До утра

Акихико приходит к Харуки чаще, чем следует. У него теперь есть ключи на каждый “случайный раз”. Прямо с порога он стягивает с себя футболку, скидывает кеды и к Харуки идёт босиком. Бывает, он находит Харуки сидящим за столом. Тому не нужно как-то реагировать и оборачиваться, чтобы знать наверняка — и чтоб показать, что знает. Потому, когда Акихико подходит к нему со спины и опускает руки ему на плечи, Харуки просто замирает. Акихико никогда не уверен полностью — почему. Может, Харуки борется со своим же сопротивлением. Хочет сказать ему “да”. Хочет сказать ему “нет”. Может, ловит каждый момент и малейший оттенок прикосновения. Может, силится различить в касании хоть какую-то долю искренности. Может, надеется убедиться, чтобы не лгать себе, что её там — нет. Гадая в эти секунды, что у него в голове, Акихико, если уж честно, не знает, что ждёт в этой паузе сам. Возможно, ищет искупления — то ли внутри себя, то ли в тихом дыхании Харуки. А потом Акихико ведёт ладонями по его плечам, спускаясь пальцами за ворот футболки. Харуки мелко дрожит от этих прикосновений, но никогда ни с одним не спорит. Чуть поворачивается к Акихико, и пальцы того вслед за этим полукивком поднимаются к его лицу. В эти секунды Харуки будто и вовсе перестаёт дышать, пока Акихико изучает его черты подушечками пальцев. А потом, это происходит каждый раз, по одному и тому же долгожданному запретному сценарию — Акихико целует его. Долго, исступлённо и лживо. И Харуки принимает абсолютно всё. Акихико точно знает, что каждый его поцелуй вспарывает Харуки наживую, а касание рук выжигает его изнутри — но тот никогда ни от одного не отказывается. Харуки бы и не признался, наверное, не прокатись сплошной чередой меж ними десяток ссор — он бросает Акихико всё это в обвинение в самый разгар, в пылу. Акихико бросает ему в ответ: — Что ж ты меня не отвергнешь? — и внутренне съёживается от до боли знакомых сюжетов. Акихико знает, каково Харуки от прикосновения рук, но боится представить, что чувствует он от касания тела к телу. Акихико сжимается и от осознания себя ещё большим мудаком, чем ранее самому казалось — знать о чувствах Харуки и всё равно пользоваться им вот так? В принципе, и ходит-то он сюда, конечно же, только поэтому — потому что знает, наверняка. Акихико, думает сам себе, — ты ублюдок. Так или иначе, коктейль переживаемого за порогом гнева и испытываемой к Харуки благодарности, бушующий в Акихико, выплёскивается на самого Харуки буйством страстных заполошных ночей, которых не сосчитать. Харуки ненавидит Акихико за них и совсем не скрывает этого. Харуки зовёт его “Аки”, и почему-то слышать это сокращение от него так мучительно сладко. И так хочется слышать это ещё и ещё. Харуки так старается сдерживаться под ним, что одно только это будоражит Акихико хлеще, чем любой другой повод, что приводит его сюда. Харуки обещает сделать для него что угодно, и Акихико, уже многократно обнаружившись мудаком, не отказывает себе в эгоизме брать абсолютно всё, что Харуки может ему предложить. И только редкими вечерами, собираясь забыться в Харуки вновь, Акихико насилу удерживается от очередного срыва в свой эмоционально-телесный запой. В эти дни он один на один с собой ищет те ответы, что вновь помогут ему увидеть себя стоящим человеком. Акихико тогда подолгу ходит по улицам, выкуривает чуть ли не пачку за вечер, особенно остро кляня себя за всю бесконечную подлость и глубочайшую слабость, — но выхода из капкана он все равно не находит. Он тратит на это последнюю волю, но, вновь убеждаясь в тщетности, неотвратимо вязнет в зыбучих песках всё глубже. Потому и в другие дни он приходит к Харуки снова. И иногда поздно ночью, когда Акихико подолгу курит на его балконе, он всматривается в звёздную даль и искренне поражается осознанию, что утром отсюда можно увидеть солнце. Но никогда не задерживается до утра. *** Дома Акихико неизменно встречает холод их с Угэцу постели и его насмешливый острый взгляд. Не роняя ни слова, тот будто его проверяет на пробиваемость, изучает детально, не сводит глаз, не ступая к нему ни шага. Акихико так хочет всё это не замечать. Только Угэцу в этом желании никогда его не спасает. Будто всё, на что он способен, — впиваться ему под кожу стеклом перебитой посуды и, иногда, зубами — в пылу самых бурных болезненно-жарких сцен. Акихико тогда вдавливает его в постель, вбирает его всего, но чувство всегда всё равно такое — будто тот смеётся над ним и остротой их взаимной боли даже в моменты самых отчаянных стонов ему в плечо. Акихико знает, что Угэцу верно-преданно ждёт, когда же они расстанутся. По-настоящему, финально и насовсем. Но как будто сам ещё наслаждается всей этой отвоёванной обреченностью — только стоило ли вообще за неё воевать? Угэцу упивается ею, как и тем, как рушится всё, что действительно стоило уберечь. Ещё тем, как рушится Акихико и, конечно же, как он сам. Акихико не понимает, почему так случилось, что есть — Харуки и Угэцу. Почему так беспамятно он сам влюблён не в того. Почему не случилось наоборот. (Память всё же услужливо подсказывает, что Угэцу всё же был когда-то тем самым — и на это Акихико уже не способен даже болезненно среагировать, потому что, ну, бог его знает, сколько ещё такой честности перед собой он вообще может вынести). Акихико проклинает себя и здесь, за каждой выкуренной на крыльце сигаретой, за то, что не знает, как ему разлюбить. Знает только, как можно хотеть касаться. Хотеть целовать. Убегать. Забыть. Знает, как хочется Угэцу обнимать, когда тот встречает его у порога в своих (и на нём любимых) вязаных свитерах. Знает, как безнадёжно пропадает из раза раз, когда Угэцу свисает с кровати, обнимая рукой его самого, сидящего у изножья, заглядывая ему в телефон, в книгу, в ноты через плечо. В эти моменты, как правило, сверху лучится, светит солнце в окнах под потолком — там, куда им не заглянуть. Солнце, которое из их тёмной комнаты не увидеть. Акихико отчаянно хочется верить, что однажды оно будет светить — внутри. А потом, быть может… ну, просто может быть, он увидит солнце с того балкона — в день, когда, наконец, задержится до утра.