Сплошной Рок-н-ролл

— Спасибо, что ты такой предсказуемый, — Козуме подмигивает и выныривает из-под ослабевшей хватки оступоревшего Тецуро. — Сукин сын, — Куроо с силой вмазывает кулаком по стене. — Ты меня развёл. Козуме поправляет одежду, но вот только раскрасневшееся лицо так быстро не скроешь. Он распускает волосы, чтобы хоть как-то прикрыть последствия. — Не один ты думаешь головой, горе-стратег, — оскаливается Козуме. И Куроо готов был поклясться — это один в один его личная победная ухмылка. Через секунду телефон Козуме вибрирует, и Куроо заглядывает в экран. «Суки» Да и только. Куроо метнул взгляд наверх — дорогой СунаРин. Ну, это хотя бы для дела, а не из личной вредности Козуме блеснул умом и тщательно предугадав все события, облапошил Куроо Тецуро. В итоге попытка показать своё превосходство обернулась против него. Видимо, весь мир сегодня против него.

***

Бангкок. Раннее утро. Номер в отеле с панорамными окнами, через которые льется золотистый свет. Куроо Тецуро, раскинувшись на кровати, лениво щурится от солнца. На тумбочке — полупустая чашка кофе, телефон в руке. Он только что принял звонок, и голос в трубке явно не сулит ничего хорошего. — Ты совсем охренел, Куроо Тецуро? Тецуро усмехается, потягивается и проводит рукой по взъерошенным черным волосам. Он знал, что этот звонок рано или поздно разбудит его лучше любого будильника. — О-о-о, Широфуку-сан… Какая честь. И так рано, — лениво, с наслаждением растягивая слова. Юкиэ слышит, как он зевает, и её пальцы сжимаются вокруг телефона так, что костяшки белеют. — Финансирование. Ты предлагаешь вместо струн на гитару вешать розги? — какое извращение. — Почему? Куроо переворачивается на бок, лениво наблюдая, как за окном проплывают облака. Он знает, что её бесит его спокойствие, и это его только забавляет. — Может, у вашего клуба внезапно закончилось обаяние? Или, скажем так, административный ресурс? — Это твоих рук дело? Он прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Ах, как же приятно слышать, как она теряет контроль. — Не думаю. Может, в банке просто что-то перепутали. Странное совпадение, да? — заискивает Куроо игриво. Ему начинает нравиться это утро. Юкиэ молчит секунду, и он представляет, как она глубоко вдыхает, пытаясь не сорваться. — Ты ведешь себя как ребенок. Куроо наконец садится, потягивая остывший кофе. Глаза его сужаются, в голосе появляется сталь. — Нет, детка, дети плачут, когда у них отнимают игрушки. А я… просто забираю то, что мое. — Так это месть? Куроо встает, подходит к окну, глядя на город внизу. Улыбка играет на его губах. Такая хищная. — Месть? Какая прозаичность. Просто урок, Широфуку. Не стоит играть с Куроо Тецуро. Он кладет палец на экран, собираясь положить трубку, но её голос останавливает его. — Ждешь, что я буду умолять? Мечтай, — её голос слегка срывается. Она явно на грани. Куроо замирает, улыбка становится шире. — О, я жду всего, — шепотом, почти ласкаво. — Но особенно — того момента, когда ты поймешь, что сама перезвонишь. Он отключается, бросает телефон на кровать и потягивается. Утро только начинается, а он уже прекрасно повеселился. Где-то в Токио Юкиэ Широфуку сжимает телефон так, что он трещит по швам. Игра только началась. И даже воспоминания прошлой ночи, что накатывают хуже любого похмелья, не могут испортить вкус победы на губах. — Ликуешь? — Ацуму, оказывается, уже покинул душ. И, кажется, слышал весь диалог. — Ты не представляешь, как, — Куроо вновь падает на кровать, наслаждаясь. Они в Бангкоке, Юкиэ в досаде, Ринтаро в ярости. И даже то, что за стенкой хитрый и ненавистный сосед не так сильно огорчает на фоне смягчающих обстоятельств. — Ну-ну, герой-любовник, — Ацуму усмехается. — Ещё четыре часа назад ты убивался. Куроо не хочет вспоминать это помутнение. Подумаешь, слегка расстроился. Видимо, он сказал это вслух. — Слегка расстроился? — Мия почти что рассмеялся. — Ты едва что-то оставил в том баре, кроме, конечно, половины своего кошелька. Воспоминания накатывают вновь фрагментами: В руке — бокал виски, на столе — ноутбук с открытым фото: он, черт возьми, целует того самого Кенму Козуме. И самое мерзкое? Это выглядело… естественно. Как будто он, Куроо, дал слабину. — Ну какого черта? Даже если это рассердило Ринтаро настолько, что он заблокировал их обоих, это не сотрёт того позора. Этого ощущение грязи. Он откидывает голову назад, сжимая бокал так, что стекло вот-вот треснет. В голове всплывает этот момент: Кенма, вечно сонный, апатичный гремлин, смотрит на него с этой своей хитрой, кошачьей ухмылкой. И Куроо, вместо того чтобы раздавить его на месте, поддался. На что, спрашивается? На провокацию? На сладкие слова? На этот ебучий взгляд, который словно говорил: «Ты же не откажешься, да?» — Мелкий демон… Он пьёт достаточно много, но даже алкоголь не может заглушить жгучее чувство унижения. Потому что это не просто поцелуй. Это — поражение. Кенма его обыграл. — Ладно, пусть пока один-ноль. Но это только начало, Козуме. Ты думаешь, ты выиграл? Ты просто первым нажал на курок. — Ты двинулся, дружок, — с хохотом заваливаясь в номер, Ацуму громко хлопает дверью. Но Куроо не обращает на него внимания. Он наливает ещё виски, поднимает бокал в тосте за собственное будущее мщение. — За то, чтобы в следующий раз ты остался с разбитым ебалом и фоткой, где смотришь на меня, как потерянный щенок. Один-один, сука. Жди. Он выпивает залпом. Горит не только горло — горит его гордость. Но это ничего. Потому что Куроо Тецуро не проигрывает. Он просто берёт паузу. Конец. Это крах. Мия был прав: крыша Куроо окончательно поехала. Сначала он унижается перед уебком из подворотни, который непонятно как завладел всем его вниманием. Теперь проигрывает в немой войне второму уебку всё из тех же трущоб. Это место явно заколдовано. Ацуму, читая во взгляде Куроо осознание всего пиздеца, что он натворил, заливается хохотом на всю округу. Видимо, ему тоже есть что вспомнить: — Нет, ну видел бы ты себя… — Закрой рот. — Это просто… — Ацуму аж задыхается от того, насколько сильно его накрыло юмором, — невообразимо… — Я сказал: завали, Цуму. Куроо трёт переносицу двумя пальцами, устало опускаясь на кровать. Накрахмаленная кровать приятно зашелестела под ним. Он ведь только подумал, что всё налаживается: взял гитару в руки. Таиланд вообще никогда не спит не спит. Он даже не дремлет. Он жирует — в свете вывесок, в гуле моторов, в липком от влаги воздухе, пропитанном духами, дымом и чем-то запретным. Над улицами плывёт тяжёлый пульс басов из баров, где девушки в блёстках и слишком коротких платьях смеются неестественно звонко, а мужчины с туманными глазами суют им купюры — «ещё один шот, красотка». Где-то рядом всегда слышен звон бокалов, где-то — шорох карт, скользящих по зелёному сукну. Казино. Здесь воздух гуще, чем где-либо ещё. Он смешан с потом азарта и дорогим парфюмом тех, кто пришёл не играть, а выигрывать. Рулетка крутится, фишки кладутся на красное, на чёрное, на «а вдруг». Крупье улыбаются беззубыми улыбками — они знают, что дом всегда побеждает. Но игроки верят в чудо. Особенно после третьего виски. Улицы. Мотоциклы проносятся, как пули, между лотками с жареными скорпионами и поддельными Rolex. Продавцы ухмыляются, предлагая «что угодно, только не громко». Туристы с красными от сангрии лицами фоткают всё подряд, а местные давно привыкли — их взгляды скользят мимо, равнодушные. Клубы. Здесь тела сливаются в один горячий комок под свет стробоскопов. Кто-то целуется в углу, кто-то трётся бёдрами о незнакомца, кто-то уже не помнит, как его зовут. Бармены жонглируют бутылками, наливая коктейли, от которых закипает кровь. А где-то в номере, над всем этим безумием, сидит одинокий богач с сигарой в зубах и смотрит вниз, как на игрушечный город. Он тоже часть этой ночи — но ему кажется, что он выше её. Это всё — мечта Куроо. Раньше это можно было бы назвать воспоминаниями, но теперь, казалось, непостижимая мечта. — Не хочется тебя добивать, чувак, но тебе стоит глянуть, — Ацуму протягивает свой мобильник. Куроо берёт его с одолжением, со взглядом, мол «ну что ещё, твою-то мать?». — Да иди ты нахуй, — Куроо неверящими глазами смотрит в экран с полминуты, но не выдерживая, откидывается спиной. Он расплескался жидкостью на белых хрустящих простынях, закрывая лицо ладонями. Прохладные конечности в конец снимали с него остатки сна и похмелья. Это пиздец. — Сколько можно показывать мне всякую херню с утра, что за привычка? — сквозь руки мычит Тецуро, протяжно едва не завывая. На брошенном рядом телефоне до сих пор мерцали огни, а из динаминоков до него доносились обрывки фраз, в которых он отчетливо мог расслышать свой собственный голос, брызжущий ядом. Ойкава, напротив, звучал больше обиженно, чем разьяренно. Куроо в очередной раз облажался, застонав ещё громче, когда его собственный телефон начал вибрировать, по-тихоньку сьезжая с тумбочки. Всё, пиздец. Всё. Наследство. Репутация. Мать… Ох, мать… — его саркастичная ухмылка от разговора с Юкиэ давно развеялась, на место пришла циничная гримаса отчаяния. Он ненавидит себя за то, что не просчитал этот вариант. За то, что позволил Ойкаве вывести его из себя. За то, что кто-то снял эту хуйню и выложил в сеть. Нервы ни к черту. — Всё, — подытоживает Ацуму, склоняясь над ним. Куроо смотрел на него верх дном, и думал, что это описание абсолютно точно подходит — верх дном. — Гайки. — Ало? — пробует Тецуро, поднимая трубку всё ещё в позе лёжа. У него нет сил подняться, Ацуму благосклонно протянул ему разрывающийся телефон. — Ты просто бесконечный идиот, — мать даже не удосужилась на свои едкие комментарии. Она явно в ярости. — У тебя было одно задание — ты не смог даже этого сделать. Просто закрыть свой рот! — Я не собирался… Но оправдываться не было смысла. Очевидно, что её не колышат его чувства. А в медийном обществе не пройдет история с тем, что он не хотел ни с кем ссориться, слова сами вылетели. — Замолчи хоть раз! Ты — напыщенный недомерок, который возомнил себя чёрт знает кем. Ты один из Куроо, и в последние месяцы ты должен был понять, что это — скорее тяжесть для тебя, чем привилегия. Ты всегда должен держать лицо, следить за действия и за окружением, — она замолчала. Видимо, взяв перерыв на то, чтобы вздохнуть. Но от этого пыл матери не поутих. — Но нет! Яшкаться с низом общества — всё, на что хватает твоих мозгов. Если после таких выкидонов вообще можно было назвать опилки в твоей голове подобным образом. — Выслушай меня, — попросил Куроо несчастно. В какой-то момент этой тирады он вправду раскаялся. Ведь его мать — хоть и редкостная сука, но пока Куроо не начал наперекор ей идти, она по-простому хотела счастья для себя и своей семьи. Груз в виде тяжкой ноши матери-одиночки такого мощного рода — это действительно тяжело. Куроо никогда не смотрел её взглядом на историю. И вправду — законченный эгоист. Ведь если все вокруг воняют — может, дело в тебе? — Я правда не делал это с целью поднасрать семье. Он просто меня вывел, — и это всё равно звучит жалко. — Ты пропил все мозги? Ты только и делаешь, что всё время «подсираешь» семье. К чертям твои оправдания — всё, абсолютно каждый твой шорох ложится на репутацию пятном. Ты не понимаешь, видимо, что происходит, — мать подбирала слова, стараясь изложить всё как можно яснее. — Ты один раз оступился, второй раз одной ногой оказался в яме, третий — сорвался. И сейчас, Тецуро, это был третий твой шаг. — Я не сделал ничего криминального. Оправдания захлестывают его. Куроо не придумал ничего лучше, как просто защищаться. С утра он всё-таки действительно едва соображает, но мозг все еще отвергает эти события. Возникло резкое желание, чтобы его просто ущипнул с немыслимой силой — и он проснулся. Проснулся год назад, в своей квартире, понятия не имея о том, кто такой Суна Ринтаро, без единого намёка на отвращение Момои под боком, и с лёгкой тошнотой от приятно проведенного вечера. От всего этого у него была только тошнота, которая накатывала с новой силой из-за всплеска тревожности. Он буквально слышал, как трещит самообладание Куроо-старшей. — По простому: это, может, и не самый грандиозный твой проступок, но достаточно громкий для того, чтобы это стали обсуждать. Люди начнут копаться в твоей истории, прошлом, им нужна подпитка сплетен о том, что ты — неуравновешенный гей-развратитель. Твоя ссора с парнем, выложенная в сеть, лишь подогреет интерес к тому, чтобы узнать: кто этот парень, почему у тебя с ним конфликт. А по запросу «Куроо Тецуро и симпатичный молодой человек» слишком часто в поисковой строке мелькает фотография твоего ненаглядного. — Бывшего. — Да мне до чёртиков. Ты меня не слышишь? Сейчас в её тоне отчётливо проступали нотки отчаяния. Эта сильная женщина и вправду паниковала, ведь даже её агрессия сьехала на нет. Она просто на пальцах обьясняла ему, как ребенку, как работает медийность. Просто блеск. Он деградировал в конец. — Я понял тебя. — Хватит это говорить, — она в шаге от истерики. Взвинченный тон достиг своего пика. — Хватит обнадёживать меня тем, что ты не идиот. А в итоге всё оказывается пропорционально обратно — ты ничерта не понял, и всё катится по накатанной. Ему на секунду стало интересно, когда минуты унижения закончатся? Но потом стыд захлеснул с новой силой, и мыслей на всякую ерунду не осталось. Он облажался. Вроде как, он признал это ещё давно, но словно только сейчас осознание начло накатывать. Ведь действительно — мать никогда не трогала его, пока он делал всё нормально. Она даже пыталась закрывать глаза на то, что он мог нахамить в лицо на каких-то вечерах в несоизмеримо богатых особняках. Примерно походящим на их собственный. Бывало, что за подобными проступками следовали какие-то наказания в виде ограничивания бюджета, но по-настоящему Куроо никогда не оказывался в такой жопе. — Ты думаешь, что это всё шутки. Всё это время так и было. Он собирался забыться от своих непомерных проблем в этой поездке, иногда загоняясь по поводу того, что мать его не уважает, но глядя правде в глаза — настоящим хамлом здесь был он. И это не та харизматичная быдловатость, которую он всегда показывал людям. Куроо действительн потерялся в своём поведении. Распущенность и свобода ударили ему в голову с такой силой, что, кажется, выбили остатки разума. В голове осознание не на жизнь, а на смерть боролось с принципами. Но ведь он не был обязан следовать вылизанной картинке, протоптанной дорожке, которую ему выстелили. Верно. Верно ведь? Куроо хотелось расхохотаться. Просто, громко и безумно — нервы сдают окончательно. «Верно ведь?» Парень, если ты никому ничего не обязан, то почему тогда считаешь, что все привилегии, что рука об руку шли со статусом рода Куроо — твои? Право на владение этим аннулировалось ровно в тот момент, когда он решил был самостоятельным. Вот только жаль, что никто ему не обьяснил, чего будет стоит сепарация. Хотя мать давала вполне достаточно намёков. — Мне порядком надоело это всё, Тецуро, — Куроо слышал, как она устало выдохнула, и смущение пробежалось мурашками по его телу. — Поиграл во взрослого — хватит с тебя. Летишь первым же рейсом, — она прервалась и Куроо слышал, как звякнули часы на её руки. Она, скорее всего, всё ещё носила часы, что он подарил ей два года назад. Женский ремешок из белого золота, а сам корпус обрамлялся какими-то камнями, — через четыре часа. — Но у меня же есть ещё два дня, — слабое оправдание, он едва не стукнул себя по лбу. Он уже даже не особо хотел продолжать это. Чисто из уважение к своим привычка решил слабо поотнекиваться. На самом деле, это вполне себе неплохое развитие событий — ему стоит обдумать всё, что произошло за эту неделю. Хватит с Куроо приключений. — Считай, что ты исчерпал их в качестве наказания. До встречи. Не удосужившись даже подождать, пока он тоже попрощается, мать скинула трубку. Протяжные гудки отрезвляющие отдавались у Куроо в голове. Куроо обреченно вздохнул и провёл пятерней по волосам, зачёсывая их назад. Всё слишком внезапно. Но разве резкость — это не твоя слабость, Тецуро?

***

— Ты уверен? Ацуму стоял в проходе, смахнув все последствия прошлой ночи. С утра он веселился, не закрывая поток своих юмористических ударов, но сейчас он вновь показался с той стороны, которую Куроо ненавидел видеть. Ведь это всегда значило, что ситуация изряда вон выходящая. Что ему пиздец, раз даже Ацуму перестал клоуничать. Его растянутая футболка в половину покрывала недлинные шорты. Он только вышел из душа, ещё весь мокрый, ошпаренный, ведь мылся исключительно в кипятке, но даже это не помогло расслабиться. Куроо видел ходящие туда-сюда мышцы на его теле. Он разглядывал его, лишь бы только не смотреть в глаза. В такие моменты Куроо чувствовал себя загнанным в угол. — Не задавай мне вопросов, на которые сам знаешь ответы, — раздаражался Куроо, не переставая зачёсывать свои волосы. Он отвернулся к зеркалу, избегая прямых взглядов. — Я уже ни в чём не уверен. Но одно знаю точно — кинуть в пропасть всё своё состояние ради каких-то уебков я не готов. — А ради себя? Ради себя готов? — и вот опять. Ацуму провоцирует его, зная, что он в шаге от взрыва. — Мия, вот скажи, ты долбоеб? — Куроо резко уткнулся в его лицо глазами. Он боялся соприкосновения только когда Ацуму его отчитывал, сейчас он слепо рез на рожон. — Не задавай мне вопросов, на которые знаешь ответы, — парировал Мия. И в общем, Куроо благодарен другу за это. Сейчас стычка просто могла дать им разгрузку, которой жаждали оба. Выдалась тяжёлая неделька. — Я решил это за час. Ты действительно считаешь, что это взвешенное решение и я могу дать тебе какие-то ответы? Поверь, друг, если бы я мог — я бы сделал это даже без твоих вопросов. Ради себя, готов… Иди ты в задницу, — Куроо устало выдохнул. Всё время, что он собирался, его мысли только и были заняты взвешиванием. Настолько, что его мозг просто начал закипать. — Слишком много всего наложилось. Придётся завязать с музыкой. И, быть честным, сейчас это волновало его меньше всего на удивление. Адреналин перегонет кровь и, видимо, отогнал её от мозга совсем, ведь то, что раньше казалось смыслом жизни — сейчас лишь какой-то лепет. Он выступал буквально сутки назад, а ощущение того, что это пережиток прошлого, не покидает его. — Просто удивительно, как ты зависим от мнения этого парниши, — Ацуму неодобрительно покачал головой. — Он один раз заикнулся о том, что ты плохой барабанщик, и ты его послушал. Почему? Сколько раз тебя называли бездарностью, но ты лишь хохотал в лицо оскорблениям. Куроо пожал плечами. — Просто почувствовал, что он прав. В его интонации не было намерения задеть. И, блять, — Куроо цокнул, понимая, как это звучит, — как будто он наоборот желал лучшего. Ацуму нервно расхохотался. — Куда делся весь твой разум? Интеллект, коим ты кичился? — Мия вымученно хлопнул себя по лбу. — Он развёл тебя, раскулачил на тур и остался с козырями, а ты… Ты просто обосрался. — Отьебись, — Куроо кинул это резче, чем ожидал. Но следить за языком тоже не помешает. — Нравоучений мне хватит через пару часиков в мэноре. Так что аривидерчи, крошка, проветрись. Ацуму не выглядел удивленным, но явно хотел сказать что-то ещё. Однако Куроо уже захлопнул дверь, стягивая в последний момент с вешалки свою кожаную куртку. Стук колёс чемодана отбивался эхом в его опустошенной голове. Никто не скажет, как правильно. Никто не может знать, как будет правильно, ведь это непредсказуемо. Просто невозможно. Куроо раздражал этот аспект принятия решений. Контроль в таких ситуациях очень важен. — Но Куроо был бы не Куроо — ведь его беспредельный список зависимостей включает в себя адренлиновую. А потеря штурвала — это вполне себе нервная ситуация. Может, ему стоило остаться тут, наплевав на семью. У него бы очевидно неплохо вышло в медийной жизни. Мог бы жить, как Тендо. Но Сатори — это исключение, а не правило, и шансы равны ровно половине. Стрельнет или нет. Как в казино. Когда стоишь и смотришь на вращающийся барабан в надежде, что этот клятый шарик закатиться в черную лузу, ведь ты поставил на него целое состояние. Но, по всем законам подлости, этот клятый шарик вообще выскальзывает из ротора, сваливаясь кому-то на ботинки. Все в растерянности пытаются его найти и вернуть на место, но он достаточно скользкий, чтобы укатываться всё дальше и дальше от места, где должен быть. Все думают, что это невозможно — ведь шарик маленький и почти незаметный, может покотиться влево или вправо, но в целом он довольно предсказуемый. Кинетическая энергия не бесконечна и когда-нибудь всё же последует остановка. Куроо — это этот ебаный шарик.

***

В Бангкоке даже аэропорт выглядит, как дорогой буддийский храм, только вперемешку с техноклубом и гигантским торговым центром. Потолки высоченные, стеклянные стены блестят, как яйца у бронзового Будды, кондиционеры хреначат так, будто пытаются заморозить саму Азию. Везде яркие вывески, тысячи языков, и всё орёт — как рынок в час пик. Ультрасовременные эскалаторы возят толпы, как будто на паломничество в дьюти-фри, где каждая бутылка стоит, как грёбаный билет до Пхукета. Парень идёт по аэропорту, как по сцене: в всё тех же белоснежных кроссовках, с чемоданом в руках, покрытый потом, будто только что вылез из сауны, хотя только прошёл паспортный контроль. Он лавирует между туристами, монахами, военными и чемоданами на колёсах, как по хаотичной шахматной доске. Кругом запах еды, чили, свежего кофе и сраной авиакосметики. Всё сверкает, гудит, блистает — Бангкок не отпускает. Куроо оглядывается последний раз, когда ступает на трап. Душераздерающе осозновать, что ему надо покинуть это место. Люди вокруг счастливые, загоревшие и очень громкие, а Куроо среди них — как предатель. На нём нет лица, лишь маска предназначенная для всех людей из высшего общества. Иногда натянутая улыбочка, иногда привратные скорбь и сожаление. Но никогда ни проблеска честности. Тревожность накрыла его прямо перед паспортным контролем. Всё-таки. Нервы сдали под напором мыслей о том, что он явно оступается. …Голова будто в тисках. Давит со всех сторон — изнутри, снаружи, сверху, из самого чёртова воздуха. Мысли скачут, как разогнанные псы без поводка. Ни одной нельзя поймать. Всё бесит. Всё. Сука, сколько можно? Он тащил, тянул, глотал, молчал, терпел. Как долбаный герой на пенсии. И ради чего? Ради того, чтобы снова оказаться в этом ебучем тупике, где стены будто подползли ближе, где каждый вдох даётся через силу, как будто воздух натянут на кости. Руки дрожат — злость ли, усталость. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти врезаются в ладони — хоть какая-то боль, хоть что-то реальное, не как вся эта муть в башке. Он не может понять, когда всё начало сыпаться, как стекло под каблуком. Только хруст был — а потом всё, осколки. Тошнит. Не от еды — от жизни. От этой тягучей, липкой, вонючей рутины, где каждый день — как проклятое повторение, где все слова звучат одинаково фальшиво, а взгляды — будто через. Никто не видит, не слышит, не понимает. Да и похуй, наверное. Уже давно. Он не хочет думать. Не хочет чувствовать. Просто выключиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на чёртову минуту тишины в голове. Без этого зудящего «а может, надо было», без вечного анализа, без нытья, что так нельзя. Пошло оно всё к чёрту. Грудь сдавлена, сердце бьётся, как мышь в банке. Всё внутри орёт. Всё хочет вырваться — крик, рыдание, мат, кулаком по стене. Он знает, что не сдержится. Знает, что сейчас сорвётся. И знает, что потом снова будет собирать себя по кускам. Как всегда…. Так что сейчас все его эмоции просто пошли на спад. Молчание снаружи, пустота внутри. Ноль мыслей, ноль размышлений и переживаний. Ему просто стоит плыть по течению. И до пизды, что это течение мчится против него и с многомиллиардной скоростью.

***

Куроо хлопком закрывает дверь. Поток прохлады ударил в лицо, окутывая его тело. Он не спешит, аккуратно подкуривает сигарету и делает глубокую затяжку, прежде чем швырнуть ключи на мраморную консоль. Они звякают, скользят по гладкой поверхности, но ему плевать. Он проходит дальше, к кухне, на которой всё осталось точно также — на барной стойке покоился полуприкрытый ноутбук. Возле стояла переполненная пепельница и, что странно, — тонкими сигаретами в помаде. Куроо нахмурился. Дом, милый дом. Те окна, что открываются, распростёрты настежь, а панорама прямо напротив него, за диваном, открывала вид на ночной город. Он любил наблюдать за этим. Это какой-то особый уровень релаксации — просто сидеть на сквозняке и курить, уткнувшись стальным взглядом в стекло. Мысли в такие моменты витают где непопадя, но только не сейчас — Куроо напряжён до последнего нерва. Иногда, подобно такой ситуации, Куроо разлядывает людей и предначерчивает им судьбу. Выбившиеся пряди спадают на лоб, слегка прикрывая глаза, когда он опускает голову. Ближе к земле — офисные клерки, только что вырвавшиеся из кабак-идзинга. Галстуки расстегнуты, рубашки мнутся под пиджаками. Они толпятся у забегаловок с раменом, смеются слишком громко, но в глазах — усталость. Мечтают о бонусах, о повышении, о том, чтобы когда-нибудь купить свою квартиру. Хотя бы в пригороде. Чуть дальше — молодые девушки в коротких юбках и меховых боа. Блеск на губах, смех, как стеклянный звон. Они выходят из дорогих бутиков, болтают, проверяют отражение в витринах. Мечтают выйти замуж за состоятельного мужчину, чтобы больше никогда не считать иены за коктейли. На перекрестке стоит паренек в потертой куртке — гитара за спиной, взгляд уперся в экран смартфона. Мечтает о контракте, о славе, о том, чтобы его музыка наконец прорвалась сквозь шум этого города. А на верхних этажах небоскребов, в таких же, как у Куроо, квартирах — другие люди. Те, кто уже «добился». Они пьют вино за ужином, обсуждают акции, смеются над теми, кто внизу. Но даже они мечтают — о большем. Олигархи хотят быть королями, короли — богами. Куроо прищуренными глазами наблюдает за этим калейдоскопом. «Идиоты…» — выдыхает он с дымом, стряхивает пепел прямо на глянцевый журнал, который всегда покоится на его круглом чайном столике возле дивана. Ветер с улицы так и норовит подхватить порошок и унести его, разбивая о деревья, кусты, цветы, и людей. Был ли Куроо одним из них? Пожалуй. Даже не осазнавая, каждый человек желает большего, чем заслуживает. У кого-то амбиции, у кого-то — мечты, а кто-то и вовсе нарекает это простым словом «цели». Но Куроо утратил ценность денег ровно в тот момент, когда ему подарили машину на шестилетие. Не сказать, что он из тех, кто гонится за нематериальными ценностями, какие-то мнимые поиски счастья — обьективно не его случай. Но и список Форбс — не для него. Заблудшая пустая душа. Без амбиций, без мечт и без целей. Вот, что ненормально. А не наоборот. Он наконец идет на кухню, бросает окурок в хромированную пепельницу — пустой жест, привычка. Холодильник гудит, но внутри только минералка. Он хватает бутылку, откручивает крышку, пьет прямо из горлышка. Вода холодная, почти ледяная — как этот город. За окном где-то взрывается фейерверк — может, свадьба, может, корпоратив. Яркие вспышки отражаются в стеклах небоскребов. На миг его лицо освещается красным, потом синим, потом снова погружается в полумрак. Он снова закуривает. Без слов. Без смысла. Просто дым, пустая квартира и Токио, который никогда не перестанет хотеть большего. Куроо разворачивается, ведь кроме как вернуться к своему занятию — дел у него нет, но его взгляд вместо окон встречает девушка. Она что, сидела всё это время в спальне? Его внимание привлекает накидка из разных свисающих вдоль тела цепочек. Это слегка прикрывало вызывающе красное платье в пол, что повторяло каждый изгиб тела. Ох, эта фигурка, — всех сводит с ума. Поистине аристократический вид. Куроо не виделся с ней почти что вечность — девушка так изменилась. Что-то в ней надломилось. Не было прежней шаткости при виде Куроо. Она тушевалась после того, как он в миллионый раз разговаривал с ней так, словно она мусор. Момои знает себе цену, но ей точно не потягаться с королём самолюбия — Куроо Тецуро. Сейчас перед ним стояла та, от которой веет уверенностью с такой силой, что она ощущалась практически материально. Теперь он чувствовал себя загнанным в угол. Но мать за ту короткую встречу на пятнадцать минут в аэропорте вбила ему на подкорку наново, что он — не тряпка, разбитая каким-то ширпотребом из трущоб, а аристократ. За что он всегда любил Момои — так это за интеллект. Хоть и строила из себя дурочку, но всегда чётко считывала людей вокруг, как механический спектометр. Она не задавала лишних вопросов. Уткнувшись в него своими голубыми, цвета неба, глазами, она аккуратно шагнула вперёд. Стук каблука отбился эхом от стен в кромешной тишине. Куроо напрягся в ожидании. Она томила его. Пыталась растянуть удовольствие выигрыша. Куроо был для неё лакомым кусочком, и сейчас — самое время отомстить за все обиды. За каждый неброшенный взгляд, когда она просила. За каждый смешок за спиной, который очевидно точно доносили до неё. Она кайфовала от ощущения власти, пусть и секундной. Но не стоило недооценивать Тецуро. Он изменился, как и все они, но не в корень. Его темперамент — изюминка, а не недостаток, именно поэтому он не искоренил его вместе с остальными. Играть в жертву надоело. Ещё раз мазнув взглядом по припухлым от какого-то ядрёного блеска губам, Куроо не сдержался. У него не было секса всё это время, и это не могло не сказаться на нём. Выдержка ни к черту, это больше походило на животную страсть, чем на попытку просто поставить выскочку на место. Но Куроо не заботился об этом так сильно. Всё, чем он занимался в самолёте шесть часов — это самокопание, самобичивание, саморефлексия и остальное, что начинается на само. После отвращения от Момои в голову закрались мысли об ориентации — не гей ли он, но отбросить подобные мысли было просто. Всего лишь оправдать такое поведение настойчивостью Момои. Сейчас, глядя на голые ноги из-за поднявшегося до талии платье, Куроо лишь усмехнулся в чужие губы. Как бы ни было запутано — его любовь к женскому телу очевидна. Он поднял девушку за бедра с дивана, на который они упали почти сразу, и понёс к окну. Он прижал каждый её изгиб к стеклу, понимая, что ей холодно, но жалеть девушку во время секса — не в его компетенции. Вряд ли подобный вид в таких апартаментах кого-то увидит, но Судзуки так жаждала внимания, что пусть получает его ото всех. Ещё сильнее вбивая Момои в стекло, в воспоминаниях сучайно всплыл образ парня, который стонал почти также — скованно, словно боролся сам с собой, не желая показывать своё желание. Флешбеки ударяли в голову с пропорциональной скоростью тому, как сильно Куроо жмурился. Тот поцелуй казался приятнее этого секса. Кенма боролся с ним, Момои же — разрешала. Она не кусала его, лишь грациозно проводила языком по губам, иногда уходила в шею. Но она не старалась показать своё превосходство, это не разжигало Куроо. Он яростно стукнул по окну с отчаянием, чем явно напугал девушку. Стеклу ничего не будет — оно бронированное, а вот извинится он толчками посильнее. Это позволит Судзуки расслабиться, а Куроо — забыться. Подсознание играет против него, подставляя эти картинки. Тот поцелуй был ошибкой. Они оба мокрые, с его лица уже стекла сотня потов. Они стали капать менее интенсивно, когда Куроо развернул Момои лицом к стеклу. Теперь поза не заставляла его утруждаться. Для неё это тоже спасение, Тецуро бы сам желал прикоснуться к ледяному окну разгаряченной щекой. — Тецу… — простонала Момои в содроганиях. Очень сладко, но Тецу это не заводит. Куроо схватил девушку обеими руками. Её тонкая талия позволяла рукам практически сцепиться в круг. — Замолчи, — грубо бросил парень, усиливая фрикции. Он вбивался ещё с несколько минут в обмякшее дрожащее тело, и только закончив, отошёл от неё, натягивая футболку на мокрое тело. Одеваться казалось просто пыткой, одежда неистово прилипала к нему. И хотя помыться было самым сильным желанием сейчас, он категорически не желал, чтобы Судзуки вдруг присоединилась к нему. — Иди в душ, — Куроо щёлкнул зип-зажигалкой, в очередной раз закуривая. — Что, даже не поцелуешь на прощание? — Момои качнула бёдрами, поднимая свои вещи. — Я с тобой неплохо поздоровался, — глаза Куроо вновь потемнели, хотя тон оказался намного мягче, чем он ожидал. Всё-таки секс оказался решением какой-то части проблем. Ментальная пустота теперь сопровождалась и физической, а тело всё ещё приятно покалывало. Дверь в ванную хлопнула и Куроо изнеможденно откинулся на спинку, наощупь клацая на пульте хоть что-то, что включило бы музыка. Тишина сдавливала его голову в тиски. И такая жизнь ему всё-таки больше по душе, чем скитания по дешёвым клоповникам. Секс, алкоголь и никаких гитаристов, кроме Ацуму.