Кошка поймала птицу

«Не веселая, не печальная,

Словно с темного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда моя сумашедшая»

© Николай Заболоцкий

Холод морозилки оседал на щеках. В какие-то дни лёд помогал приходить в чувства. Как и любой холодный компресс. В данную секунду, впрочем, Антон лез сюда не с целью сбыта кубиков льда. Хотя можно будет позже достать и их тоже. – Сень, что ты... ищешь? Марк всё-таки был достаточно сообразительным, чтобы промолчать, когда они с Ромой переступили порог. Рому, кажется, задержали вопросом их сопровождающие. Как бы то ни было, Антон не хотел ни с кем разговаривать. – Известно, что, красивый мальчик, — хихикнула Лиза. Прозвучало это, тем не менее, скорее зловеще. И недовольно. О, конечно. – Там спят кости. Мы снимем с них мясо и заглушим их грустные песни... – Лиза, — отдёрнул Антон больше для виду, чем в самом деле надеясь, что она замолчит. Антон мог бы поклясться, что услышал, как Марк сглотнул тугой ком. Очевидно — раз уж Лиза зашлась в раскатистом смехе, припрыгивая на тумбочку рядом с холодильником. Сковырнув ногтем крошку снега, процедила: – Дрянь он ищет. Ту, что настоящие тени путает с вымышленными, — свесив голову так, что можно было перевернуться, Лиза ткнула пальцем уже Антону в висок: – Вот здесь у тебя, дорогой друг, и так полно таблеток. Которые все твои кошмары переворачивают, обманывают. Зачем их кормить? Зачем себя самому засыпать свежей землёй? Антону почти стало стыдно. Почти. Потому что никогда он Лизе не мог объяснить это по-человечески. Как объяснить, что выпить хочется просто чтобы... отпустить сознание? Пускай на короткое время, пускай после этого всю его голову будет колоть молоток, но... Почти. Потому что Лиза не раз видела его пьяным. – Кровь тоже заглушает, — ответил Антон, отмахиваясь, нащупывая, наконец, припасённую бутылку. Покрепче того, что он обычно хлещет в клубе... в который не факт, что вообще ещё сунется. – Настоящая кровь заменяет ту, что несут тени. Так поймёшь? Лиза поджимает губы. Она и не думает препятствовать, но весь её вид никогда не выражал одобрения при виде спиртного. Она молодец. Его дорогая подруга могла справляться со своими ужасами по-своему. Это ему всё время нужна помощь. Таблеток, алкоголя, секса — ещё не так давно. Давно, относительно — чувство того, что он может держать свою жизнь на поводке. На поводке, который можно затянуть потуже и... – Настойка? — восклицает Марк, то ли посвистывая, то ли нервно хрюкая. Антон не помнил, когда точно мысль о необходимости утолить «горе» в алкоголе пришла ему в голову. Быть может, она маячила на задворках сознания ещё в колонии, а может во время подъёма по лестнице. Может быть, в шахте лифта. Может быть, минуту назад... – В честь чего? — продолжает вопрошать Марк, и за его любопытством Антон так легко распознаёт беспокойство, что его аж тошнит. – Посидим вместе?.. Почти по-семейному получится! – Я не пью. Рома появляется на кухне практически бесшумно. Антон лишь сейчас слышит бренчание замочка на его куртке, когда Рома присаживается на корточки рядом с ним. Оглядывает «запотевшее» стекло бутылки сложным взглядом. – Арс, ты хочешь выпить? – Да, — Антон не поворачивает головы, встряхивая содержимое. Отлично. Хорошая водка не должна была замёрзнуть. – И ты мне для этого не обязателен. – Сколько она там пролежала? – Не помню. А что? – Если так хочешь напиться, подожди, я схожу за новой. А эта... бог знает, что с ней стало при такой температуре. Вдруг попортилась уже. Как заботливо, с ума можно сойти. Утренний инцидент подогревает вспышку в груди, и да, Антон прекрасно знает, что лучшее на сегодня, что он может сделать — закрыть рот и не открывать его до тех пор, пока жижа в его мозгах не встанет на место. Как бы Рома ни вёл себя с ним в этот день — Антону он не угодит. Для самого же Ромы будет проще, если он оставит Антона со своей истерикой и перестанет быть таким... таким... – В няньки мне нанялся? — плюёт Антон по итогу, отводя руку с водкой, будто Рома попробует отнять её силой. – Блевал с палёного дерьма дальше, чем видел, — голос Ромы абсолютно нейтрален. Но Антон что-то о Роме уже знает, чтоб видеть, как тяжело ему даётся эта невозмутимость. Зря старается. – Кто знает, может, я хочу ослепнуть, напившись этого дерьма, — Антон несёт этот бред, словно уже хлебнул половину. – Арс... – Оставь, волчонок, — вмешивается вдруг Лиза, щуря свои лисьи глаза. На её губах за маской наверняка красуется насмешливая улыбка, когда она поясняет: – Моего дорогого мужа переубедит только удар тяжёлым по затылку. А я его бить не хочу. Бесполезно. Фыркнув, Антон исполняет невероятный финт, чтобы принять прямое положение. Он мог бы внять словам Ромы. Зная о том, что Рома сам, по его словам, пил несколько месяцев, не вылезая из этого состояния, Антон понимал, что это не пустые слова. Да даже если бы у Ромы и не было такого опыта... Сейчас бы удивляться тому, что тебя пытаются отговорить от пьянства... – Выпил бы с нами... — Марк запнулся на полуслове, исправляясь: – Ну, со мной, раз Ромка и твоя... жена не будут. Всё время, пока Антон шарился уже в шкафчиках в поисках открывашки и проделывал незамысловатые манипуляции по снятию нечастной крышки с горлышка, глаза Ромы следили за ним, прожигая фантомную дыру. В затылке, ха. Того гляди, что-то тяжёлое в него-таки прилетит. – Благодарю за твоё благодушие, Марк. Но я как-нибудь сам. Не то чтобы Антон сильно сомневался в обратном, но его и правда никто не остановил. Надеялся ли он на иное? Отчасти. Но всё равно бы поступил по-своему. Глупость. Какая же беспросветная тупость... Снесло его быстро. Счёт времени был успешно потерян ещё на... Впрочем, Антон потерял его даже раньше. Темнело рано; определять время по садившемуся солнцу было бессмысленно. Горечь прожигала стенки горла до кашля, который он, как мог, заглушал костяшками и хрипами в складки одеяла. Кажется, в этих попытках он даже прикусил кожу. Тонкие следы зубов не причиняли почти никакой боли, но Антон всё смотрел и смотрел на свою ладонь, вертя её то в одну, то в другую сторону. В конце концов ладонь эта упала на глаза. Антон стратегически заперся в своей комнате с драгоценной бутылкой и довольно скоро переместился на кровать, чтобы скоропостижно отрубиться. По вискам били такие колокола, что он ни черта не слышал. Сколько он спал, если это можно так назвать, Антон не имел представления, но ощущение чужих пальцев на шее заставило его вскочить с дрогнувшим стоном. Ощущения были мороком. Отголосками той силы, с которой Лёша перекрыл ему дыхание. Первый вдох дался нелегко, но Антон заставил себя подняться, нащупать выключатель. Следом — дёрнуть ручку окна, вывалиться на свежий воздух, дать холоду остудить пылающее жаром лицо, что стало таковым из-за подскочившего пульса. Водка, к сожалению, не помогла. Не помогла очистить голову достаточно, чтобы забыться в темноте и похмелье наутро. Приложив два пальца к руке, Антон считал вслух, не давая себе концентрироваться на панике. Головная боль в этом в какой-то степени помогала. Перед глазами кружило так, что перенастраивало всё внимание именно в это русло. Таблетки... не стоило смешивать их с градусом. Две головные боли — слишком даже для него. Но сходить на кухню всё же тянуло. За водой так точно. Лиза спать к нему не пришла. Если б она была здесь, он мог бы попросить провести его до пункта назначения. Она бы поворчала, но помогла. С Лизой они так и не поговорили о том, что произошло в больнице. Ни о разговоре с Ромой, ни о Курте. О втором вспоминать лишний раз не прельщало, но то, что Лиза скрывала от него, что была причастна к его прошлому и знала об их с Ромой связи... Было очень интересным. Интересным и тревожащим. Лиза не переставала говорить, что чем-то провинилась перед ним. Этим ли? Или чем-то другим? Если она лгала, то для чего? Какую цель преследовала? Как бы то ни было, до кухни добраться нужно. По крайней мере, его не тошнило, а это уже хорошее преимущество. Шагая по стенке, Антон чуть приоткрыл дверь, выползая из комнаты через щель. Сосредоточившись на том, чтоб не запутаться в собственных ногах, Антон не сразу услышал голоса со стороны дивана. Антон замер, невольно прислушался. Похоже, его перемещения остались незамеченными. Блики телевизора били по зрачкам, но говорившие вовсе не смотрели в экран. – ... так запретил бы, раз переживаешь, — Антон распознал голос Марка. Тихий, расслабленный. Немного непривычный. – Запретил что? — отозвался голос Ромы. Такой же тихий, но куда более напряжённый. – Пить? Расписку ещё скажи с него взять. Гадать, кто являлся предметом разговора, не пришлось. До перегородки — не больше пяти шагов. Антон ступал их, чуть дыша. Теперь до графина было рукой подать. Но так он наверняка чем-то брякнет и... Чёрт бы побрал. Это не Антон съехал на пол и стал подслушивать, это обстоятельства так сложились, ладно? Звуки из телевизора были едва слышны, так что ничуть не перебивали Рому и Марка. Коли уж они обсуждали Антона, этот самый Антон имел все права знать, о чём идёт речь за его спиной. Ничего криминального. Удачно он вышел... – Не поймёшь тебя, — хмыкнул Марк. – Сам говоришь, что не дашь ему себе вредить, и сам же позволяешь белочек ловить. – Ты жопу с пальцем сравнил. Он взрослый человек, чтобы самому решать. – По твоей логике, он такой же взрослый человек, чтобы решить порезать себе вены. Секунда тишины. Шлепок, задушенный писк и шипение. Антон готовится вмешаться, — ну, как сможет, — ожидая, что Рома разозлится. Но вместо этого Рома лишь как-то устало выдыхает, предупреждая: – Распизделся, я смотрю. – А что я-то? – Сам знаешь, что херню несёшь, — Антон, видя перед собой в темноте ровное ни черта, спиной чувствует, как Рома качает головой, прежде чем вновь заговорить: – Сильно ты меня отговорил, когда я бухал напропалую? То-то же. А он не алкаш, чтобы я с такой стороны об этом парился. Я знаю, что... ему это нужно. Сегодня, — после небольшой паузы Рома коротко посмеивается, добавляя: – Да и попробуй Антону что-то запрети. – Это да... Но, эм... Мне показалось, вы утром что-то не поделили. – Это тебя не касается. – Ну кто б сомневался... Да я же пом- Марк прервался на полуслове. Шёпот Ромы стал ещё тише, так что Антону пришлось задержать дыхание, чтобы ничего не пропустить. – Помощник хренов. Здорово ты, Актриса, помог. Я тебе повторю: ещё раз ты полезешь к Антону со своими охуительными историями из прошлого, я за себя не ручаюсь. Понял меня? – Ром, я... — только сейчас Антон различил те самые «пьяные» нотки в говоре Марка. Вот почему это показалось странным... – Я всё понимаю, но Антону стоило бы знать. Как бы... Он тебе изменил, окей? Я всего лишь посвятил его в детали, и... Я же не со зла! Я вообще-то вас благословил! – О, а вы, товарищ, батюшка? – Эй! – Я, может, хотел бы, чтобы он не знал об этом. – Почему? – Потому что, блять. Антон и без того драматичный. Эмоциональный до безумия. Я диву даюсь, что в его голове происходит, чтобы так себя накручивать. Хоть в этом аспекте он победитель, тебе бы тоже призадуматься, — Рома сделал глоток чего-то явно не спиртного, не обращая внимания на возмущённое бормотание Марка, которое Антон не мог разобрать. – Антон не считает себя достойным. Меня, моей любви, как угодно. Винит себя во всём подряд. И так наверняка не до конца уверен, что я с ним не из такого же чувства вины или долга... Что я его не жалею. Он мне выдал... что я устану терпеть его срывы, представляешь? – Боже... – Боже тут не поможет. – Это то, что он сказал утром, да?.. Не смотри на меня так, ты сам проговорился! Рома цокнул, смачно так, раздражённо. Послышался шорох. Снова тяжёлый вздох Ромы, за которым последовало: – Я не знаю, что пошло не так. Вернее, я знаю, но... Это пиздец. Я никогда в полной мере не пойму, через что он прошёл, что чувствует, и... Блять, я не должен был злиться. Я прекрасно знаю, что он не имел в виду то, что сказал. Я и тогда это понял. Но то, что он сказал... Чёрт... Неужели он правда может так думать?.. – Кхм, так как мне недоступна информация в полном объёме, то, м-м... Я могу предположить, что стыд за суицидальные действия так просто не выветривается. Доктор Карельский предупреждал, что... – Я с этим Карельским ни о чём не разговаривал. – А если бы послушал, то знал бы, что он вообще не советовал никоим образом затрагивать с Анто... С Арсом эту тему. Не спрашивать, не сочувствовать, не жалеть. – Да я ничего не говорил! Я просто хотел помочь надеть повязки и... Слово за слово... – Мне кажется, он бы в любом случае вышел из себя. Чем меньше ты будешь обращать внимания на... то, что случилось, тем явно лучше. – О да. Зато рассказывать моему парню об изменах — ты первый в очереди. Марк обессиленно простонал, звуча почти плаксиво: – Ну я же уже извинился!.. — Марк вдобавок икнул, закашливаясь. – Я же не знал, что, ну... Я догадывался, что его это расстроит, но чтоб так... Сеня со стороны, эм... такой холодный... – Как кран водопроводный, — усмехается Рома беззлобно. – Брось. Я вижу, ты сам к нему уже привязался. Небось припомнишь ещё, как он угрожал тебя на вилы насадить... – Не было такого! Ну, в его мыслях, разве что... Или было... завуалированно... Братья синхронно прыснули, стараясь не дать смеху разойтись. Марк всё ещё кряхтел, перебиваясь на смешки, когда спросил: – Антон тогда был таким импульсивным, скажи, а? У него на лице всё было написано... А сейчас — как ледышка... – Он и сейчас импульсивный, — не согласился Рома. Его голос приобрёл ту неуловимую мягкость, от которой у Антона сжимались сосуды. – Он всё такой же... Вспыльчивый, ранимый. Только научился прятать это. Но внутри он не поменялся. Невозможно не узнать... – Ром, ты безнадёжный романтик, ты в курсе? – Отвянь. – Говоря об этом... И всём, что я наворотил... Я... Просто... Хотел, чтобы он знал, через что ты прошёл ради него. После всего, что с тобой было... После того, что я сам с тобой сделал... Ты... Ты заслуживаешь быть любимым, понимаешь?.. Быть счастливым... – Марк, — Рома вложил в имя твёрдость, которая не могла не действовать на людей. Он сам вообще осознаёт, что творит, когда произносит чужие имена... так? – Я счастлив. Насколько это возможно в нашей ситуации. Я не смел мечтать о том, чтобы увидеть его снова. Достаточно. Антон в эту секунду как никогда ясно осознал, что услышал более, чем достаточно. То, что не имел права слышать. То, что Рома рассказывал своему брату, а не ему... Уязвимость, которую Рома и так с лихвой демонстрировал, не могла ударить Антона ещё сильнее... Встать — трудно, но осуществимо. Потерять слух — было бы и вовсе замечательно. Шаги — неровные, но по-прежнему тихие. Антон сохранит то, что услышал, глубоко в сердце, пускай и будет ненавидеть сам факт подслушивания до конца жизни. И обязательно извинится, если вдруг... – Может быть, если бы я рассказал тогда о тебе... Он постоянно твердил о тебе, ясен пень, страшно ревновал и... – Чушь! Я не хочу, чтобы ты теперь во всём, что касается Антона, испытывал вину. Вы друг друга на самом деле стоите, ей богу.. Ты не виноват в том, что произошло. И утром, в том числе. – Ты не знаешь, что там было. – Да плевать. Ты имеешь право злиться на него. – Между прочим, мне тоже есть, за что просить прощения. – Господи, это невыносимо! — Марк забыл о громкости голоса, выкрикивая в сердцах: – А если он снова в труху растопчет твои чувства?! Если... – Заткнись. Ты, по-моему, достаточно влез в мою личную жизнь. Я ценю твои усилия, но я как-нибудь сам разберусь. – Я просто!.. – Я просто могу, например, спросить, почему Морозова звонит тебе каждый день, и вы трещите по три часа кряду. – Это не... это неважно!.. – Ну вот и всё. Закрыли тему, Актриса. Я тебе не один раз уже объяснял: я его люблю. Я ему верю. И я... Я ему нужен. Остальное не имеет значения. От таких слов, знаете ли, подкашиваются колени, внутренности переворачиваются и всякое такое... В случае Антона, к сожалению, колени подкашиваются не метафорически. Накатившая слабость ли, скользкий ли пол — пойди разбери; но нога Антона подводит, посылая в немилосердный полёт. В процессе, к тому же, происходит поцелуй лба с косяком. Эх, а сам ещё смеялся над Марком по этому поводу. Голова кричит о том, что это фатально. Слёзы брызгают из глаз от той дроби, что простреливает тело с кончиков волос до пяток. Это должно выглядеть потрясающе. Свалившийся лицом в пол, Антон из последних сил переворачивается на спину, и... всхлипы он больше не контролирует. И это никак не связано с болью, будь она неладна. Просто... как-то ком встал поперёк горла... стоял уже несколько минут, и вот, наконец, плотину прорвало. Назвать это рыданиями Антон бы не рискнул, но что-то около того. Как там Рома сказал... Ранимый? Держите, не благодарите. Нытьём — тоже не назовёшь. Что-то вроде... небольшой минутки грусти?.. Антон был в не том состоянии, чтобы соображать, что сейчас вытворяет. – Арс! Тёплые, любимые руки приподнимают его за плечи, облокачивают на себя. Рома стремится заглянуть ему в глаза, но Антон смотрит сквозь завесу мутной влаги и без очков и линз различает только искажённые волнением черты лица своего парня. Парня... Антон не придавал значения этому определению, давно окрестив им Рому, но сейчас оно кажется таким сильным, таким обязывающим, таким надёжным, что побуждает зайтись в слезах чуть сильнее. – Эй, эй, не плачь, — пальцы Ромы приподнимают его лицо. Запах корицы, перебиваемый никотином, обдаёт Антона странной волной, в которую он хочет нырнуть и больше никогда не подниматься наверх. – Солнце, что случилось? Почему ты валяешься на пороге, м-м? – Пить хочу... — бормочет Антон, с трудом размыкая губы. Со всеми этими играми в шпионов изначальная цель вылазки слегка позабылась. Рома дарит ему мягкую улыбку, чему-то кивая. – Актриса, принеси воды! — гремит Рома, и Антон чуть морщится. Сбивчивого — и явно недовольного, — лепета Марка он не различает да и не особо пытается. В объятиях Ромы ему так хорошо. – Давай-давай, не надо ля-ля, а то би-би задавит. Непроизвольно смешок вырывается и из Антона, и парочка солёных капель затекает на язык. Принимая жизненно важное решение, Антон обхватывает шею Ромы, смотрит, как он надеется, со всем горем мироздания и просит: – Подними меня. Ресницы Ромы порхают в недоумении. Но глаза его выдают какое-то озарение. – Нога? – Угу. – Ушибся? – Угу. Рома, добившись подачки Марка, поит его из кружки, как малое дитя, но вода столь освежающая и волшебная, что Антон постыдится этого когда-нибудь потом. Капризничая, Антон собирается напомнить про свою просьбу, уже надувая губы. Вздох изумления опережает его намерение, когда Рома встаёт вместе с ним, бережно сжимая его под коленями и на талии. Восторг омрачают тупое головокружение и непроизвольное мычание. – Что такое, моя леди? – Голова... умпх... болит... – Я отнесу тебя в постель, хорошо? – М-м... Поездка завершается преступно быстро. Антон не успевает насладиться близостью шеи Ромы, где слаще всего слышен его парфюм, тем непередаваемым запахом, которым пахнет сама кожа Ромы, силой его рук, дыханием... ... как оказывается на мягкой поверхности. Глаза Антона закрыты, но он отчётливо ощущает, как Рома отстраняется. Антон вцепляется в его локоть, как умалишённый, притягивает ближе, умоляя: – Не уходи... Полежи со мной, пожалуйста?.. Зашевелившаяся в душе тревога не уходит полностью, но заметно утихает, когда он чувствует, как от хлопка тела рядом слегка проседает матрас. Но этого всё ещё мало. Так и не отпустив руки Ромы, Антон оборачивает её вокруг себя, прижимая своим весом, утыкается в крепкую грудь. Длится эта безмятежность, увы и ах, вновь недолго, ибо, как же без этого, ресницы снова намокают, цепляя слёзы. Слёзы, что не идут в одиночку, сопровождаясь всхлипами и полувздохами, что Антон не смог бы окрестить иначе как «жалкими». – Тебе нехорошо? — вопрошает Рома, стирая отдельные слезинки большим пальцем, нежно обводя полоску шрама на щеке. – Глупый вопрос, че это я... Любовь моя, если бы я отлучился всего на пару минуток, я бы принёс твои мази или таблетки. Ты неплохо грохнулся. Надо бы посмотреть... Рома прекращает свою успокаивающую болтовню, буквально заглушаемый особенно протяжным и надрывным всхлипом. Антон откапывает ладонь Ромы под собой, чтобы переплести их пальцы и сжать с таким усилием, словно Рома может сквозь них утечь. – Р-Ром... Ты такой хороший... Мпхм... Ты знаешь?.. — в эти самые блистательные мгновения своего существования Антону очень плевать на то, как должна выглядеть его зарёванная физиономия, как завтра опухнут его веки, как он будет вести себя с Ромой, когда проснётся с жутким похмельем и, наверно, передавленными пальцами Ромы впридачу. – Ты знаешь... Ты так много знаешь обо мне... о нас... Всё запоминаешь, всё помнишь... Я не скучал по памяти, пока... Пока, хах, она не отобрала год с тобой... Это нечестно, Ром... Почему именно это? Почему я не помню, как мы познакомились? Почему я не помню наш первый поцелуй, наше... Наше всё. Ты был другим тогда, не так ли?.. Не таким, как сейчас. Всё, что у меня есть... Такие раскиданные ощущения, видения... Которым я не могу верить. А ты... Ты знал меня, когда я... Ах, когда я был таким придурком... Впрочем, всё ещё лучше, чем теперь... Ты много нашёл во мне... А я... Я даже не помню, как признавался тебе, как мы были вместе... Прости меня... – Разве не ты, любовь моя, говорил, что влюбился в меня дважды? — Рома поднёс их сцепленные фаланги к губам, оставил на костяшках Антона невесомый след. Улыбнулся отчего-то довольно, будто Антон сморозил не полнейшую муть. – Это переворачивает моё бедное сердце. Это заставляет меня испытывать грешную гордость, ты знаешь, м-м? Я снова оказался выбранным тобой. Мои чувства взаимны. О чём бы мне тогда печалиться? – Но я... Но мы столько должны были прожить за тот год, который... который был для меня самым важным, если я встретил тебя... Ты узнал меня, несмотря ни на что, а я... Боялся поверить в то, что ты — не плод издевательств моих собственных мозгов, и... Я думал о тебе нелестные вещи тогда... – Антон, — возможно, Рома сможет вернуть ему принятие собственного имени. Потому что из уст Ромы оно звучало иначе. Оно принадлежало тому, кого необъятная душа Ромы... выбрала как недостающий фрагмент. Как один из смыслов, если Антон вообще смел такое помыслить. – Даже если бы ты хоть каждый божий день забывал, как меня зовут, я бы напоминал тебе. И оставался рядом. Воспоминания — это не ключ к нам. Я уже твой. Навсегда. И в том... что несмотря на всё, что с тобой случилось, твоё сердце доверилось мне, кроется куда больше, чем ты думаешь. Смеяться сквозь слёзы — для Антона не в новинку. Сомневаться в реальности происходящего — с приходом Ромы всё заманчивей. Антон не уверен, что когда-либо в полной мере сможет поверить в то, что Рома — существует. Что существует — для него. Рядом — так Рома сказал... – Спой мне. Ради погружения в самый сладкий сон Антон готов перетерпеть пустоту, что остаётся на месте Ромы, отошедшего за гитарой. Если бы у Антона было чуть больше смелости, — и распущенного бесстыдства, — он бы зацеловал каждый сантиметр пальцев, что играют не на струнах, а на каждом капилляре, где кровь нагревается, стоит Роме запеть. – «Empty stairs in a worn-out house That's where she stays, where she hides out Locked up safe, she explores her pain...» Гитара вероломно занимает колено Ромы, но у Антона всё ещё есть плечо, которое Рома охотно подставляет. Приобнимает, прижимается щекой к его волосам. Шепчет совсем близко, распевно, усыпляюще... и окрыляюще одновременно. – «It's all she wants when she glides into the night But all she needs is to open up her eyes» К английскому языку Рома явно не имел бы столько страсти, если б не знал, что у Антона много подобной музыки. Да что там — тот факт, что Антон владел английским, наверняка тоже играл не последнюю роль. Хотя бы в своих снах... Антон мог постараться ещё чуть больше, чтобы быть... честным... – Прости меня... за то, что случилось утром, — опасение относительно того, что Рома может сложить два и два и понять, что Антон слышал непредназначенное для его ушей, казалось несущественным. Антон хотел это сказать. Хотел невыносимо, замаринованный в этом чувстве с того несчастного срыва в ванной. – Ты не сделал ничего плохого... ничего не сказал... Ничего из того, что могло бы меня задеть, я... У тебя не было шанса, ахах... Если бы ты проигнорировал мои порезы, я бы... я бы разозлился на то, что ты отворачиваешься, а если бы... Если бы начал спрашивать, я бы... я бы взбесился от того, что ты интересуешься... Шаг влево, шаг вправо — и бах, мина. Я сам не знаю, сколько у меня таких... Я бы устал... пытаясь играть в сапёра... – «And she knows it's here, it echoes in her mind She will be found when her feet hit the ground...» Так легко заменить в голове «она» на «он», так легко обмануть самого себя, подозревая, что ответ куда проще, чем может показаться. В него просто... больно поверить. Это было похоже на то,что Карельский рассказывал ему. Мы сами находим причины. Сами определяем смысл происходящему. Сами приписываем всё Судьбе. Року. Предвиденью. Антон сам запер себя в той черноте, что продолжает именовать своими мыслями. И ключ от этой двери, которой, быть может, и нет вовсе, также лежит только у него в руках. Рома может подвести его к замочной скважине. Может указать путь, направление, держать его на протяжении всего нелёгкого продвижения, но так и не сможет открыть дверь за него. Пожалуй, искры света всё это время ему так не хватало. Потому что выйти из мрака, который пусть и безжалостно, но прячет тебя — больно. Взглянуть в лицо монстру из страшилок — больно. Открыть глаза по-настоящему, чтобы столкнуться с реальной тьмой, окутывающей, как вуаль, — больно. В детстве, при виде копошения тени под кроватью, Антон всегда закутывался в одеяло плотнее, зажмуривался изо всех сил, чтобы кошмар ушёл. Или бросался включать свет. Но с приходом ночи кошмар возвращался. С отсутствием горящей лампочки — ужас повторялся. Увидеть — значит признать. Значит — начать бороться. Перестать витать в закольцованном видении — значит сделать робкий шаг на землю. Его жизнь идёт на земле, пока сам он... будто бы всеми правдами и неправдами жаждал запереться где-то вне времени, вне самого пространства, чтобы больше ничего не испытывать, не чувствовать... Запереться в том шкафу, про который он сам читал Лизе. Забаррикадироваться от всего, включая самого себя. – Я думал... думал, что не хочу... не хочу жить, если это так плохо... Но я не хотел умирать... Иначе это всё зря... всё, для чего я выжил, было бы зря... Но я... хах, я всегда был трусом. А чтобы бросить вызов не Хоз... не ему даже, а лишь отголоскам его... мне нужен был костыль. Как хромому, что сам не знает, на кой вообще встаёт с дивана, если ходить так трудно. Проще же будет... лежать. Но кто-то обязательно скажет, что вставать надо. У меня... есть Лиза. Лиза — та, ради кого я взял этот костыль. Я ходил, потому что надо. Вставал по утрам, потому что надо. Потому что она не смогла бы без меня... Я прятал лезвия, потому что она не любит на них смотреть. Я перестал глотать таблетки пачками, потому что доктора не заслужили участи откачивать меня до скончания веков. Сети сна окутывали со всех сторон, но Антон не мог замолчать. Не смел. Сквозь накатывающую дремоту ему, наверно, показалось, как Рома сжимает его обеими руками, отгораживая от всего мира. Такого не могло быть, конечно же... Рома же держал гитару... – Я думал, что не хочу ходить. Я лгал себе, как и всегда... Я всего-навсего боялся открыть глаза. Ведь если... если ты стоишь, то можешь упасть снова. Я не знал, переживу ли, если... когда-либо снова испытаю то... то, что случилось, — сколько бы ни прошло времени, Антон не знал, сможет ли произносить это без придыхания, не сбиваясь... не возвращаясь хотя бы на секундочку в то место, где запах крови осел на коже. – Если жизнь снова столкнёт меня с этим... зачем оттягивать момент смерти? Если это продолжит мучить меня всю жизнь, стоит ли такая жизнь... хоть чего-то? И я думал, а что... что будет, когда мои ноги перестанут касаться земли?.. Тогда мне не придётся больше прикладывать никаких усилий... не придётся бояться... Не придётся жалеть... страдать... Потому что я устал. Тогда... я так от всего этого устал... Устал видеть в зеркале куски кожи. Устал видеть под пальцами засохшую кровь. Устал замечать на себе эти следы... там, где раньше было так чисто. Ведь с того дня я стал грязным... Я знал, что, кроме Лизы... никому не нужен я таким, каким я стал. По-настоящему. Кому захочется... терпеть меня таким? Кому захочется ходить со мной по канату, где каждое лишнее движение приведёт к... к моему срыву? Да и я... не заслуживаю этого. С чего бы кому-то тратить время на такого, как я? Я не посмел бы никого упрекнуть в том, что... он не захочет остаться со мной. Поэтому... поэтому я исключил любую возможность пустить кого-то в себя. Я должен был позаботиться о Лизе, а после... после... она должна была бы меня понять. Я думал, может быть, в отрыве от земли... я стал бы той самой птицей?.. Сын Карельского... Ты знал, у него был сын... Безбашенный малый. Он постоянно ко мне приходил, когда разрешили. Я считал, он надо мной издевается... Этот идиот... приходил ко мне без спроса, сидел часами, болтал что-то своё без умолку, как сорока... читал мне стихи... Он учился на литературоведа, представь себе?.. Никогда бы не подумал, что у такого с шилом в заднице есть усидчивость, чтобы читать книги... Мне это так напомнило давние вечера с Пашей и Лёшей, что я... поддался. Я почти с ним не разговаривал, но ему как будто было плевать. Есть же люди... которые светят так, что слепой увидит. Сами того не зная... Сказал бы я, что Ванька-дурачок он был, да только дурачком он совсем не был. Он был на год меня младше, но я почему-то считал его совсем ребёнком. Было в нём что-то... наивное. Не от мира сего. Только с таким я бы в то время, пожалуй, и смог бы говорить. Карельский... этот жук точно прочухал, что его мальчуган хорошо на меня влиял. Неугомонный, бесхитростный... как будто вышел из тех самых книжек про хороших мальчиков-героев. – Был? Антон не был уверен, что Рома в самом деле что-то у него спросил. Голос Ромы дотянулся до него сквозь пелену, заставляя вздрогнуть. Тихий, осторожный. Слова не нашли выхода. Антон шевельнул пальцами, выдохнул прямо в грудь Ромы, на которой когда-то успел оказаться. Язык бормотал за него; Антон мало что контролировал и соображал, находясь на границе сна и яви. – Этот парнишка говорил, что... птица не знает, что умеет летать, пока не сделает шаг в пропасть. Когда-то я принимал свой свободный полёт за... за избавление от страданий. Но это не так... Чтобы лететь, птица должна приложить силы. И я... С тех пор, как в моей жизни появился ты, Рома... я бы посмел надеяться, что и у меня... есть крылья, которые ещё можно расправить. С тобой я... попробую. Попробую бороться. Ты взвалил на себя так много, что... хах, знаешь, тебе придётся узнать, что ради тебя... ради тебя я приму эту жизнь... если это значит, что я проведу её с тобой. Голова была всё ещё мутной, тяжёлой, чтобы Антону почудилось, будто где-то рядом с ним слышится дрожащее дыхание. Но стук сердца, что Антон слышал под ухом, действовал гипнотически, помогая выровнять собственное. Ему было жарко, но сопротивляться совершенно не было желания. Ох, он мог бы и пристраститься к такому сну, даже если его общее состояние по-прежнему классифицировалось как средней паршивости. Сколько он проспал на этот раз, за эту наполненную слезами ночь, Антон вновь не мог сказать. Судя по всему, всего ничего, если кошмары или видения не успели его атаковать. Щёки словно хранили дорожки слёз, но ощущались сухими. Антон бы поспорил, что глаза его были красными. Они намокали уже сами по себе, повинующиеся каким-то своим законам. Вставать не хотелось категорически, и Антон не придумал занятия лучше, чем рассмотреть обнимающую его руку Ромы. Они, видимо, когда-то опять переплели пальцы. Их тепло, их нахождение здесь, именно так — кажется самым правильным. Антон сжимает их сильнее с наслаждением. В голову ударяет вспыхнувшее, но так и не осуществлённое желание. И как же ему самого себя отговорить? Решительно никак. Так что губы Антона чертят косую, хаотичную линию поцелуев по сухим костяшкам, по местам, где наклеены пластыри, между пальцами, зацеловывают внутреннюю и тыльную стороны ладони. К тому моменту, как Антон задействует язык, он опускается к запястью. Тогда же Рома распахивает глаза. Хм, Антон и не озаботился вопросом, спит ли он. – Арс? — голос не хриплый, но непременно сонный. Взгляд осоловелый, а спустя пару секунд — донельзя смущённый. Отдельным сортом удовольствия Антон назвал бы наблюдение за тем, как по бледной коже Ромы ползут красные пятна. – Я бы хотел побыть Антоном сейчас, — мычит Антон, прикусывая кончик указательного пальца Ромы. Неосознанно смачивая его слюной, когда пускает чуть глубже. – Я говорил тебе, что ты красивый? У тебя такие сильные руки, Ром... М-м, я сегодня много чего говорю, да? Извини, но ты должен знать, что ты со мной делаешь... а то обычно ты вгоняешь меня в краску, отсыпая мне комплименты. Несправедливо, не находишь? Кадык Ромы двинулся просто божественно. Этот сбитый вздох Антон услышал ох как отчётливо. Тянуло нащупать пульс губами прямо там, но он полагал, что до этого ещё дойдёт. Пока что настроение у него было... тягучее. – Когда ты держишь меня на руках... я представляю, как долго ты можешь делать это. Насколько хватит твоих сил. Понимаешь, о чём я? – Да. Нет. Антон пьяно хихикнул, наклоняясь, чтобы прикусить кончик мочки. Там, где висела подаренная им серёжка. – Твоё тело так эстетично, mein Mond. Если бы я попросил тебя позировать мне... ты бы согласился? – Ес-сли ты хочешь... – Хочу. Тело Антона вполне следовало его мыслям, когда он перебросил ногу через Рому. Пускай нога эта отозвалась приступом жжения, это было незначительно, чтобы отвлекаться. Сидеть вот так сверху было поистине завораживающе. Пока Рома пытался вдохнуть, Антон откинул залезшие в глаза волосы, возможно, совсем чуточку красуясь. Нашёл ремень под собой, упёрся ладонью в живот Ромы. Спросил, наклонив голову: – А ты? Хочешь? – Кого? Что? – Меня, я надеюсь, — прикусив губу, Антон щёлкнул пряжкой, повторив: – Хочу тебя. Сейчас. Руку, которую Антон всё ещё держал, он положил на свою шею, что Рома непроизвольно обхватил. Довольный, Антон оттянул ворот кофты Ромы, чтобы добраться до своих любимых ключиц, когда... Рома, кажется, обрёл способность двигаться. Рома мягко, но настойчиво удержал Антона за плечо, и, сглотнув, просипел: – Что... ты делаешь? Вопрос, предполагающий простой и понятный ответ. Но Антон нехорошо прищурился, как бы уточняя: – Ты меня не хочешь? – Дело не в этом- Что бы Рома ни хотел ему объяснить, звон в висках на мгновенье оглушил, заставляя покачнуться. Рома, конечно же, приподнялся, чтобы придержать его спину, вытереть набешавший на его лоб пот, клюнуть в уголок губ. И сказать, нежно и честно: – Я скорее сделаю себе лоботомию, чем прикоснусь к тебе, когда ты... в таком состоянии. Сделав слабый протестующий рывок, Антон, почему-то чувствуя, как жжёт глаза, пробормотал: – Так и скажи, что не хочешь. Это не... преступление. Ты ни с кем не спишь, и если тебе это не нужно, то и... – Да, любовь моя, мне это не нужно. Ни с кем, кроме тебя, — Рома перемещает их так, чтобы Антону не пришлось напрягать ногу, и... ладно, это невыносимо, как и всегда, поэтому Антон попросту смиряется, утыкается в шею Ромы, где его духи различимы лучше всего. – Я хочу тебя. Только тебя. Но не сейчас. Кем я буду, если мы сделаем... что-либо, пока ты пьян? – «Что-либо», — передразнивает Антон, что полностью убивается шмыгающим носом. – Тебе и не придётся ничего делать. Я всё могу сделать сам. Знаешь, сколько всего я хочу с тобой сделать? – Антон. Прекрати... – Что такое? Ты мне не веришь? — алые кончики ушей невероятно милы и притягательны, но Антон, так и быть, сдержит руки и язык при себе. – Ты позволишь мне сделать с тобой непристойные вещи? – Я верю! — с подозрительным срывом на писк. – Я... Я не знаю, о каких вещах, кхм... ты можешь говорить, но я... С тобой я готов на всё. – Неужели ты никогда... не развлекался с собой сам? – Я, ну.. сбивал напряжение... иногда... – О? — Антон изогнул бровь, но поймать бегающий взгляд Ромы было затруднительно. Восхитительно. – О ком ты думал, когда делал это? Что ты представлял? – Антон, пожалуйста... – Скажи мне. И я прекращу. Рома всё-таки посмотрел на него, чтобы, видимо, убедиться в правдивости слов по его глазам. Вряд ли взгляд Антона был полон чести и благородства, но Рома послушно признался: – Впоминал вечера, которые... мы проводили вместе. После школы. – М-м, интересно. И что же мы там делали? – Ты обещал прекратить! Сжалившись, Антон заглушил смешок в изгибе плеча Ромы, легонько прикусывая. Азарт разузнать всё о том, чем таким они занимались, когда были беспечными подростками, был силён, но... Из того, что Рома уже ему рассказывал, можно было предположить, что вряд ли они шибко расходились. Рома не раз говорил, что Антон был для него единственным. Это знание нехило так распаляло его грешную душу. А поцелуй, интересно... у Ромы тоже случился первым именно с ним?.. Сам Антон, как выяснилось, открыл себя в плотских утехах совсем не с Ромой, а со своим другом, и... Антон не хотел бы об этом вспоминать в данный момент, чтобы не впасть в уныние. Звуки их перекрещённого дыхания нарушил гром голодного завывания из живота Антона. Плечи Ромы, этого засранца, затряслись от смеха, когда он спросил: – Проголодался, моя леди? – Немного, — Антон и не думал оставаться в стороне, облизываясь. – Я бы съел тебя. Рома закатил глаза, но красные скулы говорили громче этого показательного жеста. – Лучше я настрогаю что-нибудь, — стушевавшись под многозначительным взглядом Антона, поправился: – Постараюсь... – Достанешь формочки? Глаза Ромы не должны были загореться ярче звёзд от этого вопроса. – Мы будем делать хворост? — восторженность Ромы окрасилась смущением. – Я никогда, кхм, не... – Я проконтролирую. Улыбка, расцвётшая на сияющем лице Ромы, поставила точку в этом обсуждении. У Антона, кажется, что-то хрустнуло в позвоночнике, когда он попытался выпрямиться, однако... В этом не оказалось нужды, потому что Рома невозмутимо, будто так и надо, поднял его на руки, бодрым шагом направился на кухню. Антон только и успел, что моргнуть, как уже был усажен на стул. Да что ж такое-то... И почему расстояние от комнаты до кухни такое ничтожное?.. Моргнул ещё раз — и вот Рома с победным видом ставит перед ним формочки, найденные в навесном шкафчике. Собравшись с мыслями, Антон командует достать сахар, яйца, молоко, муку, масло, соль, разумеется, и коньяк. Для того, чтобы хворост вышел хрустящим, само собой. Коньяк обнаруживается под щекой Марка, сопящего на диване. Рома по-братски будит Марка кинутой в шею скрученной салфеткой и отбирает бутылку. Марк, потревоженный, смотрит на Рому, как на предателя народа, но, замечая Антона, тут же приободряется и приползает, чтобы усесться рядышком. М-да, ноченька выдаётся длинной. Глядя на жалкие попытки Ромы взбить яйца — и не запачкать все тумбы разом, — Марк перехватывает венчик, орудуя им всё ещё небрежно, но куда более уверенно. Как заправитель парада, Антон наставляет Марка тоже, наказывая Роме, мнущемуся над миской с видом отшитого от дел, сыпать просеянную муку, чтобы помочь Марку. Предполагалось, что это будет помощь. – Рольф, ты сыпешь мимо! – Ой, блять, кулинар нашёлся. – Иди масло нагрей хотя бы тогда. – Без тебя разберусь, козёл. В какой момент на подоконнике оказывается колонка, Антон не улавливает, но обычно готовка для него и так проходит в музыкальном сопровождении, так что он ничуть не жалуется. Лиза приходит или на запах сладкого, или на их ругань, или на то и другое, надзирая за ними на стратегическом отдалении. Но песни ей нравятся, потому что Антон слышит её подпевание. Подпевание ему и Марку. – «Liebe, liebe-e-e!» – «Amore, amore-e-e...» – Сень, а ты не помнишь, кто написал эти стихи про Любочку? – Агния Барто, неуч, — отвечает заместо него Рома, стоя над плитой и держа формочку, как заморский артефакт. Смотрит до того пристально и внимательно, что Антон не знает, чего он хочет больше: умиляться до смерти или прижать Рому к тумбе коленом между ног. Чем больше Антон наблюдает за готовкой — громко говоря, — Ромы, тем больше что-то проклёвывается в груди. Что-то, что навевает... знакомые образы. Антон видит это будто наяву: Рома, перепачканный в муке, с заспанным лицом, помятой причёской, недовольно поджатыми губами и складкой меж бровей. Только черты лица его кажутся... моложе. И Рома предстаёт ещё совсем юным, можно сказать, беззаботным, пусть и явно сонным, уставшим... В уголках его губ что-то блестит, а летнее солнце озаряет болотную радужку. Очень похоже на то, что Антон видит перед собой сейчас. Рома и Марк ругаются из-за теста, что падает с формочек, из-за печенья, что получается каким-то несуразным, слишком тёмным внутри, из-за отдельных печенюшек, что прилипли ко дну кастрюли... В волосах Ромы застрял кусочек муки. Смахнуть его должно быть легко и просто, но Ромка почему-то не спешит этого делать. А вскоре и вовсе чихает, растирая сахарную пудру по всему рту и ей же измазывая нос. «Будь здоров». Собственный голос звучит у него в голове, при том, что губы его остаются закрытыми. Антон подозревает, что бредит, но ощущения внутри такие светлые, приятные, словно... словно он вспоминает что-то, что уже происходило с ними... – Арс, тебе звонят. Оклик Ромы рушит эту вспышку, чем бы она ни была. В самом деле, его телефон, забытый в кармане штанов, вибрирует, издавая слабые переливы стандартной мелодии звонка. Антон бы сбросил, не раздумывая, — ибо какого вообще хрена кто-то звонит ему посреди ночи, — если бы глаз не зацепился за имя сестры. Серьёзно? Оля бы написала, если бы что-то было ей нужно. Кому, как не ей, было знать, что он терпеть не может телефонные разговоры. Иконка входящего звонка гаснет до того, как он тыкает на принятие. Сообщение летит тут же. «Почему к тебе не пускают? Какие-то стрёмные дяди не дают мне пройти» Ноги Антона поднимают его быстрее, чем он осознаёт прочитанное. Щёлк замка, холодное дуновение с лестничной клетки. Он вышел без тапок, и мороз вдобавок к мурашкам по голым рукам лижет пятки. Дежурные товарищи Валерия Максимовича, завидев его, отступают в сторону, что-то для себя поняв, и открывают вид на его миниатюрную белокурую сестру, которая выглядит в тусклом освещении как-то неестественно. Если бы Антон находился в каком-то дешёвом хорроре, Оля сошла бы за призрака. Она зло вытирает глаза, идёт мимо полицейских со вздёрнутым подбородком и останавливается ровно напротив Антона. Прежде, чем Оля раскрывает рот, Антон хватает её под локоть и буквально запихивает в квартиру. Та обиженно ойкает, полыхая лицом, но осмотрительно молчит. Тем более, что... Антон смотрит на неё наверняка как священник перед инквизицией. С трудом сдерживаясь, Антон рычит: – Ты что здесь делаешь? Время видела? Совсем сбрендила? – А что ты сразу допрос устраиваешь? — возмущается всё-таки сестра, складывая руки на груди. Её нижняя губа дрожит, когда она бормочет: – Захотела и приехала. Нельзя? – Родителям не сказала, — и Антон озвучивает это вовсе не как вопрос. Осознание накатывало нещадно, заставляя Антона говорить резче, потому что... злость в нём танцевала в паре с проклюнувшимся первородным страхом. – Ты на чём приехала? Маршрутки веком уже не ходят. – Попутку взяла. Грузовая была, мужчина почти за даром подбросил- – Издеваешься?! — Антон и не подозревал, что ещё был способен на истеричные нотки. Наверно, просто голос спросонья и спьяну плохо слушался... – Ты вообще соображаешь? Представляешь, что могло случиться? Мелкая школьница, которую подвозит какой-то тип шесть с лишним часов. А если бы он тебя хлопнул по дороге? Приключений захотелось? Или в канаве с пробитой башкой полежать?! Или чем похуже... – Мелкая?! Мне шестнадцать! — вскричала Оля, как будто это могло как-то смягчить обстановку. – Что мне теперь, дома всю жизнь сидеть?! Мама и так никуда не пускает, даже в гости никого приводить нельзя! Сижу в четырёх стенах, как принцесса в башне! Ещё и ты... Ничего же не случилось! Зачем ты меня своими сказками пугаешь?! – Сказками, говоришь? — мало соображая, Антон той же рукой, какой держал Олю, тычет на свои ожоги, скалясь: – Это тоже сказки, по-твоему? Тоже я пугаю тебя, да? – Ан... Арс, я понимаю, но я!.. — Оля встряхнула головой, прошипела что-то себе под нос. – Почему ты орёшь на меня?! – Да я волнуюсь за тебя, дура! Это фееричное признание прерывает покашливание из-за угла. Лиза, Рома и Марк выглядывают в коридор с разной палитрой эмоций. Немая сцена длится пару секунд, — если не минут, — которую, как ни странно, прерывает абсолютно ошалевшая Оля, вмиг, походу, позабывшая о своей обиде. – Рома? М-Марк? А вы... а как вы... здесь?.. – А со мной милая девочка поздороваться не хочет? — хихикает Лиза, и если б у неё был настоящий хвост, тот бы сейчас задорно вертелся от веселья. Антон подумал, что это логично: Рома, при всех прочих вводных, должен был быть знаком с его сестрой. Как и Марк. Ничего необычного. Надо пойти поставить чайник. – Они знают, что я жив, — говорит Антон ровным тоном, как если бы они обсуждали её оценки за семестр. Решает нужным уточнить: – Мы с Ромой встречаемся. – А... о..? Марк что-то сигналил глазами, что больше походило на нервный тик, но Антону было не до этого. Он ещё не пережил тот факт, что его безрассудная сестра совершила ночное рандеву. И её где-то придётся укладывать... Он недостаточно трезв для этого... – Завтра поговорим. Поздно уже. Марк, поспишь на полу. – Ага, — кивает Марк, прячась за брата. – Э-э.. может, чаю? С печеньем, горяченьким... За столом царила уже, видимо, ставшая привычной в жизни Антона неловкая атмосфера. Хворост вышел сносным, хотя и, если судить по вежливому покусыванию Оли, далёк от маминого совершенства. Что характерно, маман до сих пор ему не позвонила, хотя очевидно, что, кроме него, сунуться Оле больше некуда. Антон хотел бы пригрозить Оле тем, что родителям о Роме знать не стоит, но... что-то удержало его. Её глаза и так гарантировали ему кучу вопросов на злобу дня. Домучив шедевр пекарского искусства, Оля вдруг обратилась к Роме: – Ты, эм... ты как хоть? Бровь Ромы круто выгнулась в недоумении. Тогда Оля, прокашлявшись, прояснила: – Так деда Карпа же... вчера же положили в больницу.