Сплошной Рок-н-ролл

Только он подумал, что всё налаживается (даже без учёта недавней полуистерики и споров у себя в голове), как раздаётся звонок. Хотя и было странно увидеть этот номер на экране только сейчас, ведь Момои и ближайших родственников он заблокировал ровно в ту же секунду, когда сел в самолет. Куроо его не подписывал — просто запомнил. Эти цифры можно вышкрябать у него на надгробии, а исходя из того, кто прячется за этим назойливым звонком, оно понадобится ему очень скоро. — Алло? — пробует Куроо, но в ответ слышит лишь угнетающее молчание. Это первый звонок матери с того самого момента, когда он не поехал в особняк, а всё-таки добрался до аэропорта. И сейчас он жалеет об этом, ведь на радостях от эмоций с тура он совсем забыл, что, возможно, он не сможет отметить возвращения своих кровных деньжат. — Здравствуй, — до боли знакомый голос отзывается холодом, что покрывает мурашками по всему телу. Он никогда не боялся… Но, как правило, никогда не говори никогда. — Привет, мам, — сквозь силу он выдавливает из себя последнее слово. Она стала достаточно чужой, что слово «мама» уже казалось неуместным. Она давит его молчанием настолько, что уже лучше самому во всём и сразу признаться. Даже захотелось сказать, что её дорогущую вазу разбил в пять лет он, а не дворецкий. Эти манипуляции больше, чем достали, но Куроо не может их игнорировать и не вестись. Каково это: ощутить все свои фишки на себе? На деле же, они никогда не были «его». Нет никакого смысла играть приёмами того, кто тебя научил, против него же. — Я знаю, — и вновь тишина. Лишь приглушенно слышно глубокий вдох. — Я тут с Сатори, — опять откровенничает Куроо, пытаясь заполнить эту пустоту. Нервы пробирают до последней мышцы, заставляя натянуться как по струнке. Начинает казаться, что он скоро лопнет от напряжения. Гнетущая атмосфера этого диалога давит на черепную коробку, от чего заходится головная боль — шаг до мигрени. — Сатори… — вторит мать безэмоционально, но с явным разочарованием. Она что, позвонила ему помолчать? Или напомнить о том, что он эмоционально зависим от неё. Или просто поиздеваться. Какие мотивы в звонке из монолога Куроо. Постоянное унижение скоро доведёт до ручки, и это точно не его вина. — Ты помнишь, что скоро ты должен быть дома? — она впервые за тот промежуток «неродства» позволила себе упомянуть дом, которого она благополучно лишила его пару месяцев назад. — Помню. — И ты понимаешь, что за последующие четыре дня ты должен вести себя подобающе роду Куроо? — Понимаю. — …Не выкинуть никаких парней-наркоманов, самому не снаркоманиться и не тащить за собой своего белобрысого дружка, — она продолжает говорить несмотря на то, что Куроо уже обозначил, что всё понимает. — Просто напоминаю тебе то, что говорила всю жизнь. Один раз ты уже почему-то решил отправить коту под хвост всё, что я строила десятками лет. — Я понял, — через зубы говорит Куроо понимая, что смысла спорить нет. Это растянется ещё на час, а у него нет времени. На диване, который он заполонил собой, вились еще парочка девочка из арсенала Тендо Сатори. В комнате отдыха стояла приличная шумоизоляция, но бешеные басы колонок из соседнего помещения лупашили так, что вибрации отдавали в тело. Сейчас он был один, потому что Сат раздавал автографы очумевшим от счастья Козуме и Ацуму. Куроо мог насладиться этой зоной. По левую руку, коей занят телефон сейчас, висели разных форм гитары, по правую стояла дверь. Прямо — бар, только жаль, что без личного бармена. Напитки тут разносили девчонки и, несмотря на их шарм, даже обычный виски им даётся с трудом. Обреченный усталостью от пятиминутного полуразговора полутишины, Куроо откинулся на спинку дивана, уткнувшись в потолок. Вместо него здесь распологалось сплошное зеркало, что позволяло Куроо смотреть самому на себя. На то, как его вылизывает с сголовы до пят, на приятный интерьер комнаты. Тешить свое самолюбимое хоть чем-то. Ведь если он здесь и ему хорошо — значит не все потеряно. — Я рада, что хоть что-то до тебя дошло, — на замену молчанию пришла пассивная агрессия, которой теперь хоть лопатой греби. И, если выбирать, то Куроо бы уж лучше предпочёл угнетающее молчание, чем тотальные оскорбления. — Это всё, что ты хотела? — говорить с Куроо-старшей в таком тоне было рискованно. Никогда не знаешь, как эта реплика повернется против тебя. Так как в хорошем настроении эта женщина не бывает, то варианта два: либо очень плохо — тебя выгонят из дома; либо просто плохо — оскорбят, обольют унижениями, лишат денег. Но Куроо уже испытал на себе все прелести нарциссизма его матери и ему нечего терять. — Разговаривай так со своими наркоманами, — кто бы сомневался. — Я и так вытаскиваю тебя со дна непонятно зачем. Трачу время, а в ответ получаю вот это. На самом деле вполне понятно зачем — далеко не из материнских побуждений. Просто если у такого уважаемого человека вдруг появится сын-гей — это будет полбеды. Если его бывший (зачерк) парень публично унижает его, сношаясь со всеми подряд на камеру обкуренный — это уже полная беда. — Как Терука? — Куроо скучающе переводит тему. Ну правда, нет ни желания, ни времени слушать распинания о том, какой он плохой и эгоистичный. Если бы ему платили каждый раз, когда он это слышит, — мать бы уже откисала в списке заблокированных. А пока приходится терпеть, ведь жить на помойке как трушный музыкант ему не понравилось. — Спросишь сам на празднике, — и, пресекая следующий вопрос, мать сразу же добавляет: — с её мужем. Адекватным, порядочным человек из высшего общества. И, заметь, мужем. Конечно, куда без этого? Упоминать то, насколько Терука успешная, а он — идиот безмозглый, — это хобби его семьи. И очень прискорбно для обеих Куроо, что в их «высшем» обществе принято, что существует только наследник, а не наследница. Стоит заметить. Тецуро, конечно, ликует благодаря этим традициям. У матери нет выбора, Терука в отчаянии, а Куроо — в шоколаде. Вот только границы тоже переходить не стоит. Если у матери лопнет терпение, она просто отречёт его от семьи навсегда и тогда останется только Терука. Много будет возмущений, но она всё равно выкрутит это в свою пользу. — Ах, точно, — Куроо уныло удивляется в трубку. — Мой любимый Наби. — Наоки, — поправляет мать. — И не смей паясничать. Я напомню, что это семья Сакураев. Наоки — заруби себе на носу. Наби, Наоки, да хоть Нори — какая разница, если он не планирует с ним разговаривать? Кивка вполне хватит, чтобы оказать своё уважение этому высокопочтенному гражданину. Терука уже сама справилась с тем, чтобы поставить поставить зазнаек-Сакураев на место. В их членстве недопустимо не взять фамилию мужчины при замужестве, а Терука осталась Куроо несмотря на уговоры. Это единственный момент на памяти Тецуро, когда его сестра пошла против матери в открытую. Да, бывали разногласия, но обычно она кивала и просто втихую делала всё по-своему. А тут она громко заявила о своей позиции, на что матери пришлось отреагировать и заявить в СМИ, что это их коллективное решение — из-за отсутсвия отца они решили оставить как можно больше от их фамилии. Ну и Куроо сам, конечно, подсобил, ведь если бы не существовало наследника, способного продолжать род, — Теруку бы быстро приструнили. — Хорошо. — До встречи, — коротко кидает женщина и на линии наконец-то слышно заветные гудки сброса. Куроо думал, что не дождётся. И секунда в секунду в комнату врывается Сатори, открывая дверь настижь с такой силой, что она впечатывается в стену, ручкой царапая обои. — Йо, че кислый? — Сатори закидывает ему руку на плечо. Как только он вошёл, девушки покорно расступились, а он сам устало упал на диван. — Неприятный телефонный звонок, — отзывается Куроо со смешком. Прямо за Тендо зашли его друзья. Ацуму с улыбкой на пол лица, а Козуме с менее недовольной рожей, чем обычно. Уже успех узнать, что это мышцы этого лица всё-таки не атрофированы. — Понимаю, брат, — он сочувственно хлопает Куроо по плечу. — А ты какими судьбами вообще в этом мероприятии? — парень аккуратно переводит тему. Хотя Тендо бы и не стал налегать. Всё-таки это их первый нормальный разговор спустя столько лет. Хочется просто по-человечески поговорить с другом без лишних напрягов. — Меня приглашали раз сорок, наверное, — Тендо скучающе поправил свои огненно-красные волосы. Такой естественный красный отлив смотрится довольно экзотично, а оттого и привлекает внимание. — Тридцать девять раз я отказывался, но в сороковый мои менеджеры сдались. Мы решили — почему бы и нет, собственно? Единственное, что меня останавливало — это лень. Я только с тура, а меня загружают ещё какой-то благотворительностью. — Так оплачивают же работу, такой ценник на тур задрали, — встряёт Кенма, уже расположившийся у барной стойки. Спокойно потягивающий какой-то коктейль с трубочки он отлично вписывался в интерьер музыкальной гримёрки. Его обвисшая байка с растянутыми рукавами из-под которой выглядывал воротник бордовой рубашки, широченные штаны со скейтерскими надписями и конверсы — куда без них. Такие потрёпаные, что смотреть страшно. Куроо, Ацуму и Тендо разом посмотрели на него таким взглядом, мол… — Ты думай-то головой, — озвучивает мысли всех присутствующих Ацуму. — Гонорар мировой музыкальной группы, — Ацуму показательно тычит пальцем в небо, отображая всю значимость положения. — Цена билета — это даже не половина стоимости одного концерта «Тенсов», а тут она ещё и разделённая по стольким группам. — Вот-вот, — Тендо кивает. — Я и говорю — благотворительность. Сначала мне предлагали Рио, но я категорически настроен против Бразилии. Не люблю и всё, а они тогда чего-то покрутили, намудрили и, в общем, я здесь. Слушать его — одно удовольствие. Куроо показывает искреннюю увлеченность диалогом, кивая и вставляя смешок в нужных местах. Но как бы Тендо не любил говорить о себе, всё-таки настал тот момент, когда он поинтересовался делами Куроо Тецуро. — Твоё имя пару раз мелькало в газетах, ты чёта натворил, кохайчик? — Тендо заискивающе подмигнул. На секунду в комнате повисло гробовое молчание. Куроо, кажется, не дышал, а колонки как раз под настроение загружали новую песню. Было слышно только, как стучат красные каблучки по мраморной плитке. — Да я даже не знаю, с чего начать, — Куроо аккуратно намекнул взглядом Ацуму, чтобы тот вывел Козуме. Но Козуме не дебил. Он со стуком опустил бокал на вытянутой ножке на стойку и пошуршал к выходу прямо за Ацуму. И лицо у него такое угрюмое, как будто это ему сейчас подбирать слова.

***

— В общем, как-то так, — подытожил Куроо после своего пламенного рассказа. Некоторые подробности он благоразумно опустил, но общая суть понятна. — Ты с голой жопой, Рика в ярости, а твой герой-любовник в шоколаде, — сначала Тендо произнёс это, а только после залился таким хохотом, что его было не остановить. Минут пять пришлось терпеть это унижение, но после он добавил: — Да… — Тендо характерно причмокнул, — Я такого никогда не слышал. Заткнуть за пояс Куроо. Хлопаю стоя. — Хватит издеваться, я за последний месяц и так наслушался. — Прости-прости, — вытирая несуществующие слёзы, Сатори откашлялся. — Я рад тебя видеть в любом случае. Мне всё равно, кого ты трахаешь, а кто тебя. Расскажи лучше, чё ты намылился с моим выступлением делать. Худощавая блондиночка аккуратно расстегнула пару пуговиц на рубашке Тецуро. Он не сопротивлялся, расслабленно обхватив талию девушки. Восхитительная фигурка с ярко выраженными бедрами — как не соблазниться? — Ты ведь не против? — на всякий случай решил перестраховаться парень. — Чувак, я тебе полчаса назад говорил, что я чихать хотел на это турне. Я здесь по чистой случайности, какая-то неведомая сила меня подтолкнула. Так что, если есть варианты разбавить эту тоску — я всеми руками и ногами за. — А твоя группа? — Я улажу. Ты можешь рассказать или так и будешь загадочно задавать вопросы? — Я планирую выпустить этих обалдуев на большую сцену. Эти парни — реальные таланты в мире музыки, не обижайся, но даже гитаристы из твоего арсенала не играют на таком уровне. Просто нечестно, что без толчка они так и не смогу выползти из музыкальной нищеты. — Окей… — Тендо слегка задумался, почесывая подбородок. Но в ту же минуту выразил свою заинтересованность, жестом показывая продолжать. — А меня ты тоже планируешь сдвинуть или ты альтруистично пожертвуешь собой и отсидишься закулисами? За этот год много чего изменилось, но твой эгоизм просто не позволит тебе не исполнить что-нибудь. — Мне тут один не очень мудрый человечек напел, что в ударных я полный ноль. Да и боже упаси убирать тебя со сцены — не выдумывай, — Куроо осушил свой стакан, подавая обратно девушке в немом приказе наполнить. Она отвлеклась от его торса, забирая сосуд. Без характерных поглаживаний холодом окатило как с ведра. — Ну, я бы не сказал, что полный ноль. Твои способности выдающиеся, но да, может, ты бы раскрылся лучше в чём-то ином. Удиви меня, парень. Это звучит как вызов. — Я — основной рифф, Козуме — солист, Ацуму — бас. — Козуме — это который? — отдалённо переспрашивает Тендо, затягиваясь косячком. Он откинулся на диван довольно расслабленно. И ровно в секунду, когда Куроо уже открыл рот, чтобы уточнить, дверь распахивается. Такого, как в фильмах, конечно, нет. Чтоб прям сияние, словно Божье пришествие, но на секунду всё равно ослепляет. — Котаро, — Сатори радостно хлопает в ладоши. Но его степень расслабления не позволяет подняться с дивана. Он лишь склоняет немного голову набок, расплываясь в умилении. — Как ты, мой любимый? Эта рама два на два метра едва влезла в проём. Однако, оказавшись в комнате полностью, он тоже расплылся в улыбке от уха до уха. Подлетев к Сатори, он сгрёб его в охапку, стискивая до состояния удушья. — Тендо-сан! Я хорошо, а вы как? Куроо удивляется, что к Сатори кто-то обращается на «вы». Аж уши режет. Этот сорокалетний парень и правда уже давно не парень, но если он об этом узнает — каюк всем окружающим. — А мы как обычно, — с иронией отзывается Тендо, мягко отталкивая от себя тушу. — Это Тецу. Тецу, это Ко. Бокуто словно только увидел, что они не одни. Он лучезарной ухмылкой оглядывает Куроо, но последний читает в этом явный хитрый подтекст. Нет, чувак, Куроо Тецуро уложит тебя на лапатки до того, как ты откроешь рот. — Уже знакомы, — Куроо коротко кивает. Едва сдерживает в себе саркастические порывы отзеркалить великодушное приветствие, что наблюдал с минуту назад. — Интересно, — задумчиво тянет мужчина. — Я многое упустил? — А я? — парирует Бокуто, по-свойски опускаясь на диван. — А ты тоже, — Сатори производит некую рокировку. Теперь он уходит от своего горячо любимого насиженного места, двигаясь к бару. Девочки окутывают Бокуто, но он отмахивается, словно от мух. — Не понял. — Мой дорогой друг. Если ты решил посетить моё выступление, то я прискорбно сообщаю, что его не будет. — Не понял. Какой же этот КоБо… Непонятливый. Куроо уже утомился. — Ну, всё простенько: Куроо — вот этот мальчик в чёрнойй рубашке — решил слегка выделиться. А кто я такой, чтобы запрещать своему любимому кохаю? Теперь он делает с этим мероприятием что хочет, а я — простой зритель. Прости, что не предупредил. Бокуто на секунду зависает, и Куроо пробирает на смех, но он умело маскирует всё за кашлем. Странно, что этот дешевый трюк ещё работает, ведь Котаро и бровью не повел. — Да ты что! Так же наоборот интереснее, — и к явному удивлению Тецуро, эта реплика была произнесена без толики сарказма. Удивительный человек. — Вот и я так думаю, — Сатори прячет загадочную ухмылку за гранёным стаканом со льдом. Всё-таки, как бы он не пытался скрыть свой возраст и всячески его отрицать, — его повадки дают о себе знать. На людях он самый яркий человек, которого Куроо знает. Всегда в красочных нарядах с эпатажными появлениями на публике, но здесь, в гримёрке, скрытом от всех лишних глаз, месте, Сатори — обычный мужчина средних лет. С дурной привычкой задумчиво курить, глядя в окно. С раздражающими перекатываниями льда в стакане с виски, который старше всех его друзей. Без клоунического образа. Куроо ещё разглядывает помещение: сам он, БоКо и «ТенС». Барабанщики, музыканты, профессионалы. А кто он среди них? Навести некие справки о пресловутом Бокуто Котаро не составило проблем, но легче от этого не стало. Эти два человека — действительно чего-то стоят в мире музыки. А чего добился Куроо? Его харизма распространяется на какой-то зажухлый блядушник в подворотне, а без денег его семьи он и вовсе не может выкарабкаться. Эти люди поднимались с низов, хватались за каждую протянутую руку. За каждый шнурок, свисающий с ног людей, ползущих впереди. А Куроо едва понимает, каково это — стараться. Он мог себе позволить воротить носом. Сатори создаст шедевр, имея в арсенале всего две банки, бокал и тарелку из бабушкиного сервиза. А Тецуро с профессиональным оборудованием то, оказалось, пошел не в то русло. Так оступился, что падать оказалось невероятно больно. Что Сатори, что Бокуто, что Кенма, что Ацуму тихо, медленно, но верно выцарапывают своё имя. А Куроо кричит о нём на каждом шагу — и всё безрезультатно. – Самое время показать, чего ты стоишь, братан, — Ацуму хлопает его по спине вроде обычным дружеским хлопком, но Куроо шарашит, словно током. Он отдёргивается, не заметив, как комната наполнилась людьми. — Я надеюсь, ты не ошибся. Ацуму отходит, давая Сатори повесить на Куроо гитару, что тот только что стянул со стены. В животе заходил рой волнения неприятными комками. Его всего распирает внутри от предчуствия. И непонятно, что польется из него, если вдруг прорвёт. – Чувак, ощущение, что я забираю у тебя палочки, — начинает откровенничать Тендо. Но Куроо знает, что Тендо Сатори никогда не откровенничает. Этот человек в целом не делает ничего просто так. Тецуро напрягает все свои рецепторы, впитывая каждое слово. Возможно то, что он сейчас услышит, — самые важные слова в его жизни. — Но я делаю это с таким облегчением. И подмигивает. Это довольно неоднозначно, но Куроо воспринимает по своему подобное наставление. Сатори одобряет всё, что сейчас будет происходит. — Я всё ещё уверен, что мы опозоримся. — Господи, что с тобой случилось? — Куроо искренне изумляется. — А ты думал, я в обносках буду стоять на главной сцене Парижа? — в ответ изгибает бровь Кенма. Его пирсинг наконец стал заметен. Волосы, вечно болтающиеся сальными сосульками, заплетены в небрежный хвост, закрепленный лаком. А образ весьма специфический: кожаные штаны, что совершенно странно смотрелись в сочетании с ним; специально потёртая серая футболка и, куда ж без него, растянутые худак, болтающийся завязанным на поясе. В уши ему запхали серёжки — вероятно, клипсы. Да и в целом дополнили полным сетом побрякушек. — О, ты наконец освободил гримёров? — восхитился Ацуму, хлопая в ладоши. И, схватив свою клетчатую рубашку, он скрылся, оставляя дверь колыхаться вперёд-назад. Теперь Кенма Козуме — Козукен. Его сценический образ. Как у Сатори. Выразительные янтарные глаза пилили Куроо с такой уверенностью, коей он ещё не видел. Это явно не тот пацан, что мялся перед ним полтора часа назад. Удивительно, как человек, вечно играющий в подворотне, так легко освоился. Возможно, это и значит — рождённый с талантом. Он предназначен для сцены. И где-то на подсознании Куроо даже ощущает отвественность, чтобы сейчас не опозориться. Из-за нехватки времени Куроо на ходу прихорашивают, суют в руки вещи и отправляют переодеваться. Он, слегка озадаченный спешкой, не сразу осознаёт, что его образ на сегодня — вещи Сатори. Это странно — выступать вместо Тендо, в его вещах, с его гитарой. Уже нет уверенности в том, что именно сейчас шанс найти самого себя.

***

Шум затихает после восторженных воплей. Вся толпа в ожидании чуда. Люди уставились на сцену с неприкрытым восторгом. Куча фонариков от камер, вероятно, ослепляют. Под ложечкой сосёт, но не от голода — нервное напряжение. Предвкушение чего-то невероятного аж звенит в ушах. Звучит стук палочек нарочито громко. За ним следует аккуратный гитарный риф и затихает. Люди в толпе переглядываются. Галас пронёсся волной по стадиону. Гитара вновь рассекает воздух. Уже увереннее и дольше. Но снова сьезжает вниз. Бурная реакция не заставляет себя ждать. Кто-то свистит, кричит и хлопает. В ожидании, когда же темные силуэты покажут себя. Сцена была залита теплым светом прожекторов, сквозь которые лениво поднимался лёгкий туман — от дыма и электричества в воздухе.

22-20s — Such a Fool

— Welcome… — тихо звучит хриплый голос. Вдруг сафиты вспыхивают с характерным хлопком. Солист стоит спиной к зрителям, отстукивая ногой ритм. Люди понимают, что-то не так — за барабанами не обожаемый артист, а совершенно неизвестная личность. Лица гитаристов тоже нераспознаны. Ну и силуэт человека с микрофоном не соотвествует их привычному видению. Люди на сцене совершенно не обращают внимания на нелестные выкрики. Барабанщик продолжает задавать темп, гитарист — воспроизводить мелодию. Слышатся первые ноты голоса, что остаётся таинственным до конца. Он возносит микрофон к верху, изгибаясь, но продолжает скрываться. Гитара остаётся свободно висеть на ремне через плечо. Низкий, грубоватый, прокуренный, горячий, с лёгко усмешкой — всё про него. По-тихоньку недовольства спадают. Стадион перестраивается из негативного настроения в смирение. Кто-то начинает поддерживать, ведь стоит признать — хоть это и не то, ради чего все собрались, но звук всё равно великолепный. — Lord what a stupid thing to do , — на громогласных строчках он всё-таки поворачивается. Он не ждал признания и аплодисментов, но всё равно держался уверенно. Живот разрывало от кружащего голову волнения, а сердце стучало в двести двадцать BPM. Микрофон уже расположился на подставке, что позволяло музыканту филигранно скользить по грифу гитары. Пальцы уверенно сжимали гриф гитары, пока он подносил микрофон ближе. Его глаза блестели — не от страха, а от адреналина, от того особенного огня, который вспыхивает только в момент, когда мечта становится реальностью. Сейчас на сцене полная идиллия. Это место — поток вдохновения. Астральное состояние окутывает каждого артиста, когда он увлечён своим делом. Это подогревает потенциал для кого-то, а кому-то открывает новые возможности. Куроо никогда не думал петь, ведь ему с рождения выпал басистый голос и высокие ноты не суждено тянуть обладателю такого тембра. Да и над гитарой он никогда не задумывался, ведь в музыку его привёл Тендо, который говорил, что настоящий музыкант умеет всё, но талантлив только в одном. Вот и Куроо — взялся за барабаны, но параллельно посредственно научился всему. Но сейчас его пальцы скользят так, словно он всегда только этим и занимался. Он не задумывается про то, что может налажать. Ведь он не может. Душа возносится как когда он в первый раз открыл для себя мир музыки. Возбуждение пробирается мурашками по всему телу, а гитара лежит в руках как родная. Теперь ему понятно, о чём говорил Козуме. Пакторали, что открылась ему сейчас, он не мог и не смог бы никогда ощутить с палочками в руках. Это наслаждение почти осязаемо — только протяни руку. Свет играл на его лице, подчеркивая напряжение скул, свечение кожи от жара прожекторов. Вдруг стало ясно, где теперь его место. Ведь такого умиротворения и безмятежности можно достичь только если каждый на своём месте. Толпа — как единое существо — поддалась ему, отдалась ритму. Куроо ощущал это: власть звука, магию момента. Это не был страх. Это была сцена, его сцена. И он уже знал — с неё он не сойдёт прежним. Он решил, что отчеканит у себя на затворках восторженный взгляд фанатов, чтобы никогда больше не сомневаться. Он проживёт этот момент до последней ноты.

***

— Неплохо, — хвалит Тендо, покачивая в своей неизменной манере бокал с виски. Воспоминания накрывают с новой силы. Он всё никак не отойдет. … Сцена пылает. Огни слепят, но он не моргает — только усмехается в такт грохочущему ритму. Его пальцы скользят по грифу гитары, будто всегда знали, где быть, а голос, низкий и нарочито небрежный, разливается по залу, как тёплая волна. Его чёрные волосы, обычно столь аккуратные, теперь падают на лоб, слипаясь от пота, но ему плевать. Он чувствует каждый удар барабанов где-то глубоко в груди, вибрацию баса, переплетающуюся с его собственным звуком. Козуме рядом делает резкий проигрыш, и Куроо отвечает ему — быстрее, чётче, с вызовом. Они соревнуются, но пока Куроо уступает. Он не просто играет — он командует. И когда последний аккорд обрывается, а зал взрывается аплодисментами, он лишь откидывает голову назад и смеётся — потому что это только начало. А мир уже его… — Ты немногословен, — усмехается Ацуму, возвращая в реальность. На самом деле, Куроо не ожидал, что это затянет. Барабаны ведь — это власть, это ярость, это его стихия. Но однажды, после репетиции, он взял чужую гитару, просто чтобы попробовать. И струны ответили. Не сразу. Не идеально. Но они зазвучали в его руках, и это было… странно. Он привык бить, рушить, вести за собой ритм — а тут нужно было гладить, уговаривать, чувствовать. И это бесило. Барабаны были огнём. А гитара — голосом. И он всегда стелил достаточно сладко, чтобы его голос любили. — Мне нечего сказать, — равнодушно бросает Тендо, салютуя Куроо с намёком. Он как всегда проницателен. Только заметил, что Куроо ушёл в себя, и тут же отреагировал. — Это не бум, взрыв, всплеск, агония. Это просто неплохо. — Даже слегка обидно, — отшучивается в ответ Куроо, словно выбиваясь из транса. Да, последнее время пучина мыслей о самопознании конкретно его затягивает. Он отпивает немного, наслаждаясь тем, как качественный алкоголь обжигает. Манит. — Будьте честны. Я — профессионал, мне бессмысленно расхваливать вас сейчас, — вмиг половина здесь находящихся навострили уши. — Вы все — таланты, но это не про то, что у кого-нибудь всё получится сразу. Это про то, что у вас выйдет, если вы будете стараться. Смотри правде в глаза, Цуму. Вы только познакомились, и единственная гармония тут — это твоя с Тецу. Вы звучали ахуенно. Но у вас в команде были ещё люди, которым приходилось подстраиваться. Огромный потенциал, который пока всё ещё потенциал. Не зазнавайтесь, ребята. Толпа схавает всё, но надо трезво себя оценивать. И он был чертовски прав. Ацуму бы обиделся, услышав такое от Куроо, но тут всем стало ясно, что это не речь зазнавшегося ублюдка, который решил самоутвердиться, а наоборот — наставление. Это заставляет стараться лучше, а не демотивирует. А вообще — к чёрту раздумия. Сегодня Куроо планирует праздновать свой триумф и дебют. Не зря ведь закатили вечеринку на пол Парижа. Тендо снял квартиру, созвав всех своих парижских знакомых. А также тех, кто приехал на фестиваль. Это традиция — закатывать вечеринки после концертов. Куроо не в первый раз на подобного рода мероприятиях, тут всегда находятся ценные знакомства. — Тендо, это че за хуйня? — парень врывается, как вихрь, оставляя за собой сладенький шлейф. — Я так ждал тебя, готов был насладиться. А тут это. Куроо узнаёт недовольствующего. — Расслабься, чувак, — протягивает Ацуму, сидящий рядом с Тендо. — Мы просто вежливо попросили. — Ты — пародия на гитариста, даже не смотри в мою сторону, — ссора набирала обороты, хотя Ойкава только пришёл. Это какая-то грубость — врываться вот так на вечеринку. И, наверное, грубо говорить человеку, что он — пародия на гитариста. — А ты — пародия на человека, но вроде никто не упрекал, — встряёт Тецуро. Что угодно можно сказать про Ацуму, но про его музыкальные способности точно не судить какому-то рандомному человеку с улицы. — Ох, я совсем забыл про недо-барабанщика, кричащего на каждом углу о своих недостижимых заслугах. Или недо-вокалиста? Или, может, недо-гитариста? Я не разобрался в твоих «способностях», уникум. Может, определишься? — экспрессивно размахивая руками, разоряется Ойкава Тоору. Почему он продолжает агрессивно оскорблять всех вокруг? — Тише, — встрял Сатори, предупредительно поднимая руку. Вокруг них стали собираться люди, желая поглазеть на перепалку, которая только разгонялась. Куроо поднялся с насиженного места, угрожающе надвигаясь на парня в пол головы ниже. Но Ойкава не отступал. Наоборот — источал ярость. У них что-то не заладилось с самого начала. То ли Ойкава обиделся на грубость в аэропорте, то ли его очень задело высказывание Куроо про его друга. Пока непонятно, что так сильно раздражает этого нервного парнишу. Куроо же это только раззадоривает. — А ты, прости, вообще кто? Мальчик на побегушках? То у Бокуто на подсосе, то у Тендо. Это, наверное, куда лучше, чем неопределившийся, — самодовольно усмехается Куроо, подпитываясь овациями вокруг. Что правда, тут не было тех, кто поддерживал его, как и тех, кто был бы на стороне Ойкавы. Толпа просто по очереди возгласала то на Куроо, то на Тоору, радуясь конфликту. Веселуха. — Я сказал: тихо, — поднялся уже Тендо, который выглядел куда внушительнее на фоне обоих, ведь выше что первого, что второго. Теперь это выглядело, словно отец пытается утихомирить буйных детей. — Вы оба два никчёмных малолетних долбоёба, раскидывающиеся говном друг на другу. У вас и так хватает — перебор, — Тендо не на шутку разошёлся. Всё-таки не стоило его доводить. — Я сейчас начну рассказывать, кто чего стоит — здесь ни единого идола не останется. Не позорьтесь перед людьми. Ацуму с нажимом похлопал Куроо по плечу, возникнув из ниоткуда. Он застави Куроо присесть на один диванчик с Тендо, который отвёл Ойкаву в другой угол, о чём-то с ним беседуя. Пока тот яростно размахивал руками, Тендо что-то обьяснял ему. Вот так в щелчок раскинул их в разные стороны. Люди, конечно, расстроились, но ненадолго. Уже через минуту кто-то выплясывал на столе, извиваясь. В целом квартирка была не из дешёвых, жалко убивать её таким торжеством. Бежевые стены, кое-где раскиданные колонны, невероятная мебель. Чем-то даже напоминало Куроо дом. Однако Тендо это интересует в последнюю очередь, главное — чтобы ему было хорошо здесь и сейчас. — Самоутвердился? — усмехнулся Козуме, закрывая за собой дверь балкона. Он явно был подвыпивший, как и Куроо, раз решил сам заговорить с таким нахальным оскалом. И даже здешняя прохлада не помогала отрезвить разум, который в добавок ко всему окутан эйфорией волнения. Он всё ещё не отошёл от сценической атмосферы. — А ты вдруг захотел пооткровенничать? — Куроо с деланным интересом повернулся к нему. Он вновь завязал хвост, видимо, чтоб волосы не впитали запах сигарет. Теперь его профиль был открыт во всей красе. Аккуратный вздёрнутый нос, острый подбородок и провалившиися скулы, которые свидетельствовали о конкретном недоедании. Едва ли это проблема Куроо, но ему даже шло. Этот болезненный вид с синяками и глубинными мешками под глазами, что устремили свой взгляд куда-то вдаль небоскрёбов. — Даже если так, что ты можешь мне рассказать? — Козуме повернул голову, с вызовом глядя ему в лицо. Куроо знатно так накидался, если Козуме кажется ему привлекательным. Он рассмеялся от своих мыслей настолько громко, что Козуме даже поёжился. Раскатистый хриплый хохот окунул спальный район в частичку хаоса, стоявшего в голове Куроо. Он был резок и далеко не осторожным, грубо разворачивая Козуме к стене. Тот больно ударился затылком о камень, но Куроо не заботился этим. Судя по его прошлым отношениям, Козуме — извращенец и мазохист. Но кто такой Куроо, чтобы судить? — Я могу много чего показать, — самоуверенность пробивает потолок. Теперь очередь смеяться у Козуме. Он выхватил эстафетную палочку у Куроо. — Ты слишком часто зажимаешь меня по углам, чтобы так громко кричать о своей ненависти, — Козуме нагло выдыхает дым прямо в лицо оппоненту. И Куроо, конечно, пал в каких-то своих моральных ценностях, но не настолько, чтобы терпеть подобное неуважение. Он тряхнул Козуме и с силой вновь толкнул его к стене, сжимая челюсти руками. — Освежает? — Не… — Кенма смакует брошенную фразу, отворачиваясь. Он вновь разглядывает высотки, открывая вид на свою блядскую бледную шею. Но его стратегия равнодушия сыпется вкрах, когда Куроо чувствует накатившее возбуждение у себя в районе бедра. Что-то некультурно упирается. И это к чертям сносит ему башню. Наплевав на любое приличие, он агрессивно впивается в губы Козуме. Теперь это — не для дела, это его личное желание. Животный рефлекс, чтобы показать зазнавшемуся мальчишке, где его место. Унизить и растоптать. А у Кенмы уже не осталось ни капли самоуважения, он просто тает в крепких руках. Куроо это не нравится, это ведь не поцелуй. Совсем нет — это драка, просто способ показать, кто главный. Кому не стоит перечить и уж тем более так нагло выказывать своё неуважение. Он накрывает Козуме, трясёт, выводит на эмоции. Кенма принимает правила игры. Кусает, отодвигаясь. Он начинает бороться. Но Куроо не побороть. Он уже играл в эти игры. Куроо коленом подкидывает Козуме выше, ведь шея уже затекает стоять скрутившись в три погибели, и прижимается к Кенме, заталкивая в стену ещё сильнее. Чтобы Козуме почувствовал его. Прочувствовал всё. Куроо заливается яростью и страстью, почти отрекаясь от этого мира. Он уже в забвении. Смешивание алкоголя с манией всегда приводит к необратимым последствиям. Он обязательно пожалеет об этом, но позже. Не сейчас. Этот момент надо прожить, как следует. Парень уже поддевает футболку Козуме, чтобы стянуть её к чертям, и вдруг слышит щелчок у себя под ухом. Он резко оборачивается, наученный горьким опытом с папарацци, и не может поверить своим глазам. Это вмиг отрезвляет.