Встать! Суд идет

— И? Что вчера было? Юнги щурится. Мимо них проползают университетские коридоры; понедельник, утро, похмелье — картина маслом. Чонгук, плетущийся рядом, старается на него не смотреть, и по сторонам не смотрит тоже. У него под глазами залегли два часа сна, ломит голову и настроение просто хуже не бывает. Бухать меньше надо, правильно же говорила мать. Ну ё маё, Чонгук-а, что ты семью позоришь. А ему ведь и самому не в радость… — Ну, ты допил водку, — небрежно бросает Юнги. — Потом станцевал. А потом начал рассказывать Хосоку, почему социализм — лучшая идеология. Прикольно было. Секунду тишина. Потом Чонгук обреченно вздыхает. — Капец. — Он, кстати, кивал, соглашался. Может, тебе наливать рюмочку перед каждым устным докладом? Ты прямо убедительным становишься. — Не смешно, — Чонгук сжимает виски, с силой трет их, закрывает глаза, словно бы это облегчит ему боль и стыд. — Могли бы и проследить, что мне наливают. Друзья, блин, называются. — Ты взрослый мальчик, сам можешь справиться. Ну, мы так думали. — Завались. Через пять минут: — А потом что? — А? — Юнги задумывается. — Да, ничего интересного. Девчонки пришли, выпили с нами. Потом этот заявился… ну, из второй группы. Как его… — Да кого? — Ну, синеволосый… Чонгук спотыкается на месте. — Придурок? — Ну да, — Юнги удивленно оборачивается на друга. — А что? Чонгук тут же сжимает кулаки и выдает то единственное, что он выдает всегда, когда речь заходит о нем: — Ненавижу. Юнги пожимает плечами, но никто не видит его смеющихся зрачков. — Он тоже послушал твой монолог про Чоныйдан. По-моему, он решил, что ты поддерживаешь желтых. — И что он на это сказал? — Чонгук уныло опускает голову, шагает вперед. До нужной аудитории еще три этажа, а ему кажется, что целое столетие. Вот так век идти и чувствовать стыд. И краснеть. Не потому что мнение Кима хоть как-то его задевает, нет, просто оно может быть использовано против него. Нет, какое может, будет, этот чертов придурок, зараза, подлый, как… как… — Сказал, что твои идеи очень интересны. Даже, кажется, записал их. Этот день, определенно, не мог стать большим провалом. Вечеринка по случаю победы в студенческих дебатах отгремела с шумом. Их небольшая команда из шести человек, с Чонгуком в качестве лидера, тешилась огромному успеху. Соревновались с Пусанским университетом, сеульскими Корё и Ёнсе, с Инчонским университетом, и всех уделали, как детишек. И да, Чонгук собой смерть как гордился, ибо это он привел свою команду к победе, за его плечами лежала самая тяжелая и упорная работа. Этот Придурок хоть раз побеждал в дебатах? Нет. Q.E.D. Ладно, Тэхён никогда и не пытался в них участвовать, а когда ему предложили, что было в столовке, еще на первом курсе, когда туда пришли ребята из местного дебатного клуба, презрительно закатил глаза и бросил «языком молоть каждый придурок может». Оттуда и прозвище, собственно. Чонгук поклясться готов, что, хотя Придурок смотрел в другую сторону, слова эти были адресованы именно ему, Чонгуку, ведь он тогда уже стал членом клуба. А Кима хлебом не корми, дай лишний раз поизмываться. Где таких берут? И все-таки! Они победили. И праздновали всю ночь. А потом, видимо, кто-то в баре перепутал напитки, Чонгук хлебнул чего-то крепкого, и. И. Дальше — прелестная пустота. Черное-пречерное окно. И наутро белый свет ему не мил. — Ты учил философию? — Что? — он выныривает из своих мыслей, поднимает глаза. Юнги зевает — они стоят перед библиотекой. До пары остается тридцать шесть минут. — Ты о чем? — Европейский иррационализм. Шопенгауэр, чувак. Забыл? — Ох, черт! Ну нафига ему Шопенгауэр? Чонгук собрался строить карьеру адвоката, у него серьезные намерения, большие амбиции и расписание забито более важными занятиями, чем какой-то-там дурацкой философией. Зачем им вообще философия в учебном плане? Чтобы в восемь утра сидеть и зубрить правила поведения в зале суда, а в десять рассуждать о том, исчезнет ли яблоко, если его никто не видит? Все эти возмущения он бурно высказывает равнодушному Юнги, и уже собирается пуститься в новый виток дискуссий, как из-за поворота вылетает какая-то фигура и врезается в них со всей скоростью. Чонгук, пошатнувшись, хватается рукой за ближайший опорный пункт. То бишь, за Юнги. Ноги его путаются в плаще, в нос ударяет запах мужского одеколона, в глаза — синева ярко окрашенных волос. — Смотри, куда прешь! — Не валяйся посреди прохода! — огрызается, на ходу поправляет судейский парик и несется дальше по коридору. Чонгук раздраженно смотрит ему вслед. Все-таки нигде в мире, кроме как здесь, не встретишь такую картину: судья с перегаром, сломя голову несущийся по зданию. На пары опаздывает. Так ему и надо. — Расшибись там, на следующем повороте! — кричит ему в спину, уже не заботясь о том, что за стеной идут лекции. Тэхён даже на секунду не тормозит, лишь разворачивается на ходу, показывает средний палец, кривую улыбку во все тридцать два зуба. И бежит дальше. — Ненавижу, — буркает Чонгук. Нет, все-таки, зря говорят, мол, на медицинском хуже всего, студенты-медики не спят. На юридическом, вот правда, не лучше. Чонгук зевает, листая наспех переписанные из чужой (не украденной) тетради конспекты, льет в себя четвертую кружку кофе, чуть не плюется им. И впрямь, эти чертовы экзистенциалисты. Что такого в них, что их надо изучать? Чонгук, вон, может, тоже весь мир ненавидит. Или не весь мир, а только три его кусочка. Уголовный кодекс, литературу, и этого придурка Тэхёна. Ну, и еще Шопенгауэра в придачу. Что же он вчера такого наговорил-то? Как бы не снимал его кто-нибудь при этом. А Ким мог, засранец. Чонгук почти уверен, что он это сделал, как же не воспользоваться таким шансом. Чонгук бы на его месте точно воспользовался, а все вокруг только и говорят, что они похожи, как две капли воды. Чонгук вот не согласен. Придурок ему и в подметки не годится, серая мышь, выскочка, никаких реальных успехов за плечами нет. Все его достижения — пара симуляций ООН, волейбол и нахождение в списке лучших учеников курса. Так себе, если честно. Чонгук тоже из лучших. Не лучшим на юрфаке не место. Это грубый, шершавый мир, тут свои правила, пробиваются единицы. И все-таки, что он вчера устроил? Чонгук хлопает обложкой учебника, отпихивает в сторону блокнот. Все, у него внеплановый день отдыха. Телефон пикает и выдает привычную ленту инстаграм, симпатичных знакомых, новостные паблики. Вот однокурсница на фотке в одном только купальнике. Чонгук пролистывает дальше, мельком замечая вкрадчивое liked by kimtae_763, которое и так висит чуть ли не под каждым постом. Серьезно, этот человек еще чем-то занимается? Бесит. — Как на латыни «подмена тезиса»? — Ignoratio elenchi. Юнги поправляет очки, перечеркивает что-то в своих записях. — В пятницу мы собираемся у Джина. Ты придешь? — Не знаю. Кто там будет? — Я, ты, Джин, его брат, — Юнги призадумывается. — Дахё, близняшки, Миён, Чимин из второй группы, Тэхён… — Нет. — Да послушай, они друзья. Где Чимин, там и Тэхён. Ты же не можешь избегать половину универа, Чонгук. Не нуди. — Не хочу видеть его придурковатое лицо, — Чонгук кривится. — Нет. — Как придурок ведешь себя только ты. — Отъебись. Я не пойду. У меня все равно полно работы. — Полно работы? — фыркает. — Это какой же? — Семинарка. — Ее сдавать только через три месяца. — И презентация на историю. — Вы ее уже закончили. — Да господи! Нет, нет у меня ничего, доволен? Я просто хочу побыть дома. И дело не в нем, я просто собираюсь отдохнуть. Вы как начинаете пить, так неделю отходить приходится. — Ладно-ладно… как знаешь. Но учти, у некоторых были виды на твою Миён… не советую оставлять ее одну. Мало ли, тот же Тэхён к ней свои лапки потянет, — с задумчивым таким видом, зараза. — А говорят, у волейболистов они длинные. И пальцы толстые. — Заткнись, — Чонгук швыряет в него ручкой. — Ты в маркетологи заделался? — Да нет, так, пересказываю слухи. — Манипулятор хренов. Все схемы насквозь видны. — А поговаривают, они раньше были вместе… — Ну все, хватит, — он раздраженно запускает руки в волосы, прочесывает их. Мысль о том, что его заклятый враг и Миён могут сойтись, не особо радовала. Миён ему уже почти что девушка. — Я понял. — Идешь? — Иду. Телефон неприятно зажужжал. Чонгук поднял его, прочитал, вздохнул. Легка на помине. Как же бесит ее привычка звонить вместо того, чтобы просто написать..! Он положил телефон экраном вниз, уютно устроил голову на вытянутых через весь стол руках. Зевнул. Ну уж нет, он не позволит испортить себе день. С Миён они общались с позапрошлой недели, и все шло к тому, чтобы перевести их отношения в статус официальных. Они, правда, не спали еще даже толком, но Чонгук и не пытался торопить события. Откровенно говоря, ему не столько было важно сделать ее своей, сколько само состояние занятости. Хотелось иметь отношения. Во-первых, ради семьи. Во-вторых, из-за друзей. В-третьих, она — самая красивая девушка на потоке (официально), поэтому сам факт добавлял как бы некоего статуса. Ну и кто такой Чонгук, чтобы не забирать самое лучшее? А Ким пусть тащится в другое место. Пусть с мальчиками встречается. Он, вроде как, нестандартных предпочтений. Кажется. — Юн-а-а, — протянул он, и морда у него, как у довольного кота, а Юнги, наоборот, насторожился. — Придурок вообще по девочкам? Минута скепсиса. — Он би, вроде. — Би? — По-моему, да. — Чет он не походит на голубого. — Так там пятьдесят на пятьдесят. Би, значит. И то, и другое. Чонгук хмыкнул. Неопределившийся. Хочет все и сразу, ну-ну. Валил бы в свое гейское логово и оставил нормальным людям строить отношения нормальным, классическим способом. А то все эти геи почему-то дико любимы девчонками, аж зависть берет. Ну за что, а? Нечестно. Но все равно странно. В Придурке вообще гейского почти ничего нет, разве что вредность да крашенная шевелюра. Никакой феминности, наоборот даже. Пидоры ведь всегда чем-то на баб похожи, нет? Чонгук задумывается. Ну да, а лесбиянки, наоборот, на мужиков смахивают. Все логично. Телефон зазвонил снова. Чонгук матернулся шепотом, взял трубку. — Да, малыш? — искусственно-милым голосом. — Привет, Чонгук, — раздалось в трубке. Кажется, чем-то огорчена, о нет, сейчас будет нытье… — Давай только поскорее, у меня скоро пары. — Да-да… прости, я, хм… не смогу в эту субботу. Ну и чудесно, подумал Чонгук. Сон, милый сон! — Ты даже не спросишь, почему? Началось в колхозе утро. Ему плевать, неужто непонятно? Не сможет и не сможет, рассусоливать эту тему — время только тратить. — Почему? — и еле сдержался от «дорогая» в конце. Тогда точно не даст. Обидчивые они, эти девушки, пипец. Чонгук иногда всерьез думает о том, что отношения ему не так уж сильно и нужны, в общем-то. Слишком уж много от них дискомфорта. — Мне очень жаль, что я так, по телефону об этом говорю. У меня кое-кто есть. Так. Секундочку. — В смысле? — сон как рукой сдуло. Какая тварь успела? Он ей, между прочим, ужин в ресторане уже оплатил, еще чего не хватало. — Нам надо расстаться. Приехали. — Мы и не встречались! И о ком ты говоришь? — Ну-у, ты его не знаешь. Прости еще раз. Мне надо идти, извини. Пока. Чонгук отнял трубку от уха, тяжело вздохнул. А чего он хотел, в общем? Он к ним потребительски — она к нему потребительски. Предоставился вариант получше — ушла. Чонгук бесится, но в душе понимает: он бы так тоже сделал. Но блин, обидно все равно. В первую очередь, конечно, затраченных усилий. Юнги поднял на него взгляд. — Плохие новости? — Чудесные, — сарказм так и прет. — Тебя отшили? — Еще чего! Я сам ушел. — Ну-ну, — и ухмылка на пол лица, гаденыш. Кого он себе в друзья выбрал? Юнги вообще на его чувства фиолетово. Нет, это утро хуже быть уже определенно не может, хуже уже просто некуда. Башку ломит? Ломит. Секса нет? Нет. Отстой, короче. Как показала практика, хуже всегда может быть. — Опять муткорт? — по аудитории катится возмущение. — На прошлой неделе же делали! — Повторенье — мать ученья, — профессор лучезарно улыбается. — Но не волнуйтесь, в этот раз все будет гораздо интереснее. Сегодня вы объединитесь со второй группой… — шепот, нервный смешок. А Чонгук все еще не догоняет. — И распределение ролей… и так, у нас трое свидетелей, двое пострадавших, один обвиняемый, прокурор, три судьи, адвокат, частный детектив, судмедэксперт, майор, председатель и секретарь. Сюжет таков: мужчина подозревает жену в измене и нанимает детектива для слежки, спустя неделю возвращается домой пораньше и застает ее с любовником, простреливает ему ногу из легально носимого оружия, затем наносит ей несильные физические повреждения, затем звонит в полицию и признается. Между тем, в ходе работы детектив выясняет, что его жена занималась мелкой кражей, в больнице всплывает ее беременность от любовника. Вопрос: кто виноват? Чонгук переглядывается с одногруппниками. Нет, ну точно свихнулись. Почему у них вечно такие сюжеты, безумные? Еще и что-то подозрительно смахивает на «Головокружение» Хичкока. А профессор стоит, радуется, глаза прямо горят — ну и преподсостав у них, все-таки. — Распределяем роли! Итак, прокурор? Юнги толкает Чонгука в плечо. — Твоя очередь. Чонгук вздыхает так, будто на него повесили двадцатикилограммовую штангу, но руку наверх все-таки тянет. Что уж тут, он и впрямь следующий в списке. Хоть бы ему в пострадавшие не попался кто-нибудь тупой, ей-богу, а то работать нормально не получится. Препод объявляет, что половину ролей получит другая группа, остальным — смотреть, наслаждаться. И писать статьи по делу, практиковаться в журналистике, эх. Перед ним ложится толстенькая такая стопка материалов. Чонгук чуть не плачет — двадцать шесть страниц, и ему все это выучить до завтра. Нет, все-таки его универ хочет его убить. Миён, которая, вообще-то, в одной группе с Тэхёном, оперативненько создает группу в KakaoTalk. Чонгук корчится. Кто им вообще пользуется? Тут же накидывает туда знакомых фамилий, Ким мелькает в списке раза четыре — что уж тут, Чоны тоже не редкость. Интересно, если бы у них с синеволосым дурнем был ребенок, какое имя бы ему дали? Ким Чон? Ким Чон Ын какой-то получается… Чонгук одергивает себя, мысленно по башке бьет за такие мысли. Нет, с ним определенно что-то не так сегодня утром. — Кто пострадавший? — скидывает в групповой чат, а сам молится — только бы не Миён, только бы не Миён… А, нет. Бохён, одна из близняшек. Тоже, кстати, Ким. Надо будет позвать ее в студкафе для занятий. А там и в кино ее можно будет пригласить... Влажные фантазии прерывает грубоватое касание. Он разворачивается, натыкается глазами на ледяной, как из стали, взгляд. И челка долбанная синяя. Не, ну где вы видели юристов с синей челкой..? — Чего тебе? — Чонгук косится, складывает руки на груди. Они хоть и в коридоре, но вокруг почти пусто. И пространства бы между ними побольше. Ким, падла, лыбится. Поиздеваться решил. — С белым флагом иду, но, видимо, у первобытных мозг не вывозит. Чонгук выпадает. — Что? — Просто говорю: расслабься, забей на этот случай, — он указывает на бумажки, которые Чонгуку вручили утром, и что он до сих пор таскает в руках. — Шансов у тебя все равно нет, я на стороне защиты. Погодите. Погодите. — Ты? Адвокатом выбрали тебя? Чонгук говорит не то, что хочет сказать. Вернее, он не уверен. В группе сорок человек, почему именно его? Они еще напрямую никогда не сталкивались в зале для заседаний, так почему, как назло, именно сейчас? Господи, как не вовремя все. — Нет, папу римского. Мозг-то все еще не очухался? Меньше бухать надо. — Не зуди, — Чонгук морщится. — Мне похрен, кто ты там, против фактов не попрешь. Покушение на жизнь налицо. Не защитишься. — Ты просто не умеешь выступать на стороне защиты. Все можно, если захотеть. А вот это уже неслабо раздражает. — Тяжкий вред здоровью, двое пострадавших? И одна из них — беременная женщина? Как ты собираешься это вытягивать? — Ага, я прям тут и раскрыл все карты. Сам догадайся. — У тебя ничего не получится, — Чонгук выпрямляется, чувствует себя увереннее. — Здесь все козыри на моей стороне. Ты и в аффект-то это дело не выведешь, бесполезно. Пропащий случай. — В этом и заключается работа, — невозмутимо. И с чего он такой спокойный? Бесит. — Раз такой смелый, давай пари. Спорим, что не вырулишь в один год тюрьмы? — Год? Да раз плюнуть, — Тэхён живо протягивает ему руку. Чонгук почему-то колеблется. Пожимать? Трогать… его? И с каких пор мы такие неженки, думает он, и стискивает чужую ладонь. Холодная, как у мертвеца, ну, что с него взять. — На желание, — добавляет вдруг Чонгук, и загадочно улыбается. — Или слабо? — Изи. — Придурок. — Хуесос. С каких это пор это он — хуесос? Чонгук уж думает идти, но Ким почему-то увязывается за ним, и становится неприятно. Его дыхание попадает в затылок. Что ему нужно? — Ты весь день за мной ходить собрался? — С чего ты решил, что я иду за тобой? — Тэхён поднимает брови. — Я иду домой. У меня нет больше пар. — Очень полезная информация. А ведь им еще идти через все эти этажи вниз. Хоть бы он в другой коридор срулил, но этот путь — самый короткий, это оба знают. И ничего такого в этом нет. — Сорян, если расстроил. Мальчик уже надеялся, что ему перепадет, а тут облом. Ничего страшного, бывает. — Я ничего такого не решил! Ох, плохо он отбивается. Но его не готовили, плюс сегодня — понедельник, плюс у него трещит голова, аж слезы на глазах, честно. Вот же ж день… — Не реви, — Придурок показывает все свои тридцать два зуба, Чонгуку наполовину мерещится, что их там сорок шесть, и эта огромная зубастая пасть сейчас сожрет остатки его терпения. — Ну, втюрился, бывает. Я очень занят на этой неделе, свободного окошка нет, да и, — он смеривает Чонгука смешливым взглядом, — оно того не стоит. Что, простите..? — Не надейся, — буркает в ответ. А внутри — будто оловянной трубой кто-то по мозгам молотит. — Ты здесь ни при чем, у меня просто башка болит. — То-то ты похож на зомби из outlast. Чонгук закашливается. — Ты что, играешь? Ким пожимает плечами. — И что с того? — Не хочу, чтобы у нас было хоть что-то общее. Как-то грязно себя чувствую. На это даже Тэхён полминуты молчит. А Чонгук наслаждается короткой тишиной. Еще б лестницы покороче были… — Хочешь обезболивающее? Ступор. Снова. Это он сегодня тормозит, или мир и впрямь как-то странно нынче вертится? Придурок что, собирается его избить и предлагает заранее уменьшить чувство боли? Он так разозлился? Но где в этом логика? Да и как он это сделает, если Чонгук даже на грани обморока физически сильнее. — А? — переспрашивает, вконец запутавшись. Придурок закатывает глаза. И правда, тормоз. — Ты сказал, что у тебя болит башка. Повторяю: хочешь обезболивающее? Вот такой я добрый, прикинь. Даже не знаю, чем наша принцесса это заслужила. Чонгук застревает. Хочет послать как следует и надолго, но язык не поворачивается. А боль, как назло, все сильнее с каждой минутой. Но и гордость-то тоже есть. Может, он его вообще убить собрался. — А не отравишь? — с подозрением. Ей-богу, он сегодня в ударе. А Ким, походу, уже жалеет, что связался. — Мозгами подумай. Какой смысл мне убивать тебя здесь? Здесь камеры. Это, честно говоря, нисколько вот не обнадеживает. Только в эту секунду у Чонгука словно выстрел в затылок и он морщится непроизвольно, выдавая свою слабость. Эх. — От врага целительное не принимай, — еще зачем-то твердит, упрямец. — Зачем ты мне помогаешь? — Смотреть на тебя жалко. Не думай, мне все равно, — пожимает плечами. — Не хочешь, не надо. — Давай, — сдается. Нечего терять уже. Глотает таблетку, даже не глядя, запив остатками воды. Тэхён почему-то стоит рядом на лестнице и не уходит вниз. Чонгук держит его бутылку, вот почему. Какой тут страх за принцессу? Сама дойдет, не песочная. Странный день. Дома Чонгук открывает заданную работу и стонет. Вслух. Потому что, ну, не имеет права проебаться в этом суде. Против него — синеволосая тварина. И Чонгук ему задаст. Он ему так задаст. Это будет лучшее его выступление в этом семестре, сто процентов. А впереди вагон работы, как всегда. Он не то чтобы очень любит учиться, но если надо и поставлена цель — на все пойдет, ни себя не пожалеет, ни окружающих. Уж такой человек. К Сокджину тащили его через силу. Ну, а как иначе, пятница, вечер, все нормальные студенты уходят в отрыв, а Чонгук, понимаете, в спячку. Устал, видите ли, за последние дни, с ног валится. Ему бы по хорошему проспаться недельку-две, а он не может, дерганый весь, нервный. Ляжет спать в девять вечера, а в полночь как вскочит с кровати и несется к рабочему месту, что-то в своей речи перечеркивает, исправляет. Затем на секунду призадумается, посидит, упершись взглядом в стол, а потом вбивает в строке поиска «политика новости» и выискивает все нужную ему позарез статью. Мать от шума просыпается, смотрит в дверную щель на сына, вздыхает тяжело. Головой покачает и ляжет опять. Дурной совсем стал, свихнулся немножко со своим судом, бедняга. — Вывезти бы его на природу, — шепчет она сонному мужу рядом. — Слышишь? Когда мы в отпуск-то поедем, м? — А? — Ай, ничего. Спи. Чонгук хмурится. Что-то не сходится у него в деле. Аргументов не хватает. Что же он еще хотел написать… Вкус победы. Ацидоз, эйфория, матерь божья. То же он думал, стоя на следующий вечер на пороге сокджиновой квартиры. Из-за запертых дверей гремела дерьмовая музыка. Идти не хотелось от слова совсем, тем более, что желудок еще помнил недавнее отравление и грозился чуть что выплеснуть все содержимое наружу, лишь бы больше не повторялось. Печень тоже была не в восторге от затеи. Почки так и вовсе готовились к худшему. Словом, ни одного аргумента «за». В коридоре на глаза попадаются чужие ботинки, пальто, вывешенные на крючках. На тумбе — бардак. Двухэтажная квартира принадлежала всему семейству Ким, но жили тут только трое. Чонгук разглядывает обклеенные эклектикой стены. На одном плакате — TWICE, на втором — Jay-Z, на третьем — Hollywood Undead. Чонгук мысленно делает ставку на последний. В гостиной плавает полутьма. Из кухонного угла доносятся шушуканья, женские голоса. Из-за спинки дивана торчит черная макушка Юнги, который его и не замечает. Сокджин отрывается от колонки, смотрит. — О, привет, Чонгук. Пить будешь? Вопрос, на самом деле, риторический. Рано он пришел, пожалуй. Тут же в руке у него — бутылка, Юнги недовольно щурится, и все, нет ему спасения. Книга первая — Питие. Из кухни выползает бодрая компания во главе с близняшками и Миён, что, смутившись, быстро отводит взгляд. Ох, ну вот зачем. Играют Imagine Dragons. Чонгук бы к ним равнодушно, если бы не звучали из каждого утюга, а так приходится скорчить недовольную мину. Он, человек с хорошим вкусом, слушает только тяжелый рок. И будем честны, все, кто разбирается в музыке, знают, что весь жанр инди обычно выеденного яйца не стоит. Стоп, что-то спрашивают. — А? — просыпается. Взгляд, фокус. Декольте напротив. Все-таки близняшки заслуживают всего, что о них говорят. — Не пялься, — смеется она. И ручкой так подцепляет его подбородок, приподнимает наверх. Чонгук мельком успевает заметить длинные, алые ногти — точно дьявол. — Мне сказали, вы расстались, — шепчет ему в ухо, кивая на Миён. Та их словно не видит. — Это правда? — Мы не встречались. — А я слышала иначе. Чонгукова рука легонько скользит по ее талии. Девушка прижимается чуть ближе, и аромат духов колет ноздри. От нее веет чем-то дорогим, субтильным. Мандаринки, кажется. Мандаринка играет с локоном, почему-то вспоминается сцена из какой-то дорамы. — Она была скучной, — бросает Чонгук, разом допивая весь бокал. — Тем более, мне нравится кое-кто другой. — Правда? — мурлычет Мандаринка. — И кто же? Расскажи. — Ах вот как. А ты мне что? Желание за желание. — По рукам, — она вдруг вертится в его объятиях, смотрит прямо в глаза. И чуть-чуть наклоняется вперед. Чонгук не успевает ничего сообразить, только догадывается, что последует дальше. — Дайте пройти. Они отскакивают друг от друга. В кухонных дверях стоит Тэхён. Вид у него заспанный, злой, на ногах — смешные полосатые носки, наверху помятая футболка с придурковатой надписью «Моей зайке», дырявые шорты, а на лице — пропади все пропадом большими буквами. — Что ты здесь делаешь? — девушка не очень-то довольна. — Живу, блять. Не беси. И, видя, что никто не двигается, шипит: — Проваливайте с моей кухни! Борам беззвучно передразнивает его, скорчив злую рожу, но прячется в гостиной. Чонгук складывает руки на груди, наблюдая за тем, как он пьет ледяную проточную воду. Как есть холодный. Сталь. Снеговик, поди еще сосульки зимой грызет, ему под стать. — Ты всегда такой противный? Ким с силой швыряет стакан в раковину. — Нет, только когда с идиотами общаюсь. — Какая злая зая. — Сгинь, — Тэхён пялится в открытый холодильник, выбирает, что пожрать. А Чонгуку прямо очень охота его позлить. — От кого футболка-то? Любимая девушка? Парень? — На чердаке нашел. — Ну да, у таких, как ты, отношений не бывает. — Тебе пообщаться не с кем? — Нет, ты скажи, — Чонгук опирается плечом о стену, выжидательно смотрит. — Кто тебе пижамы дарит? Хочется посмотреть на такого человека. Надо же иметь такое терпение. Тэхён замахивается, будто пытаясь ударить, но Чонгук легко перехватывает его руку. — Слабенько. — Уйди, — шипит. — Уйди, пока я не взял что-нибудь потверже. Ты меня бесишь. — А что случилось? — Чонгук удивленно распахивает глаза. — Почему такое плохое настроение? Хозяйка бросила, да? Тэхён вырывает свое запястье из чужой хватки, вылетает с кухни. Дверь за ним хлопает с оглушительным треском. Один-ноль. Чон Чонгук, вы побеждаете в этом раунде. В гостиной музыка сменилась на Айю. Собравшаяся компания сидела в кружке на полу, Хосок, выродившийся буквально из ниоткуда, размешивал карты. На вопросы о своем присутствии отвечал загадочно: — Где блины, там и мы. Чонгук сел рядом с одной из близняшек, хотя отличить одну от другой уже вряд ли смог бы. Но мандариновый аромат был. Она улыбнулась ему, незаметно придвинулась ближе. Один-ноль в пользу Чон Чонгука еще разок. — Правила игры! — Хосок кипел энтузиазмом. Все замолчали, глядя на него. — Берете карту по кругу. Называете ее. У каждой — свое правило. Двойка — выбираешь, кто должен пить, тройка — пьешь сам, четверка — пьют девчонки, пятерка — правда или действие для тянувшего, шестерка — пьют парни, семерка — правда или действие для кого угодно на выбор тянувшего, восьмерка — выбираете партнера, который будет пить тогда, когда и вы до конца игры, девять — придумываем рифмы по очереди, десять — выбираешь тему и придумываем относящиеся к ней понятия по очереди, валет — три круга не пьешь вообще, дама — пьют те, кто ответят на любой твой вопрос. Я начинаю- — Погоди, — Юнги недовольно покосился, но, внезапно передумав, откинулся назад. — Ладно, валяй. Хосок перевернул одну из карт. — Шесть. Чонгук без особого внимания пил первые три круга, не замечая, как его рюмка каждый раз магически пополнялась. Очнулся только тогда, когда всерьез закружилась голова. Он вытянул червовую даму, затем двойку, не глядя, ткнул в Юнги, отправил ему воздушный поцелуй, под шумок приобнял за пояс подле сидящую девушку. Из колонки полилось сладкоголосое «I will love you ’til the end of times…» Лана Дель Рэй. Даже не спрашивайте, откуда он знает. — Туз, — заявил Сокджин. Скосил глаза вправо. — О, — Хосок сладко потирал руки, что-то недоброе намечалось. — Итак… ты начинаешь пить, потом Чонгук, и так по кругу. И до тех пор, пока не остановится тот, кто перед тобой, нельзя поставить стакан. — Погоди, — Джин нахмурился. — Что-то я не понял. А я когда останавливаюсь? Хосок очаровательно пожал плечами. — Секрет. Кажется, столько вина с виски Чонгук в жизни еще не пил. Раньше недооценивал как-то силу воздействия, а сейчас разнесло. Все лица перед ним мазались, все были в каком-то тумане, стало жарковато. Мандаринка положила голову ему на плечо. Он не заметил, как ладонь переместилась на ее бедро, показавшееся из-под задравшейся юбки. Все в этой жизни идет своим чередом. — Правда или действие, — Миён в упор глядела на Сокджина. — Правда. — Что с Тэхёном? Почему он не тут? Джин посерьезнел, даже поднапрягся. Лицо стало мрачным. — У него тяжелый день. — Этим ты не выкрутишься. Давай уж. — Ладно… с утра звонила мать, умер его пес. Под машину попал, — Джин покачал головой. Атмосфера ощутимо упала. — Он с ним с детства носился, выпрашивал щенка у родителей. А сегодня так неожиданно... раз — и все. Чонгук опустил взгляд от этих слов. Вот значит, как. А он-то над ним подшучивал… — Можно ему как-то помочь? — Миён, кажется, тоже жалела. — Не думаю. Лучше оставить его в покое. Настроение было на какое-то время испорчено. Все притихли, понимая, как не вовремя в доме устроили попойку. Стало понятно, почему Чимин не объявился — видать, не хотел тревожить своим весельем. И все же, как оно бывает, устаканилось. Чонгук продолжал думать о ретривере, но губы, подкрашенные аккуратно вишневой помадой, занимали его сейчас куда больше. Все уже рассосались по углам; игра завершилась, оставив всех участников в хлам. Хосок с Юнги испарились из поля зрения, девушки же парочками хихикали в углу, не обращая на них и капли внимания. — Итак, — Борам, обворожительно улыбаясь, наклонилась вперед, отдав ему этим все козыри в руки, — какое у тебя желание? — А есть ограничения? — он мысленно усмехнулся, ощутив что-то мягкое, прижимающееся к его груди. — Никаких. — Совсем никаких? Тогда ловлю на слове. Она поцеловала его первой, передавая вкус помады и шампанского. Чонгук словил себя на мысли, что это было просто, очень просто. Не то чтобы ему не нравилась легкая цель. Они ведь оба искали развлечения, не так ведь? — Подождешь меня в спальне? — прошептал он. Мандаринка кивнула, поднялась, легко, словно балерина, или это ему уже сквозь алкогольные поля так мерещится. И упорхнула. Умеют же эти девушки уходить красиво! Чонгук на негнущихся ногах искал ванную. Джин, любезно посмеиваясь, перенаправил его наверх. Он вымыл руки, глянул на себя в зеркало. Неотразим. Лучший. Чонгук всегда, будем честны, себя слишком уж сильно любил. Напротив ванной комнаты была спальня Тэхёна. Дверь туда была закрыта, но Чонгук замешкался. Чувство вины снова шевелилось в нем слизкой гадюкой, поедало внутри по венам. Все-таки неправильно как-то вышло. Пьяная голова решений хороших не принимает. Чонгук постучал и зашел, даже не подождав ответа. Зачем вообще стучал, сам не знает. Первыми на глаза попались плакаты, Чонгук различил знакомые названия. И From Ashes to New тут. И Бринги. И Slipknot. И даже Electric Callboy висят, уже с новым названием. Десять из десяти, удивленно пронеслось у него в голове. Неужели Тэхён слушает европейский пост-хардкор в таких количествах? А по нему и не скажешь, честно. За разглядыванием даже не заметил хозяина сперва. Придурок лежал на кровати, руки подложив под голову, на спине, смотря в потолок, с беспроводными в ушах. Увидев гостя, дернулся, резко сел. Выдернул наушники из раковин. И Чонгук почти готов поклясться, что глаза у него были красные. — Что ты здесь забыл? — недовольно. — Ванная напротив. — Мне не в ванную. — Че приперся тогда? — Я… — Чонгук только теперь осознал себя дураком. Выкручиваться надо, а некуда и негде. — Я, ну, извиниться хотел. Нам Джин рассказал… — Пошел вон. — Мне жаль. Правда. У меня тоже когда-то был пес… — Пошел. Вон. Голос у него трясся, а Чонгук все не замолкал. Головой понимал, что заткнуться надо, и не мог. — Мне все равно, что ты чув..чувству...чувствуешь… Я просто, понимаю, ну, каково это. Вот и зашел. Сказать. — Поверь мне, — Ким встал с постели, его лицо ничего не выражало, — твое сочувствие мне нахрен не сдалось. Свали, пожалуйста, из моей спальни. — П..правда? — Чонгук снова икнул, зачем-то невпопад улыбнулся. — Когда грустно, нужны это… утешение. Он вздохнул. Казалось, ему уже не интересен этот разговор. — Если ты не смоешься сейчас, я скину тебя с лестницы сам. — Не сможешь, — еле выговорил Чонгук. И руки в бока. Мол, попытайся. Ким сделал два шага назад, неприязненно оглядел его. Под светом луны блеснули его глаза. Чонгук вдруг перестал улыбаться. — Ты что… пла..пла… плакал? Ого… не думал, что ты умеешь. Тэхён резко отвернулся. — Ты поглумиться пришел? — Нет… то есть… да… не знаю… Чонгук ушел сам, так и не поняв, что сделал. Точнее, так он считал. Но, увидев его, поникшего и какого-то задумчивого, Мандаринка с эмпатией, свойственной чисто женщинам, поняла перемену. Они были пьяными, в спальне, ночью и одни, но ничего из этого больше роли не играло. — Что он сказал? — первый выстрел наугад, после того, как выбирала между «он» и «она» и остановилась на первом. А Чонгук, не прочухав, какая дедуктивная работа была проделана за этим скромным вопросом, с готовностью отвечает: — Что нахуй ему не сдалось мое сочувствие. — А-а. Злится. Может, ты чем его обидел? — Я? Да вроде нет… — Люди от дружеского сострадания так просто не отмахиваются, — она пересаживается поудобнее, подсовывает под попу подушку. Глотает белое вино прямо из бутылки, Чонгук тянется тоже. — Если вы друзья и у него нет серьезных комплексов, он не оттолкнет того, кто пришел поддержать. — А если не друзья? — Тогда другое дело. — Мне все в нем противно, — произносит Чонгук, упершись взглядом в пол. — Не знаю, почему. Его дурацкий вид. Его тупость. Даже шмотки. А еще — то, что он слушает такую же музыку. Я перестану любить свои любимые группы, если их любит он. — Звучит так, будто ты обиженный ребенок. — Я не обиженный. Он меня просто раздражает. — А ты его? — И я его тоже. — Тогда в чем дело? Просто не общайтесь. — Но я не могу, — настойчиво твердит Чонгук, и сам понимает, что какой-то оксюморон выходит. Правда ведь все, вроде, просто. Не общайтесь, и дело с концом. Только почему-то так выходит, что они все время пересекаются, все время заговаривают. Это не он виноват, это звезды подстроили. Или кто-то снизу. — Все — случайности, — заявляет он уверенно. И запивает свою уверенность сладким вином. В качалку завтра никто не пойдет. — Ну, знаешь… как говорят, один раз — случайность, второй раз — совпадение, третий раз — закономерность… — Молчи. — Ладно-ладно. Они молчат. — Интересно мне, — Мандаринка вытягивает ноги, задумчиво смотрит на дверь в коридор. У нее сейчас настроение посплетничать. — Зачем Хосок изменил правила игры? Чонгук, уже начавший было дремать, вновь просыпается. — В смысле? — В прямом. Нет там правил с правдой или действием. Я проверяла. — А... какие есть? — В оригинале там что-то другое, скучное. Он свои правки внес, вот мне и интересно: зачем? — Чтобы интереснее было, — высказывает Чонгук самое логичное предположение. — Это да. И Юнги знал, но не остановил. — Откуда ты знаешь, что Юнги знал? Она смеется. — Угадываю. Идея приходит сама собой, невольно. — А ты можешь теоретически угадать, что у Придурка в голове? — У кого? — Ну, у этого… с синей башкой. — Тэхёна? А зачем тебе? — Как — зачем? — такое искреннее недоумение в голосе. — Чтобы использовать его слабые стороны против него. Мне надо знать все его болезненные точки, обиды, раны. Врага знать в лицо, понимаешь? — У него умерла собака, вот тебе одна болезненная точка, свежая даже. Почему не воспользуешься? — Я из-за нее извинился. Даже нет, не из-за нее. Если бы мне было не плевать, я бы туда не поперся. Ему только хуже стало, но я из-за себя к нему пошел, не из-за него, — сумбурно объясняет, понимая, что сам же запутался. — Я не понимаю. Зачем извиняться, если тебе все равно? — Не знаю. За все, наверное. — За все? — Ну да. Они допивают вино. Чонгук ударяется в философские, сложные думы. Какой там секс — сплошное недоумение. Хорошо хоть Юнги этого не видит, а то бы вообще смешно как-то стало. Заснул Чонгук там же, на подмятом под себя покрывале, обняв краешек одеяла и сладко сопя. Борам, задумчиво поглядев на него, в конце концов поднялась и тихонько вышла. Ей пришла в голову одна очень интересная мысль, и она хотела ее проверить. Утро начинается для Чонгука около шести двадцати и с мрачных последствий. За стеной раздается такой шум и треск, как будто в доме проснулось чудовище, пытающееся разнести все вокруг в щепки. Если продолжить метафору, то Чонгук недалеко ушел от правды, а чудовище являло собой Сокджина, за неумением выяснять отношения по-тихому сейчас орущего на Тэхёна благим матом. День — не день, коль нельзя поагриться на непутевого братца. Тот, конечно, сам хорош, заслужил. Ни в чем никого не послушается, никогда на уступки не пойдет. О чем вообще спор был, Чонгук разобрать не успевает, выбирается из спальни и попадает по случайности под горячую руку. Тот, как увидел, прикрикивает: — Что? Спишь еще, небось? — Нет, — Чонгук голову в плечи втягивает, жмурится. Страшно нарваться на злого Кима-старшего с утра пораньше. Он и выше, и жутче, и кричит так, что гланды лопаются. — Все-то вы лентяи! Лишь бы в кровати лишний час проваляться. И вылетает. Чонгук хлопает ресницами, ожидая сиквела, но никого больше не видно. На экране висят четыре сообщения от Юнги, но смотреть их сейчас неохота. Чует душа, что ничего хорошего его там не ждет. Чудовище, видимо, в недрах дома снова сталкивается с братом, потому что гром возмущенных голосов снова доносится до ушей. Обло, стозевно, в общем, все по классике, Чонгук прижимается ухом к двери, потому как это, конечно, неприлично, но любопытство верх берет. Живет в нем еще этот дух третьеклассницы, он страсть как любит посплетничать, нос позасовывать во все чужие проблемы. А своих как бы и нет потом. — Неблагодарная тварь, — слышится в адрес Кима-младшего. Чонгук не знает, по какому поводу, но в целом согласен. — Это мне решать, ехать или нет. Мне пофиг, что все уже организовано. Они могли спросить, хочу ли этого я, но не спросили. — Ради тебя взяли отпуск, оплатили самолет, можно сказать, исполнили твою мечту… а ты… — А я не просил ничего исполнять. — Подонок, — заявляет Джин как-то тихо, расстроенно. — Не хотел бы я себе такого сына. Поставь себя хоть на секунду на их место. — А я бы не хотел такого брата, но выбора у меня тоже не было, и что с того? Разговор обрывается, как обгоревший лист бумаги. Чонгук быстрехонько отрывается от двери, делая вид, что ничего не слышал и ничего не знает, заходит на кухню. Джина там уже нет и в помине, зато Ким, мрачный, как скала, и совсем немножко смахивающий на крокодила, стоит у плиты, помешивая ложечкой что-то черное. Видя Чонгука, становится еще злее. — Ты все еще здесь? — и отворачивается. — Валил бы к себе домой. Все уже уехали. Надо же… а он-то еще жалел его вчера. Все-таки придурок не заслуживает жалости, совсем не заслуживает. И правильно, что брат на него ругается, есть за что. Чонгук почти физически чувствует волну этой неприязни к нему, даже шаг назад делает, чтобы подальше быть. — У вас есть стаканы? — спрашивает неловко. Воды бы. — Нет, из тарелок пьем. — А где они? — В пизде. — Слушай, ну ты можешь хоть на секунду перестать быть таким? Тэхён одаривает его тяжелым взглядом. Воздух в кухне превращается в свинец, и находиться там еще вдвое неуютней. Чонгук даже ежится, чувствуя к себе явную и ничем не скрываемую ненависть. Действительно, зачем? У Кимов, что у того, что у другого, семейно-наследственная черта — взгляд ножом. Они по живому резать могут, если не переносят кого-то на дух. Чонгук не то чтобы впервые под прицелом, но сегодня ему как-то особенно неприятно на себе это ощущать. А Ким явно в ударе. — С тобой — нет. — Что, гормоны бушуют? Сочувствую. Можешь магний попить, — Чонгук уже сам не знает, что несет. — У меня мать пьет, ей помогает. У геев тоже бывает пмс? Тэхён застывает на месте, открывает рот, силится что-то сказать. Слова не выходят из горла. Ха. Два-ноль. Насмешливое выражение на чужом лице окончательно выводит его из колеи. — Тебе стакан нужен? — он распахивает дверцу шкафа, да так, что едва не отрывает ее с корнями. — Пожалуйста. Ты пить хочешь? — достает стакан, с размахом бьет им по столу, хватает кувшин. — Пожалуйста. Может, тебе еще лимон положить? — наливает воду, расплескивая все вокруг, не замечая огромную лужу, которая переползает на плиту и элегантно стекает на пол. — Пожалуйста. Еще чего-нибудь? — Твое спокойствие. — Умрешь — я буду очень спокоен. Чонгук забирает протянутый ему стакан. — Назло буду жить как можно дольше. — Жаль. Ким уходит сам. После него на кухне остается пустое место, не заполненное шумом и криками, злостью, и Чонгук выдыхает облегченно. С него будто камень тяжелый сняли, унялась даже головная боль, а после расстроенного Тэхёна настроение поднялось еще сильнее. Чонгук иногда думает о том, правильно ли это — чувствовать веселье от чужого горя, но этические вопросы размазываются о стену, стоит завидеть недовольную кимову рожицу. Все же ему это по душе. Из комнаты сверху гремят на весь квартал знакомые рифы Killing You от Asking Alexandria. Намек понят — Чонгук оставляет дом в покое.

...