Перезарядка

Прежде чем нормально познакомиться, они видятся бессчетное множество раз. Неясно даже, кто первым обращает внимание на другого, примечает, запоминает. Но когда они впервые оказываются на заднем дворе универа вдвоем, они синхронно кивают друг другу в знак приветствия, словно давно знакомы. Учеба на факультете искусств — та еще мясорубка. Дима уверен, что ни на каком вышмате люди так не страдают; впрочем, не то чтобы его не предупреждали и не то чтобы он всерьез жалуется, что занимается любимым делом. Другой момент, что он оказался немного не готов. Только поэтому Дима еще в конце первого курса пристрастился к сигаретам. Не сдержался перед соблазном, когда девяносто процентов одногруппников утром, после обеда и вечером дружно вываливались на улицу в любую погоду и закуривали, чтобы хоть как-то пережить новый адовый день. Вкус и ощущения Диме не особо понравились и не нравятся до сих пор, но он никогда не испытывал отвращения к табачному запаху. Теперь вот даже полюбил в каком-то смысле. Но самое главное: пока выкуриваешь сигарету, на несколько минут замираешь, выпадая из своей суматошной реальности. Рыжий парень, которого он замечает в один из таких перерывов, кажется раз в десять более уставшим, чем Дима — уже месяц, как полноправный третьекурсник. Он не выглядит старше, скорее даже младше, но по глухой обреченности в глазах в нем легко узнать выпускника. Дима ловит себя на том, что уже по привычке — или профессиональной деформации — разглядывает и запоминает черты лица, прикидывает, каким карандашом сделать набросок, и гадает, сумеет ли передать акварелью медный оттенок волос. Порой, когда усталость не так давит на плечи, а мысли освобождают немного места в голове, Дима задумывается, не подойти ли к нему. Такие моменты всегда чувствуется: когда точно знаешь, что между тобой и незнакомцем возникла связь, особое, где-то на уровне шестого чувства, понимание и интерес. Но рыжий парень не выглядит расположенным к какой-либо беседе. Понемногу Дима подмечает, что он, в отличие от него самого, никогда не курит в компании и не улыбается. Ну и ладно, думает Дима, не очень-то и хотелось. И это правда — вне курилки, роль которой играет покосившаяся беседка на заднем дворе, он о рыжем парне почти не вспоминает. Только изредка, скучая в столовой или засыпая на паре, машинально выводит в скетчбуке черты его лица. И, возможно, косо смотрит на оранжевую краску. А потом они каким-то чудесным — иначе и не скажешь — образом оказываются единственными, кто приходит курить после четвертой пары. Может, дело в том, что именно они в этот день задержались почти на двадцать минут, а может, это был знак судьбы. Дима иронично хмыкает себе под нос на этой мысли. Кто бы мог подумать, что два курса и еще один месяц не выбьют из него романтичную натуру. Он только успевает закурить, когда рыжий выходит из-за угла; не сразу замечает, что не один, бредет, опустив голову, чтобы мелкий дождь не падал на лицо. Заметив, он секундно запинается, но потом, очевидно, узнает знакомого незнакомца и… Дима даже дыхание задерживает… улыбается. Аккуратно, самыми уголками губ, но очень светло. Когда он доходит до беседки, снова пряча взгляд, Дима понимает, что не видит больше ни единой причины сдерживаться. — Ну привет, что ли, — негромко смеется он. Парень только кивает в ответ и почему-то снова мрачнеет. Он достает из кармана рюкзака сигареты — Дима так и не научился разбираться в марках, он знает только свои и пары друзей, у которых стреляет, если забывает купить новую пачку, но эти, кажется, из дешевых. Потом растерянно шарит рукой по всему рюкзаку, по карманам куртки, джинсов и наконец тяжело вздыхает. Прислоняется спиной к опорному столбу, прикрывает глаза. Дима наблюдает за этим с любопытством и легкой тенью разочарования. Либо он ошибся и принял желаемое за действительное, и парень на самом деле не хочет с ним знакомится, либо он чего-то не понимает. Возможно, попросту потому, что не обладает нужной информации. — Дать зажигалку? — спокойно предлагает он и сразу достает, потому что ответ очевиден. Парень бросает на него взгляд исподлобья и несмело кивает, прикусив губу. Несколько следующих минут они курят молча, не глядя друг на друга. Молчание отчего-то неуютное; казалось бы, они и не общались никогда, чтобы было так неловко растерять темы для разговоров. Всегда стояли точно так же, без слов и без попыток придумать, как их подобрать, просто вокруг были еще люди. — Я Дима, — говорит Дима. У него нет никакого плана, да и цели тоже нет, он всего лишь озвучивает то, что хочет озвучить. Если с ним не захотят связываться, ему об этом скажут, верно? Или молча, исключительно в стиле рыжего, уйдут прочь, не благодаря за огонек. Но парень его удивляет. Он вдруг выдыхает дым шумно и раздраженно, отчего становится похож на гусеницу из сказки про Алису, дрожащим движением достает телефон из кармана и, ловко перекатив сигарету в пальцах, чтобы зажать средним и безымянным — Дима нехорошо залипает на это движение, — быстро щелкает по экрану указательным. Дима ждет. И совсем не удивляется — на такие яркие эмоции попросту нет сил, — когда ему в лицо суют напечатанный в заметках текст: «я немой, общаться не получится». Дима, кажется, не показывает вообще никаких эмоций, потому что парень, до этого отчаянно сердито глядящий ему прямо в глаза, быстро гаснет и начинает непонимающе моргать. Кажется, мысленно он полушутит, полусмеется истерически — а ты что, слепой?.. Или это у Димы разыгралась больная от недосыпа фантазия. Дима улыбается снова. — Но ты же только что легко мне об этом сообщил, значит получится. Не сразу, но на губах парня всё же расцветает ответная улыбка — та самая, которая так понравилась Диме, стоило только ее увидеть. В которую он, как поймет намного позднее, влюбился с первого взгляда. Парень оказывается Сережей, четверокурсником — Дима ликует, что верно догадался! — и готовится защищать диплом историка искусств. Остается только восхищенно присвистнуть, когда выясняется, что он учится на бюджете, потому что после детдома неоткуда было взять деньги на коммерцию. Учитывая его проблему, можно лишь гадать, как ему всё это удалось. Они мало видятся — оба загружены сутки напролет, — но очень много переписываются. Необщительность Сережи была напускной, потому что он может болтать в чате, кажется, часами и параллельно с любым другим занятием, а еще он печатает с такой скоростью, какая Диме и не снилась. Встречаются они только в той же курилке, и, как ни парадоксально, именно эти моменты становятся одними из тех редких, когда они не разговаривают. Они смотрят друг на друга и, если в беседке больше никого нет, держатся за руки. Дима рассказывает, что собирался поступать в полицейскую академию, но в последний момент передумал — понял, что хочет помогать людям иначе, что его задача в этом мире — создавать красивые вещи и помогать кому-то улыбаться. (Сережа в ответ улыбается). Сережа рассказывает, что его немота — исключительно психосоматика, и даже хороший врач не факт, что помог бы, но у него в любом случае нет времени и денег на полноценные попытки восстановиться. (Дима обещает быть рядом, что бы тот ни решил). Они продолжают учиться, общаться и, наверное, просто жить. С того самого первого разговора Дима чувствует, как важно оказалось ловить момент и не задумываться, что будет дальше. Дальше они обмениваются, "чтобы попробовать", зажженными сигаретами из губ в губы — ни один не удивляется, что их первый непрямой поцелуй стал именно таким. Дальше они делятся рисунками друг друга; у Сережи долго не получалось подобрать правильный цвет глаз. Дальше они остаются вдвоем в холодной квартире Сережи, чтобы наконец-то порисовать друг друга с натуры. Обводят кончиками пальцев контуры тел и не замечают, как начинают рисовать не карандашами на бумаге, а поцелуями на коже. Становится жарко. Дальше они лежат лицом друг к другу, сплетаются пальцами, сжатыми на членах, и дышат горячо и влажно. Дима видит только его приоткрытые, красные от укусов губы, чувствует только его дыхание на своих ключицах — и понимает, что это действительно была судьба. Дальше Диму сбивает летящий по дороге мотоцикл. Последнее, что он слышит, когда боль раскалывает голову, это хриплый крик, подсознательно знакомый, и, падая в темноту — и на асфальт, — он улыбается. А потом он приходит в себя. Рядом никого нет — не получилось киношного пробуждения со спящим под рукой Сережей. Зато приходит медсестра. — Наконец-то проснулся, — беззлобно ворчит она, снимая с него повязку. — Твой мальчик всё никак не уходит, ногами упирался, когда пытались отправить домой, даже ночевал тут. Хотел спать прямо на стуле, но я отвела к себе — там хоть кушетка есть. И чай. «Твой мальчик, — думает Дима. — Вот это да. Надо же». А потом еще: «Мой сильный мальчик, который снова заговорил. Он же заговорил, правда? Я же точно слышал». Приходит врач, осматривает повреждения и заверяет, что никаких серьезных травм нет. Потом ему снова делают повязку, и всё это время Дима нервно теребит пальцами край больничной рубашки. — Вообще-то сегодня часы приема закончились, — доверительным шепотом сообщает медсестра. — Но я сейчас пущу его на пять минуточек. И, подмигнув, уходит в коридор. Дима заторможенно вспоминает, что к ним не должны были относиться вот так — и всё-таки отнеслись. Это накрывает волной тепла. Но по-настоящему хорошо становится, когда Сережа заглядывает в палату и встревоженно находит его глазами. Дима улыбается. — Всё в порядке, — говорит вместо приветствия. Сережа улыбается тоже, и вот тут-то Дима осознает, как давно и как легко в него влюбился. Правда, потом Сережа начинает плакать, и судя по опухшему лицу, не в первый раз. — Ну ты чего… — Дима слабо протягивает к нему руку. Дурацкие таблетки, из-за которых нельзя прямо сейчас подняться, подойти к Сереже и сгрести его в охапку. Сережа всё-таки подходит сам, сразу перехватывает его ладонь, переплетает пальцы, аккуратно садится рядом на кровать и… и шелестит: — Я так за тебя испугался. Потом он шепотом расскажет, что перестал говорить в семь лет, когда на его глазах машина сбила его одинокую маму. Тогда же он попал в детский дом, и, понятно, атмосфера там не способствовала улучшению его состояния. Он расскажет, как страшно ему было и как он просил судьбу не забирать у него еще одного человека в обмен на вернувшийся голос. А Дима будет его обнимать и напоминать о том, что пообещал с самого начала: что он будет рядом. Но это потом. Сейчас Дима притягивает его к себе и целует, потому что его мальчик — самый драгоценный на свете, и у него самый красивый в мире голос.