаясь сонной артерии и линии подбородка, большим пальцем размазывая лишнюю влагу по губам. Внизу живота всё пылало, а в джинсах стало не хватать места.       Мы молча смотрели друг на друга, пока я не прервал тишину своим полушёпотом:       — Хочу тебя, пиздец…       Слова сорвались прежде чем я успел подумать. Однако Ваня, в отличие от меня, не смутился, лишь чмокнул в губы и, смотря с таким обожанием, томно протянул:       — Тогда… Пошли ко мне в комнату?       В этот момент внутри что-то взорвалось. Ну не мог человек — парень! — выглядеть так притягательно и звучать так возбуждающе. Нет, точно нет. Это должно быть незаконно.       Кивнув, я на ватных ногах встал с Вани и вместе с ним прошагал до нужной двери. Открыв её, перед взором предстало нечто уже позабытое, но такое родное. Стеллаж, уставленный комиксами и фигурками, до сих пор не распакованная коробка с вещами, плакаты над кроватью… А разбросаная по полу и стульям одежда придавала комнате непривычный, но по-настоящему домашний вид. Казалось, что с последнего моего появления здесь прошла не пара недель, а год.       — Располагайся, я скоро буду, — внезапно выдал Плахинов и направился в сторону ванной. Мне не оставалось ничего, кроме как прошагать к кровати и усесться на ней.       — Твою мать! — резко воскликнув, я прикрыл лицо руками. Только сейчас до меня дошло осознание: мы с Ваней собирались переспать. И это была моя идея. Я поцеловался с лучшим другом и предложил ему потрахаться. Сердце начало биться в припадке, а извилины судорожно шевелиться, я, выпучив глаза, ошарашенно смотрел куда-то в пол.       — «Нет, так быть не должно», — мысли появлялись одна за другой. — «Надо закончить всё пока не поздно».       С каждой секундой желание позорно сбежать становилось всё сильнее, а я лишь агрессивнее мотал головой, будто это могло помочь.       — «Но я люблю Ваню. Мне с ним хорошо. Тогда почему я продолжаю думать так?»       Ответ всплыл сам собой. Страх. Липкое чувство внутри груди, появившееся очень и очень давно. Вдруг я опять всё испорчу? Или сделаю что-то не так? А вдруг я всё-таки спутал любовь с… Привязанностью?       Помотав головой, я хлопнул себя по щекам.       — «Надо запретить себе думать, а то до добра это не доводит».       Дверь комнаты открывается. Ваня заходит и, подойдя к прикроватной тумбе, что-то кладёт, а затем чмокает меня в губы и садится рядом. Тянусь всем телом ближе, отвечая на быстрые поцелуи и залезая на кровать с ногами. Ваня отодвигается всё дальше и дальше к стене, почти ложась на неё, а его руки хаотично проходятся по моему нависающему над ним телу, задерживаясь на предплечьях, шее и груди. Губы мажут по лицу, Плахинов легко ведёт короткими ногтями по загривку, отчего я весь покрываюсь мурашками. Приятно до одури.       Вдруг Ваня поднимается и целует грубее, настойчивее, перехватывая ведущую роль и прижимая сильнее к себе. Кладу правую руку на его щёку, углубляя поцелуй, пока другая рука исследует чужое тело через футболку. Так странно понимать, что рядом мужчина. Что рядом другой человек, в принципе. Чувствовать то, как вздымается чужая грудная клетка, как к тебе нежно прикасаются… Чувствовать, что тебя просто любят, потому что ты есть.       В комнате будто стало на пару градусов жарче. Ненадолго отстранившись, я быстро снял столь ненужную сейчас толстовку, отправив её в полёт куда-то в район пола, и вновь прильнул к Ваниным губам. Пальцы снова зарылись в его волосах, а руки Плахинова опустились ниже, придерживая мою талию. Пройдясь языком по нёбу, из Вани вдруг вырвался несдержанный стон. Кажется, что я мог задохнуться, но вовсе не от нехватки воздуха, а от переизбытка чувств. Вслед за худи полетела и футболка.       Ваня прижался к губам, поцелуями спускаясь к открытым ключицам, а я отклонился на локти для более удобной позиции. В тишине комнаты раздался глухой вздох, я откинул голову к подушкам, подставляясь под чужую ласку. Плахинов слегка прикусил кадык, ладонями ведя вдоль живота и грудной клетки, по спине пробежали мурашки. Хотелось больше. Хотелось сделать приятно в ответ.       Приподняв корпус, наши языки вновь сплелись, и теперь не Ваня нависал надо мной, а я над ним. Устроившись на его бёдрах, я наблюдал, как он снимает собственную майку. Взгляд застыл на открывшемся теле. Оно не было идеальным, как у школьников в американских сериалах, супер накачанным или подтянутым, оно было донельзя обычным, юношеским. Смотря на Плахинова, я, осознанно или нет, всегда сравнивал нас, выставляя его эдаким совершенством, с которым мне никогда не сравниться. Однако же сейчас, видя его, почти обнажённого и такого податливого, в голове только начинала зарождаться мысль, что может быть между нами и не было такой огромной пропасти, и я зря накручивал себя.       Плахинов поднёс мою ладонь к своему лицу и мягко поцеловал её внутреннюю сторону. От этого жеста всё лицо вмиг зарделось.       — Ты невероятно красивый, знаешь об этом? — будто прочитав мысли, выдал Ваня, заставляя смущаться лишь сильнее. Я промолчал, вновь накрывая чужие губы и переплетая пальцы рук.       Спускаясь дорожками поцелуев к груди подобно тому, как это недавно делал Плахинов, я обхватил его сосок, чуть прикусывая и оттягивая нежную кожу. Ваня вздрогнул, и над ухом раздался тихий полувздох-полустон. Тело будто прошибло электрическим током, вызывая приятное покалывание внизу живота. В джинсах вмиг стало тесно, ткань натирала и давила, а член упирался в такую же твёрдую плоть, заставляя Ваню то и дело томно вздыхать. Отстранившись, я потянулся к резинке его домашних шорт, но был остановлен.       — Погоди, — взволнованно проговорил он, чуть приподнимаясь. Я тут же убрал руки куда подальше и вопросительно посмотрел на него. — Как ты хочешь, чтобы мы занялись сексом?       Вопрос, мягко говоря, ввёл в ступор, заставляя затупить на добрых десять секунд, а после выдать невинное:       — Не знаю, так, как тебе нравится.       Мгновение он смотрел на меня, а после засмеялся, заставляя меня недоумевать, что же такого весёлого я сказал.       — Прости, просто это так, ммм, мило, — с его губ сорвался ещё один смешок, а сам он улыбнулся своей этой тёплой улыбкой, от которой сердце трепетало, а кровь приливала к щекам сильнее, хотя, казалось, куда ещё. — Мне, по большому счёту, неважно, в какой позиции я буду. Поэтому я тебя и спросил о твоих предпочтениях, чтобы не было такого, что я тебя принуждаю что-то делать. Конечно ты и в процессе можешь говорить, если тебя что-либо не устраивает, но так как-то проще.       Плахинов говорил открыто и легко, так, словно и не смущён темой обсуждения вовсе, я же сидел, пытаясь переварить всё это. Мысли лезли разные. С одной стороны, хотелось быть в активной, «традиционной», позиции, ведь каждый парень когда-то должен, а с другой… На плечи накладывалась огромная ответственность, а с учётом моих нулевых знаний об анальном сексе, велика вероятность испортить вообще всё.       Когда лицо по ощущениям было оттенка варёного рака, я, смотря куда-то мимо, сказал:       — Давай это, ты будешь сверху.       По Ване было видно, что он удивлён, однако тот никак это не прокомментировал, лишь ответил «хорошо» и попросил лечь на спину. Поменявшись позициями, теперь Ваня сидел меж моих раздвинутых ног, смотря сверху вниз. Сердце колотилось с бешеной скоростью, а когда чужие пальцы заползли под резинку, стягивая штаны вместе с бельём, казалось, будто оно и вовсе остановилось.       Оказавшись полностью обнажённым, я в смущении отвёл взгляд, прикрывая рот кулаком и кусая губы. Внутри ворошилось множество мыслей, которые, стоило почувствовать на оголённом колене поцелуй, а затем и последующие, что спускались ниже, ко внутренней стороне бедра, сменились звучным «пиздец». Увиденное выглядело как самая грязная и пошлая фантазия, которую я только мог представить: чужое лицо находилось в непосредственной близости от гениталий, продолжая выцеловывать бедро, а рука легко поглаживала член, еле касаясь нежной кожи. Я дёрнулся, толкаясь в руку, Ваня поднялся выше, всё ещё водя ладонью вверх-вниз, и кратко чмокнул в уголок рта, а затем потянулся за чем-то, лежащим на тумбе. Наконец достав и положив это слева от меня, я увидел презерватив в упаковке и небольшой бутылёк смазки.       — Ты что, готовился что-ли? — шутливо спросил я, боясь тут же появившихся догадок. Неужели он уже с кем-то?..       — Нет, — без задней мысли ответит он и, поймав мой всё ещё недоумённый взгляд, продолжил. — Когда шестнадцать исполнилось, родители стали класть это на полку в ванной «на всякий пожарный». Пригодилось, как видишь.       Я промычал что-то неразборчивое, продолжая поражаться открытости чужой семьи. Представить что-то подобное у себя дома казалось невозможным.       Попросив приподнять таз, Ваня взял одну из лежащих у изголовья подушек и подложил под бёдра. Одной рукой водя от лобка вверх по животу и груди, он заговорил серьёзным тоном, будто читает инструкцию или отвечает у доски:       — Сейчас тебе нужно расслабиться. Я постараюсь делать всё как можно аккуратнее, но если больно — сразу говори, — кивал я, ловя каждое слово, но, парадоксально, нервничая только больше. — И… Ты невероятно выглядишь, если ты всё ещё переживаешь об этом.       Губы тронула лёгкая улыбка, а слова заставили отбросить последние волнения. А похуй, будь что будет, в конце-то концов.       Одним движением Ваня открыл флакон и выдавил немного содержимого на свои пальцы. Почувствовав прикосновение в области ануса, я вздрогнул, но, помня о чужой просьбе, попытался максимально расслабиться. Ваня мягкими движениями распределял смазку, и, глубоко дыша и смотря на плакаты на потолке, я вовсе не заметил момента, когда осторожные поглаживания сменились одним пальцем внутри. Вопреки ожиданиям, боли не было. Приятного, правда, тоже. Ощущались лишь движения туда-сюда где-то внизу, что было странно.       Лёжа в таком положении, я успел забыться, но ровно до того момента, пока Плахинов не прибавил смазки и добавил второй палец. Растяжение места, природой для этого не предназначеного, чувствовалось острее, я закусил губу. Чужие пальцы медленно входили и выходили, раскрываясь на подобии ножниц и тут же сходясь обратно. Возбуждение постепенно сходило на нет, как и краска с лица. Только через некоторое время Ваня, словно опомнившись, наклонился, поцеловав сразу глубоко, страстно. Обвив его руками, он спустился к шее, посасывая и кусая нежную кожу и заставляя меня отклонить голову настолько, насколько это было возможно. Мокрые дорожки поцелуев холодило Ванино дыхание, создавая контраст температур, от которого хотелось извиваться, поставляться под чужую ласку сильнее.       Отстранившись, он вновь нашарил флакон и, обильно смазав, добавил третий палец. Я зажмурился, терпя первичную боль и стараясь сразу же расслабиться. Свободной рукой Ваня прошёлся по моему торсу, задевая сосок, и тут же положил её на член. Крепко обхватив его пальцами, он медленно двигал ими вверх-вниз, заглушая неприятные ощущения от растяжки. Чужая ладонь была мягкой, однако сжимала осязаемо, даря диссонанс, от которого хотелось чуть ли не скулить. Стоны вырывались из груди, заглушаемые приставленным к губам кулаком, а я просто плавился и извивался в руках Плахинова. Будучи на пике, я едва не кончил, но Ваня поспешно убрал руку, отчего получил недовольный взгляд в свою сторону. Его щёки налились румянцем, он наклонился, чтобы поцеловать, нежно и чувственно, будто извиняясь за прерванное удовольствие, и вытащил липкие пальцы. Внутри стало пусто, и теперь это ощущалось каким-то странно непривычным. Отстранившись, Ваня тихим, словно бархатным, голосом спросил:       — Ты готов?       — Да, — совершенно по-простому ответил я и, не удержавшись, потянулся за поцелуем, притягивая его за шею. Проведя большим пальцем по коротким волосам на загривке, я напоследок чмокнул его в уголок губ и отклонился на локти, наблюдая, как тот снимал домашние шорты вместе с бельём, оставляя нас двоих полностью обнажёнными. Взгляд задержался на чужом стоящем члене, опутанном десятками выпирающих вен, и я поймал себя на том, что мне нравится. Без противоречивых мыслей или чего-то ещё, это выглядело соблазнительно. Смотря, как Плахинов натягивает презерватив и смазывает член, я полностью опустился на кровать, раздвигая ноги шире.       Прежде чем я почувствовал упирающуюся в задний проход головку, Ваня в который раз заглянул в глаза, убеждаясь в моём согласии. Волнение било через край, а сердце бешенно колотилось, но я лишь кивнул, так быстро, чтобы лишний раз не успеть подумать. Слегка сжав моё бедро, Ваня аккуратно толкнулся и вошёл внутрь.       Больно не было. Разве что чуть-чуть. Но несмотря на это, Ваня замер, давая привыкнуть к новым ощущениям и постепенно двигаясь глубже, пока его член не оказался полностью во мне. Колечко сфинктера обхватывало чужой пульсирующий орган, а внутри чувствовалась заполненность. Я на пробу двинулся тазом, позволяя Плахинову понять, что он может продолжать. Он переместил руки с бёдер, поставив их по обе стороны кровати, тем самым нависнув надо мной. Почему-то только сейчас во внимание бросились его широкие плечи и массивные руки, которые вкупе с нашей разницей в росте буквально придавливали к кровати одним своим видом. Я закусил губу, чуть сжимая чужое тело ногами, и он начал медленно двигаться.       Трогаю его везде, где только можно, но мне не говорят и слова. Наоборот, с губ срываются приглушённые стоны, что возбуждают даже сильнее, чем сам процесс. Ловя каждый звук, провожу ладонью вдоль позвоночника и сжимаю — ощутимо, но не так, чтобы причинить боль или оставить белые полосы. Ваня наклоняется, целует размеренно, не торопясь. Он в принципе делает всё спокойно и чересчур бережно, хотя я чувствовал его желание наконец-то ускорить темп. Углубляю поцелуй, вновь сплетая языки, и тут моё тело будто прошибает током. Прогибаясь в спине, издаю такой громкий и протяжный стон, что Ваня замирает с обеспокоенным выражением лица, а мои щёки густо краснеют. Никогда бы не подумал, что могу издать такой звук.       — Всё в порядке? — чужая голова нависает над моей, пытаясь заглянуть в мои скрытые ресницами глаза.       — А-ага… — голос слегка дрогнул после накатившей волны удовольствия. — Ммм, можешь сделать так ещё раз?       — Вот так? — не до конца понимая, о чём я, он толкается, и меня вновь торкает. В этот раз голос сдерживаю, чтобы он не звучал как в дешёвой порнухе. Хотя, сейчас это последнее, что меня волнует.       Я кивнул, мол «да, именно так», и Плахинов задвигался быстрее, стараясь попадать по тому месту, от которого перед глазами стояли искры. Его поцелуи снова спустились к шее, заставляя извиваться и нежиться в разливающемся удовольствии. Воздух вокруг раскалился, занимая каждый сантиметр в лёгких, а чужое горячее тело придавило к кровати так сильно, что казалось, будто я сейчас расплавлюсь. Издав очередной гортанный стон, Ваня внезапно замер, уткнувшись головой мне в плечо. Его сердце бешенно стучало, а дыхание сбилось. Я только что увидел, как он кончил.       Эта мысль пронеслась приятной волной от ушей и до кончиков пальцев, и я прикусил губу. Отойдя от оргазма, Ванин член выскользнул из тела, он поднял голову, посмотрев на меня затуманенным взглядом, а его рука накрыла пах. Обхватив плоть, движения сразу стали быстрыми, точными — может даже несколько грубыми — и, тягуче простонав, у меня потемнело в глазах.       Открыв их в следующий раз, по телу разливалась приятная нега, а собственная грудь тяжело вздымалась, пытаясь успокоить ещё разгорячённое тело. В голове в кои-то веке было пусто, никакие назойливые мысли не смели прерывать этот момент. Я взглянул на увешанный плакатами потолок, даже не пробуя прочитать написанное, и расслабился. Кровать рядом скрипнула, после чего послышался голос:       — Я в душ, — в ответ я лишь промычал что-то неразборчивое, слыша удаляющиеся шаги и хлопок двери.       — «По-хорошему мне бы тоже нужно», — последнее, что пронеслось в сознании, прежде чем и оно покинуло меня, уступая Морфею.

***

      Вокруг была всё та же пустота, и лишь одинокое полноростовое зеркало стояло где-то вдалеке. Этот сон неизменно встречал меня каждую ночь, оставляя после себя кислое послевкусие прожитого страха. Настоящий кошмар, что не отпускал меня уже много месяцев. Но на сей раз что-то было иначе. Желания оттянуть неизбежность или противиться сновидению не было, напротив, я сам уверенными шагами подошёл к единственному здесь предмету интерьера. Отражение показало Человека из зеркала: некто, принявшего личину Вани, но имеющего пронзительные серые глаза, что глядят насквозь, прямо в душу. А может и куда-то глубже.       — И снова здравствуй.       — Что, сегодня без фокусов? — съязвил я, вспоминая прошлую и единственную нашу встречу. Осадок того сна был гораздо тяжелее других. Может, потому что мне дали увидеть себя со стороны. А может, потому что тогда и появилась крупица осознания, что испытываемые к Плахинову чувства это отнюдь не «дружеская привязанность», а нечто большее.       — Не тот случай, — парень улыбнулся, скрестив руки на груди. — Надеюсь, что он больше и не настанет, — он замолчал, и его взгляд устремился вдаль. Спустя минуты — часы? — тишины он окинул меня с ног до головы и со смешком сказал. — Ты изменился.       — Думаешь? — не вопрос, надежда.       — Знаю, — ответил он, поставив точку сомнениям. — Ты больше не убегаешь.       Сон опять погрузился в молчание. Каждый думал о своём, но вот о чём конкретно — никто сказать не мог. Наверно, о своей жизни в целом, ведь когда, если не ночью, погружаться на дно рефлексии?       — Вероятно, пришло время прощаться, — послышался его голос, и стоило поднять взгляд, как чужая фигура начала медленно исчезать.       — Стой! Нет, блять, подожди! — закричал я, вцепившись в раму и пытаясь разбить зеркальную поверхность. Нет, только не сейчас, когда в голове ещё осталось так много вопросов. Кем является человек передо мной? А человек ли? Почему мне снятся эти сны? Что вообще мне делать дальше? Расставание означает лишь возвращение к кошмару, к своим страхам, и я не думаю, что готов. — Скажи, как мне быть!       — Не, тут уж самостоятельно, — требовательно протянул парень, продолжив растворяться в темноте. — Но, если понадоблюсь… Помни, что я всегда буду… Тут, — выделив последнее слово, он указал на мою голову и окончательно пропал. Его исчезновение предвещало лишь скорое появление Нечта. Простая закономерность, что-то, происходящее всегда. Однако в этот раз чудовище не спешило объявляться, вместо него в зеркале возникла другая фигура. Это было моё отражение.

***

      Свет, заливавший комнату, бил в глаза, и, поморщившись, я почувствовал, как рядом зашевелились. На автомате я прижался ближе и попытался разлепить глаза. Утро встретило необычно солнечной для конца декабря погодой, тёплым одеялом и такими же тёплыми объятиями.       — Прости, я тебя разбудил? — послышалось откуда-то сверху. Вроде простой вопрос, однако он заставил меня замереть и прислушаться к столь родному, но уже позабытому ощущению. Не было извечной усталости на пару с сонливостью, лишь чувство умиротворённости. Впервые, спустя долгое время, пробуждение не вызывало тревоги. Впервые за последние месяцы я… Выспался.       — Нет, — подняв голову, я встретился с чужими глубокими, словно чёртов Байкал, тёмными глазами и улыбнулся. — С добрым утром, — сказал я и, притянув Плахинова к себе, поцеловал.