Кошка поймала птицу

«Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла»

© Эдуард Багрицкий

Пальцы слушались откровенно плохо. Они ощущались влажными, хотя для этого не было ни единой логической причины. Повязки выскальзывали из рук, заставляя ругаться сквозь зубы. Через два с небольшим часа, — Антон прикинул поездку без пробок, — он окажется в отделении, а уже оттуда... не велико расстояние и до исправительной колонии. Лёша уже сидел в похожей. В другой области, правда, да и в детской... Антон навещал его тогда, но мало что запомнил. Пожалуй, все короткие часы он просто ныл и плакал, что скучает. Он привозил Лёше его любимые конфеты, книги и сигареты, которые Петя научил его передавать. Лёша всегда скалил губы в широкой и дерзкой улыбке, разбрасываясь своими вечными шутками-прибаутками, ни на грамм не показывая, что его хоть что-то тревожит. Под его тюремным прикидом Антон не мог видеть ни синяки, ни царапины, но и выбритой головы, заплывшего глаза, отёкшей скулы и исколотых пальцев хватило для первого раза, чтобы Антон чуть не осел с телефоном прямо на месте. Письма Лёши были пространственными, отвлекающими. Антон даже обижался на то, что Лёша явно ни черта ему не говорит, считал, что его давний товарищ отмахивается, не хочет делиться ничем тревожащим. Боится ранить его чувства, быть может. А может, не доверяет достаточно? Одно единственное, последнее перед выходом из тюрьмы письмо поставило всё на места. Ни Антон, ни Лёша никогда не обсуждали его. Антон был уверен: Лёша жалеет, что вообще отправил его. Наверняка в полубреду или в отчаянии. Как бы Лёша ни пытался строить безмятежное лицо, Антон видел его глаза. А глаза эти были пусты. Особенно первое время, особенно после возвращения из армии. В голосе Лёши появилась сталь, что-то неумолимое и опасное. Улыбка Лёши пробивалась через боль всегда. Антон был мал, чтобы понимать масштаб бедствия в далёкой начальной школе, но потом... Потом он узнал. Узнал про его отца, узнал про мать, узнал про... сестру. Узнал, что Лёша с закрытыми глазами может накладывать жгуты, заматывать руки в бинты и находить в аптечке всё, что требует случай. Узнал, что Лёша мог играть со сломанными пальцами и озёрами синяков по всему телу, которых никто не видел. Узнал, что Лёша мог не есть сутками, задерживаться в школе допоздна и гулять на улице до глубокой ночи, не бросив ни слова жалобы. Худым Лёша был всегда, тут уж и рост подсобил, но занимался спортом, активничал, был всегда на подъёме... Отсидка словно выжала из него жизненные соки. Тело Лёши будто иссохло; он похудел так сильно, что его татуировки, казалось, ползут по костям. К его добродушным чертам лица прилипло нечто... мёртвое. Это вызывало пугающее ощущение. Неправильности, кощунства. Словно неумелый художник что-то напутал и нарисовал кукле не ту маску- – Да блять, — ругательство вырвалось вслух. Антон наклонился к раковине, к зеркалу, что Лиза всегда завешивала. Пальцы замерли над тканью, разделявшей отражение и его природу. – Арс? — стук костяшек по двери ванной слегка испугал, вынуждая Антона вздрогнуть. – Зайди. После, Антон полагал, секундного колебания, Рома ступил на кафельный пол и сразу же вперил в него изучающий взор. Глаза его опустились на пальцы Антона, что бессознательно перебирали ткань повязок. – Всё хорошо? Ты долго. – Честно говоря, не особо, — со смешком признался Антон, которому не хотелось отмечать собранный вид Ромы, что был, в отличие от него, готовым к предстоящей поездке. Стоило ли говорить, что никакие уговоры отпустить Антона под присмотром не помогли? Рома был непоколебим в своём решении его сопроводить. – Надеть не могу. – Я помогу? Пожав плечами, Антон развернул корпус и протянул Роме повязки. На самом деле, Антон не желал, чтобы Рома смотрел на его заживающие порезы, чувствовал неровность его кожи, ужасался тому, что Антон сделал. Понимал, что Антон сорвался, сотворив с собой это. Рома не слышит запах крови от этих ран. А Антон — каждое утро, когда открывает вид на голую кожу. Но Рома, конечно, если и думал о чём-то подобном, никак этого не показывал, с завидной осторожностью беря руку Антона в свою. Не задерживая взгляда на линиях вен, почти не прикасаясь к коростам, не меняясь в лице. Движения невесомые. Антон мог бы сказать, что даже воздух от них не шелохнулся. Обернув первую руку от запястья чуть ниже локтя, Рома спросил: – Не туго? — не найдя голоса, Антон кивнул, подставляя вторую. Рома спокойно принялся за неё. – Долго тебе их носить? – Не знаю. Последний раз носил полгода, не меньше. Это же не столько для лечения... Порезы-то заживают неделю, ну, может две. Карельский просит меня их носить, чтобы я не смотрел. Палец Ромы, затягивающий повязку, замер. Антон не знал, для чего он это сказал. Для чего хотел провоцировать Рому на реакцию, но... Отчего-то то, как бесстрастно Рома это делал... заставляло Антона наполняться неясным раздражением. Боги, кто бы поменял Антону его голову... Рома поднял глаза, прищурился. – Ты волнуешься. Из-за встречи с длинным... Бля, — Рома мотнул головой, пытаясь исправиться. – С Немцем... с Лёшей. – Всё перебрал, молодец, — если б Антон мог, он бы в ту же секунду схватил с ближайшей полочки ту же самую бритву, чтобы на этот раз отрезать себе язык. – Знаком с ним? – Довелось, — Рома продолжил закреплять повязку, всё ещё нежно, всё ещё бережно. – Всё будет хорошо, моя леди. Воображаемая капля кислоты довела такую же воображаемую смесь где-то в груди до точки кипения. Не заботясь о том, как это будет выглядеть, Антон с силой выдернул свою руку. Всё равно ничего не порвётся... Рома так и застыл, держа фантом в пальцах. Нахмурился, прокашлялся, опустил голос. – Арс? – Ничего не скажешь? — вопрос на вопрос, старо, как мир, и так же жалко. – О чём? – О порезах, — Антон почти отстегнул ткань, чтобы Рома увидел их по-настоящему. Чтобы знал, с чем имеет дело. Чтобы помнил, что Антон устроил совсем недавно. – Уже забыл, как я их получил? – Помню, — кивнул Рома, будто это и так не было очевидно. – Зачем нам о них говорить? Это... – Это то, что я никогда не смою. Никогда. Я не... Я не хотел, чтобы ты их видел. – Я не буду смотреть. Прости, если я... Ты же знаешь, для меня это такая же часть, как и... Всё, кто ты есть. Всё в порядке. Возможно, вчера, да даже пару часов назад Антона бы это успокоило. Стыд — чувство, с которым Антон привык идти под ручку с момента пробуждения. Каждая суицидальная попытка и напоминание о ней окунали его в жгучее варево злости, самоненависти и, о да, стыда. – Карельский научил тебя со мной так разговаривать? Рома дёрнулся как от пощёчины. – Что? – Успокаивать. Говорить, что всё в порядке. Что я в порядке. – Я не это имел в виду... – То, что ты не смотришь на них, не значит, что их нет. Не значит, что они куда-то испарятся. Это бред собачий, Ром, — Антон чувствовал, как скрипят его зубы, ощутил и онемение запястья там, где он его сжал. – Скажи, что ты боишься, что я возьмусь за лезвия снова. В это я поверю больше, чем в ту херню, в которой ты меня убеждаешь. С минуту, наверно, Рома молчал. Потом уголок его губ свело странной судорогой. Усмешка, появившаяся на его лице, была Антону незнакома. Не такой. – Да, — Рома уронил это слово без предупреждения. – Да, я боюсь. И я не хочу, чтобы это повторилось. Я бы сделал всё, чтобы этого больше не произошло. – Это не тебе решать. – Знаю. Но я не перестану стараться. Не перестану, как ты говоришь... — Рома помедлил, складывая руки на груди, но держа взгляд. – ... успокаивать. – Не надорвись. Если я предкам надоел со своими срывами, погляжу, насколько тебя хватит. Кто ты такой, чтобы меня отговаривать? Звон в ушах слышал лишь один Антон, правда? Должно быть, тишина, упавшая после этой умопомрачительной коротенькой речи, стала столь густой, что попросту заложила уши. В горле встал густой ком. Кожа лица нагрелась так, как Антон уже позабыл, что она способна. Его глаза опустились сами собой, находя трещину на кафеле. Пальцы сжались ещё сильнее. Антону было плевать, если он пережмёт всё к чертям. Антон был бы не против, если б время просто остановилось и не продолжало течь... Но Рома хмыкнул. Антон слышал, как он положил руки в карманы куртки. Как совершенно ровно произнёс: – Как скажешь, Арс. Приятно знать, что ты так думаешь. Пара шагов. Антон вскинул голову, сам не зная, для чего. Он уж точно не хотел смотреть Роме в глаза после того, что сморозил. Как хорошо, что Рома уже стоял спиной. Антон не знал, чего он хотел по-настоящему. Того, чтобы Рома ушёл. Или чтобы остался. – Меня не надо учить с тобой разговаривать, к твоему сведению. Я к этому сам пришёл. Хотя и мысли твои читать не могу, — Рома повёл плечом, словно сбрасывая невидимую пыль. Антон абсолютно не хотел знать, как сейчас смотрел Рома на ни в чём не повинную дверь. – И ты мои — тоже. Не надо за меня додумывать. Всё, что я чувствую, я сам тебе скажу. Рома щёлкнул дверной ручкой. Дыхание на мгновение спёрло. Не отдавая себе отчёта, Антон позвал: – Рома. Подожди. – Машину прогрею. Жду тебя внизу. – Ром. – Ускорься, пожалуйста. Иначе опоздаем. Короткий выдох, мягкий хлопок. Антон не должен был удивляться. Не должен был надеяться на своё здравомыслие, остатки которого выбиты из его мозгов давным-давно. Если бы Антон сейчас осел на манящий пол, попросту не заставил бы себя подняться, чтобы ещё куда-то ехать. А значит, надо плеснуть в лицо холодной воды, сжать заново покрашенные Лизой волосы, концентрируясь на болевых ощущениях, представить своё отражение, которому нужно прошептать: «Соберись, твою мать». По приезде домой можно будет расклеиться. Антон привык делать это в любимых руках, но, что ж, итог закономерный. Таблетка легла на язык, запитая водой из-под крана. Лиза не переставала ругать его за это, но Антон считал — раз уж водопроводная вода не убила его до сих пор, у неё не получится и позже. Да и Антон грешил таким редко. В конце концов, у него же есть много других способов свести счёты с жизнь, не так ли? Рано или поздно... Рома должен был не выдержать. Антон ожидал этого раньше, и в неизбежности не сомневался. Антон не смел бы его винить. То, что Антон сказал... имело отдельное место в его рассудке, напоминая о себе в моменты крайней уязвимости, когда подобное невозможно было сдерживать за зубами. Антону стоит стараться лучше. Ему отныне есть, ради кого. Рома не заслужил выслушивать от него... эту ересь. Кто угодно, но только не Рома. Ещё и сравнивать... Чёрт... Как избавить себя от этого?.. За пять лет Антон так и не нашёл ответа на этот риторический вопрос. И, видимо, никогда не найдёт. Оскорблять Рому своим недоверием — последнее, чего Антон желал бы добиться. Как вот только своей истеричности это объяснить? Определённо, в апатичности были свои прелести. Показывать характер Антон быстро начал снова, что явно было плохим новшеством. Расслабился, а? Прекрасно... Разгладить брови, расправить плечи, натянуть треклятую повязку, вернуть холод в глаза — сложнее, чем когда-либо. Но жизненно необходимо. Гордости Антону не занимать, но... Он не хотел предстать перед Ромой развалившейся кучей. Спасибо, на сегодня уже достаточно. Ноги еле сгибаются, когда он выходит в коридор. Лиза, караулившая в прихожей, по виду, о чём-то догадывается и одними глазами вопрошает, всё ли в порядке. Антон выдавливает кислую ухмылку, при виде которой Лиза недовольно фыркает, но отходит в сторону, давая Антону доступ к вешалке и любимому пальто. На последней ступеньке равновесие предательски подводит, но пальцы вцепляются в перила, избавляя от позорного падения. Писк домофона, свежий воздух и радость относительно того, что Роме не пришлось видеть и это. Рома, прислонившись к машине, ждёт его с сигаретой в пальцах, которую тут же тушит и сбрасывает в урну ловким толчком. Ну, баскетболист, одним словом. Антону, впрочем, не стоило вспоминать о баскетболе перед встречей с Лёшей. Ненужная лирика только всё испортит сверх того, что и так, Антон был уверен, произойдёт. Ждал ли Антон, что Рома будет его игнорировать? Всем нужно время остыть, и обида не была бы здесь чем-то инопланетным, чтобы Антон принял это отношение. Но Рома, конечно, делает всё невыносимее: он смотрит на Антона этим своим пронизывающим взглядом, проходится бегло по его внешнему виду, удовлетворённо кивает сам себе и в приглашающем жесте открывает пассажирскую дверь. Подаёт руку, которую Антон принимает, потому что иначе не может и себе не простит. – Я могу сам, — язвит Антон просто потому, что даже могила его не переделает. Пока он пристёгивается, Рома обходит машину, садится с деловитым видом, поправляет зеркало и... снимает куртку, сбрасывая её на задние сиденья. Перекат мышц плеч под водолазкой и соблазнительные линии шеи под высоким воротом — вот вообще не то, к чему Антон морально готов. – Навернуться ты можешь, — отвечает Рома с некоторым опозданием, и Антон почти роняет телефон. – Ты плохо делаешь вид, что тебе не стреляет по ноге. Либо у Ромы экстрасенсорные способности, либо кто-то тоже спустил язвительность с цепи. В любом случае, Антон не жалуется. Заслужил. Но, боже упаси, не проходит и пары минут езды по заснеженным и в какой-то степени умиротворительным улочкам, как Рома интересуется: – Не холодно? – Нет, — губы Антона буквально жжёт от того, что о не может удержать: – Себя лучше спроси. В салоне в самом деле тепло. Антон бы пошёл дальше — жарко. Но уж точно не от того, что Рома перестарался в обогревом. Просто и шея, и кончики пальцев, и голова у Антона горят от всего сразу: начиная от сердитости и заканчивая желанием притянуть Рому ближе. Многозначительное, но заряженное молчание. Рома не скрывает усмешки, которую Антону хочется стереть. Ему ни в коем случае нельзя оставаться в этой тиши, иначе у него съедет и без того криво сидящая крыша. – Можно включить? — спрашивает Антон, кивая на магнитолу. Рома должен знать, что Антон делает одолжение его безвкусной попсе. Которая перебивалась на старьё, что западала Антону в душу, тем не менее. – Валяй, — Рома пожимает плечами, растягивая: – Кто я такой, чтобы тебя отговаривать. Ноготь, уже тянувшийся тыкнуть кнопку, замирает в миллиметре. Антон вдыхает так глубоко, что Рома это, очевидно, слышит. Отступить — выступить последней истеричкой. Молча нажать-таки заветную кнопку — здравый выбор. Да. Антон гордится собой. Не смотреть на Рому — вполне выполнимо, если уставиться в окно и залипнуть на гонке капель, что образуют растаявшие снежинки и бегут по стеклу. Когда-то мама рассказывала, что узоры инея на стёклах оставляет Дед Мороз. Рисует лисиц, волков и других обитателей тайги. Оля любила слушать эти байки. Хотя, признаться, с особенно морозного утра... Антону и правда порою чудились очертания лисьей морды. С изящными лапами и острыми пушистыми ушами. Солнечные блики дорисовывали блеск в нарисованных глазах. У каждой снежинки свой уникальный узор. Антон мог бы сказать, что у всего, что создано природой - свой уникальный почерк. Второго такого найти невозможно. Если Дед Мороз рисовал чудеса на окнах, кто же тогда размывал вены рек, границы берегов и изломы водопадов? Кто же изгибал ветки деревьев, расстилал полотна мхов под ногами и надевал юбки хвои на ёлки? Кто раскрашивал закат в алый цвет, кучковал облака на небе и бил в землю кривыми молниями? В Деда Мороза Антон перестал верить, когда увидел объявление о найме аниматора для школы в газетах с советами и новостями, что выписывала мама. Папа обычно таскал их, чтобы решать сканворды, сверять ответы с предыдущими выпусками. Оле, бывало, перепадало что-то раскрасить. Могло бы статься, что Лёша запоминал свои бесконечные анекдоты с таких же тематических разделов... Чудо детства разбилось внезапно, глупо, но беспощадно. Интересно, верил ли Лёша в новогоднее чудо когда-то? Впрочем, с чего бы ему?.. А вот его сестра могла бы... Всё. Хватит. Довольно вовремя Антон вынырнул из мыслей, чтобы заметить участок на конце улицы. Валерий Максимович что-то написал ему в СМС, но Антон прочитал на автомате, отправляя какой-то общий пространственный ответ. Краем глаза он отметил и машину с присматривающими за ними полицейскими, что ненавязчиво следовали по пути. Антон был бы не прочь взять у них парочку уроков по незаметному перемещению. Следователь, вывалившийся из здания с пошарпанной штукатуркой, подошёл к автомобилю со стороны Антона и постучал в окно, помахав в приветствии. Антон изобразил что-то наподобие улыбки душевнобольного. Валерий Максимович, не удивившись, закатил глаза и ушёл восвояси, к собственной служебной тачке. Наверняка о чём-то ещё спросив «своих приставленных людей». Далее вести за собой будет следователь, Роме остаётся только не потерять его из виду, что даже в теории звучит смешно. Но полицейскому, конечно, надо было нудеть об этом всё утро, чтобы Антон испытывал свою волю и заблокировать мужчину. Музыка всё ещё кажется самым безопасным вариантом для этих часов. Если и он, и Рома будет молчать, разумеется. Что ж, Антон следует этому негласному правилу исправно. Рома... тоже. Петь — не равно говорить, да?.. Чёрт бы побрал... – «Улетай на крыльях ветра ты в край родной, родная песня наша...» Кожа на подушечках пальцев зудит от намерения переключить это издевательство. Чтобы Рома перестал неведомым образом попадать в направление его мыслей, будто назло подкидывая дров, дразня разожжённым огнивом прямо перед носом. Чтобы Рома перестал ласкать его изнеженный слух своим невероятным голосом, пресытиться которым Антон не сможет никогда. – «Туда, где мы тебя свободно пели... где было так привольно нам с тобою» Антон не знал, завидовал ли памяти Ромы. Но одно мог сказать точно: он бы хотел помнить их. Хотел бы знать, какие тропинки его любимого, родного, необъятного леса были ими истоптаны. Хотел бы знать, показал ли он Роме маленький ручей под ивой, где вода в особо жаркие дни казалась изумрудной. Такой же, как цвет глаз Ромы. Каков цвет глаз Ромы был бы... на летнем солнце? Показал ли он Роме кусты сирени, растущие недалеко от лодки, брошенной в чистом поле. Там же, где неподалёку бродила его любимая Филька, которой, конечно, давно уж нет в живых. Слышал ли Рома её мычание ранними утрами? Показал ли он Роме место, где собираются молодые бабочки, красуясь своими распустившимися крылышками, порхая с ромашки на ромашку? Гадали ли они друг на друга, загадочно поглядывая и втайне отщипывая лишний лепесток, чтобы получить заветный ответ? Знал ли Рома дорогу к старой церкви, полуразрушенной, из красного кирпича, с некогда мощными решётками и символическим значением? Знал ли Рома об озере, где выгуливали гусей, этих шипящих недотрог с красивыми шеями? Знал ли Рома о речке с бурным течением, где рыбы порою бьются о ноги, где вода в начале лета такая холодная, что кажется снегом? Знал ли Рома о причале, с которого можно мочить ноги и запускать камни, где мелко-мелко, и можно лежать на спине, не страшась захлебнуться? Знал ли Рома, что в библиотеке есть стопка городских журналов со странными, но захватывающими статьями о чём-то «молодёжном», дурацком, но оттого не менее притягательным, чтобы забрать домой без подписи на пару дней, уговорив библиотекаршу? Знал ли Рома его коллекцию советских фильмов? Знал ли о целой стопке энциклопедий, с бережно сохранёнными, хотя и исчерченными заметками страницами? Знал ли о жёрдочке в курятнике, которую когда-то Антон под строгим надзором папы сделал сам? Знал ли о сеновале, где запросто оступиться и свалиться, чтобы запомнить этот ужас на всю жизнь? Знал ли, как солнце печёт голову на сенокосе, как вилы выскальзывают из рук, и свободный, лёгкий ветерок пробирается под одежду, остужая, спасая от зноя? Знал ли, как гремит трактор, как перекатывается телега, как у его отца шумит радио, едва ли не перекрывая шум этой махины? Знал ли, как пахнет в гараже? Мазутом, опилками, раскиданными по всему угору, соляркой, в которой измазаны пальцы, стружкой, бензином, пропитавшим, кажется, и стены, и пол, и кожу, и волосы. Знал ли, что ласточки частенько вьют под балками свои гнёзда, поют свои песни и кружат над домом, приносят удачу? Знал ли, как пыль танцует в заброшенном кинотеатре, некогда живом, хранящем старые истории в сломанных пластинках, книгах и альбомах, навсегда забытых в подсобке? Знал ли, как скрипят качели во дворе сельской школы, что почти всегда заняты мелюзгой? Знал ли, что сетка футбольных ворот, единственных и востребованных, порвана в двух местах, но менять её никто не будет, потому что по большей части в этом нет никакого толку? Знал ли, что старый телефонный автомат до сих пор подаёт признаки жизни и из него даже можно выбить мелочь? Знал ли, как качаются ветки зимой, когда на них садятся пухлые красногрудые снегири? Знал ли вкус хвои, когда её сок течёт по языку? Знал ли, как пахнет черёмуха ранним летом, как распускаются её аккуратные кисти? Знал ли, что Антон боится кататься на лошадях, пускай и восхищается их красотой? Знал ли, что Антон хранит карточки от монополии? Знал ли, что... О, об Антоне Рома мог бы знать всё. Знать, как по методичке, выученной не за одну бессонную ночь, а по интуиции и жадному поглощению. Но узнать его родной дом нельзя и за всю жизнь, а уж за тот год... решительно невыполнимо. В эту самую секунду Антон вдруг очень ясно осознал: он хотел бы быть тем, кто покажет всё это. Он — который больше всех хотел уехать из «дыры», отдал бы все богатства мира, чтобы вернуться туда. Не как гость. Не как пленник. Не как чужак. Не как чумной. Не как призрак. Как сын своей земли. Как тот, кто, мечтая объездить мир, не забудет корней. Корней, которые, быть может, остаются тем якорем, что не даёт потерять связь с прошлым. Не с Антоном. Не с родителями. Не с друзьями... с чем-то неуловимым, но безумно важным. Домом. Настоящим. – «Хор невольниц», — хмыкнул Антон как в каком-то сне, не осознавая даже, что говорит это вслух, пока не словил пристальный взгляд Ромы в зеркале. – Точнее и не скажешь. На эти минуты ностальгических, горько-сладких размышлений, отдающихся тяжёлой, ноющей тоской в груди Антон позабыл и про то, куда они направляются, и про то, что произошло утром, и про то... что должен был держать на лиц каменное выражение, чтобы спрятать всю боль. Ту боль, которая сегодня ещё выльется за края. – Слышал, как поют соловьи на заре? Рома ответил ему не сразу. Наверно, обескураженный. Тем, что Антон подал голос. Тем, как это прозвучало. – Может, и слышал, моя леди. А может, и нет. Я мало различаю птичьи голоса. – Правда? — Антон не поворачивал головы, но голос, не под стать ему, стал мягче, тише. – Прямо-таки в пять утра слушал? – Одна ботва: чирикают наперебой с утра пораньше. Хотя, конечно, дед будит круче. – Не спорю, — про деда Карпа не знать было невозможно. Антон мог бы признаться себе в том, что сошёл с ума, раз скучал даже по вечному ворчанию этого брюзгливого и нелюдимого старика. – Но про «чириканье» - это ты не прав. Трели соловья ни с чем не спутаешь. Сложные, мелодичные, разлетаются далеко... Красиво поют. «Как ты», — повисло на губах, так и не решившее слететь. Знал бы Антон, что опустится до подобных лиричных сравнений, когда рисовал наброски этих изящных птиц с длинным хвостиком во время вылазок с папой на рыбалку... не поверил бы никогда. Впрочем, кто бы знал, как его любовь к птицам пошатнётся психикой после пережитого... Несправедливо. Ни вороны, ни грачи... ни уникальные песни соловьёв не должны ассоциироваться с этим ублюдком. – Не любитель ранних подъёмов, — усмехнулся Рома, тоже заметно нежнее. – Но я бы с удовольствием послушал. – Соловьи поют и ночью. Можно было бы... — Антон проглотил остаток предложения, осознав, что морозит. Неуместно, глупо... Но адское смущение не успело накрыть его как следует, потому что Рома легко кивнул: – Можно. Остаток пути прошёл под непринуждённое, расслабленное пение Ромы, и Антон пользовался им как метрономом, чтобы его собственное дыхание стало размеренным. Чтобы спустя годы потерянной памяти встретиться лицом к лицу с давним другом... ещё, как видно, попавшим в места не столь отдалённые до его поимки в лесу. Лёша не раз и не два заверял его в том, что защитит. Придёт на помощь. Антон не думал, что это понадобится. Но даже тогда... ему было ясно, что дело не в нём. Дело в сестре, в серёжке, что служит напоминанием, в татуировках, скрывающих побои и избитые костяшки. Лёше не стоило разбрасываться такими словами. Лёша мог бы заступиться за него перед отцом, если б Антон попросил. Мог бы купить алкоголя или сигарет, если бы Антон попросил. Лёша мог бы навалять однокласснику, задирающего его в школе, если б Антон попросил. Лёша мог бы забрать его с дискотеки, пьяного и еле ворочающего языком, довести до дома, выходить с похмелья, если б Антон попросил. В тот злополучный вечер Лёши не было рядом, чтобы Антон его о чём-то попросил. Никого не было рядом, чтобы просить. А просить пощады, как Антон быстро выяснил, было бессмысленно. Даже чревато. По спине спустилась холодная змея. Скрутилась воротом на шее, всё же сбила выдох, что должен был настроить на нужный лад. Всё это будет без толку, если... – Ты пойдёшь со мной? Сетка забора за окном нагоняла только серого глухого уныния. Рома щёлкнул ключом, отстегнул ремень, наклонился, чтобы взять его за руку. Его спокойное дыхание пахло ментолом, когда он гарантировал: – Всегда. Не спрашивай. Губы скучали без необходимого поцелуя, но это подождёт до лучших времён. Как минимум до тех, когда они поговорят. Снежинки целовали волосы ничуть не хуже. Антон закутался в пальто плотнее, дожидаясь, пока Рома накинет куртку и закроет машину. Валерию Максимовичу, проковылявшему к нему утиной походкой, тоже, судя по всему, было прохладно. Прогноз погоды не стоило недооценивать. Процедура заняла меньше времени, чем Антон смел предполагать. Когда надо, бюрократии легко подвинуться для «своих», тем более в интересах следствия. Он не высказал удивления, и ни единый мускул на его лице не дрогнул, когда их привели, что называется, «в комнату для свиданий». Не те посредственные разговоры по телефону через стекло, когда встречу и встречей-то назвать язык не поворачивается... а полноценный светский разговор намечался. Двигался следователь уверенно, как у себя дома. Видимо, гость не редкий в местной фауне. Указал, где Антону и Роме можно сесть в ожидании. Ожидании, ожидании, ожидании, которое Антону уже осточертело. Быть готовым к этому он всё равно не сумел бы. Считалось ли чем-то диким - узнавать людей по походке? По тому почерку шагов, интенсивности, скорости, твёрдости и резкости? Стуке знакомой обуви, если она была. Антон узнал по шагам вошедшего ещё до того, как поднял глаза. Глаза выхватывали картину по частям: сложенные за спиной руки, обёрнутые в наручники, рабочая одежда на длинном силуэте, выглядывающие острые ключицы, страшно торчащий от худобы кадык, тонкая линия губ, скулы, плавный изгиб бровей, придающий лицу обманчиво покладистое выражение, бусинка на бледной мочке, волосы ёршиком и... Прищуренные карие глаза. Опасные, тёмные, бездонные. С хищной усмешкой, спрятанной в зрачках. Рот не опоздал за общим настроением, растянувшись в широченной сверх всякой меры улыбке. Заострять внимание на синяках под глазами, посеревшей коже, грязи под ногтями, шлейфе сигаретного дыма... не имело резона. Антон не за этим сюда пришёл. Всё это Антон уже когда-то видел. На том же человеке в тех же обстоятельствах. Конвоир поздоровался со следователем, отстегнул запястья заключённого. Размяв их явно больше для виду, Лёша оглядел собравшийся альянс, неспешно прошёл к последнему свободному стулу и приземлился на него, хрустя шеей. Сложил ногу на ногу, опёрся о спинку. И завёл: – Добро пожаловать, гости дорогие! Вы извините, пол покрашен, сами ходим по гвоздям. – Здравствуй, Немков, — в тоне Валерия Максимовича было полно радости. – Здравствуем, товарищ следователь, и вам желаем того же. Не представишь меня этим молодым господам? Я таких сроду не видал. – Полно тебе привирать, — Валерий Максимович махнул рукой в сторону Ромы. Присутствием которого мужчина тоже ни разу не возмутился, словно с самого начала признав его обязательное наличие в вылазке. Лёша ничуть не смутился, поправляясь: – Ах, ну точно! Роман Григорьевич, какими судьбами? Уж в неволю потянуло к людям добрым? Ни по одной черте Лёши невозможно было понять его настроения, его отношения к происходящему, к пришедшим, к ситуации в целом... Запертая, спрятанная стена, покрашенная едкой краской насмешки. – До того ещё дойдём, — перехватил следователь. – Скажи-ка мне сперва, что ты об этом молодом человеке думаешь? — указывая на Антона. Антон очень хотел бы в эти секунды испепелить мужчину на месте. Мало того, что следователь так по существу и не объяснил, что именно они будут обсуждать и какова конечная цель визита, так ещё и выписывает сейчас эти странные провокации... Взгляд Лёши остановился на нём. Лёша присвистнул, протянул: – О, забери меня гром... — могло бы статься, что макияж с утра всё же не помешал бы... да возиться с ожогами времени не было. – Не брежу ли я часом? Сердце Антона пропустило удар. Цепкие, колючие, глаза Лёши буквально сканировали его лицо на неясный предмет. Задерживались на стежках шрамов, жжённой коже. – Пощипанная пташка. Любопытно. У твоих родителей есть живые дети? Прежде, чем Антон успел собрать в голове хоть одну связную мысль, осознать, насколько эти пули попали в те места, о которых Лёша не подозревал, Рома, умудряясь держать голос ровным, процедил: – Язык прикуси, Немец. – О-о, дело-то житейское, — он ещё и подмигнул, боже. – Зазноба обидчивая, так бы сразу и сказал. А язык у меня ловкий, Гитарист, могу бантики завязывать. Ты уж не серчай... – Бога ради, замолчи, — перебил Валерий Максимович. – Что задали, на то и отвечай. – Да что ж я скажу, барин? Что я, сутенёр, что ли, мальчиков оценивать? Это ты у пахана- – Немков! Для острастки следователь аж прихлопнул по столу. Для «приличия», — даже думать в таком ключе о Лёше было смешно, — Лёша провёл по рту пальцем на манер застёжки. – Имей совесть, Немков. И уважение к тому, с кем разговариваешь, — Валерий Максимович сделал короткий вдох, представляя: – Арсений Циммерманн. Я веду его дело, и мы бы хотели просить тебя об одной услуге. – Любой каприз за ваши деньги, — зубоскалил Лёша. – Чем же ваш скромный слуга мальчишке может быть полезен? – Мальчишка, — заговорил, наконец, Антон, преодолев барьер первичного шока. – Мне двадцать три. – А мне почти тридцать, краля. Ц-ц, и как же так личико своё чудесное к годам юным попортил? – Об этом и потолкуем, — следователь достал из портфеля какие-то бумаги, повидавшие жизнь, если судить по их общему потрёпанному виду, облизнул карандаш. – Чай, заметил, что работа грязная? – А то, товарищ милиционер. Кто-то из пряников, из шпаны? С барыгами, если что, связь не на мази, но коли сильно попросить... – Научишься ты отвечать по делу или нет? — закатил глаза следователь. – Не про то думаешь. Старые это дела. Я бы сказал, исторические. Почерк не узнаёшь? Лёша чуть наклонил голову. – Да вы с дубу, что ль, рухнули? Откуда ж мне знать? — от нечего делать, видать, Лёша всё же присмотрелся к лицу Антона ещё раз, и Антон поборол в себе порыв оскалиться. – Ножи охотничьи, похоже, поработали... Обжечься так и кипятком можно, таких баек я знаю, о-о... – Немков. – Следок за мной, неужто? Солнцеликий вы мой, да разве ж я всех товарищей по кунсткамере знать должен? Знаете ФИО, так хоть подскажите. Или кликуху, пахан мой великий всех по родинкам в области знает, он вам мигом сыщет. – Имя Альберт Карлович Миллер тебе о чём-нибудь говорит? Крен головы Лёши стал ещё круче. Брови сошлись на переносице. Зрачки, слава богу, сменили дислокацию, перейдя на Рому. – Да кабыть заместо батюшки у Гитариста значился. Если мы о вас беседу ведём. Смею предположить. И сынишка у него больно прыткий, уж и складно говорить горазд, а глазёнки-то какие, только в плейбой и... – Помнишь наше с тобой дело, Немков? – Как же ж забыть. А мы сегодня, я извиняюсь, в шарады играем? Вопросы ваши, барин, мне голову кружат. – То тебе путно будет, — хмыкнул Валерий Максимович. И с его лица тут же сошла всякая улыбка, когда он добавил: – Арсений пережил нападение в гараже той же личности, что и зимой двенадцатого пережил твой некий друг. С маской. Смеем, как ты выразился, предполагать, что и с сестрой твоей складывается. Вот. Вот теперь в глазах Лёши что-то изменилось. Не то чтобы он появилось что-то из темноты, нет. Оно осталось там, но в полной мере проявило себя. Уголки губ Лёши изогнулись страшно, уже совсем не приветливо. – Сколько громких слов вы бросили, товарищ следователь. Ай-яй, моё сердечко колотится без устали. «Оставь надежду всяк сюда входящий», — так, по-моему, Данте сказывал. Столько лет прошло, уже и не сосчитаешь. Я своё отверил. Не надо ковырять могилы, барин. – У покойников зубы не болят, — парировал Валерий Максимович, и Антон услышал в его голосе что-то новенькое. Холодный, безжалостный крючок, который и делал из него ловца маньяков. – Не надо прибедняться, Алексей. Речь о твоём отце, не о ком-то ещё. Мне всего-то нужно, чтобы ты припомнил. Человек, которого ты видел в гараже тогда. Он был? В бреду не померещилось? – Вы просите, но вы просите без уважения. – Довыделываешься, Немков. Не боишься, что за речи твои крамольные тебя не такие, как я, терпеливые, прихлопнут ненароком? – Это я боюсь? Я боюсь только одного: как бы не простудиться на ваших похоронах. А я до них доживу, даю слово пионера, всем примера. – Немков!.. – До похорон друга уже дожил. Антон слышал себя словно со стороны. Всё, что он слышал, оседало в груди пеплом. Остывшим, но вспыхнувшим от случайной искры. Впрочем, случайной ли? Лёша славился своими провокациями. Ему бы пошла роль матадора; там бы и красная тряпка была без надобности. – Чего-чего? – Один вопрос: был ли кто-то ещё в гараже в день убийства твоей сестры? – Много птички начирикали, я погляжу. Судебные тайны, они так и разносятся лаем по ветру. Тебя не касается, дорогой, что и когда было. – Представь себе, касается. Непосредственно, — Антон продемонстрировал, провёл пальцем по линии ожога, которую Лёша и сам уже оглядел со всех ракурсов. – Коснулось и паяльником, и ножом, и топором. Жаль, не серпом. Словился бы побыстрее, ха? – Мои соболезнования. Буду в церкви старенькой златоглавой, за муки твои свечку поставлю. Как бы не сгорели они, богохульные, от рук моих заляпанных. Залью ненароком. – За друга помолись. В январе у Антона именины, как раз повод. Он был бы рад услышать, как ты помогаешь расследовать дело, связанное с ним. Антон почувствовал заполнившую воздух ярость до того, как вокруг Лёши дрогнула хоть одна молекула. Секунда, вторая - тело Лёши выстрелило, оказалось рядом. Дикий, сумасшедший взгляд. Пропитанный не просто яростью: ненавистью. Такой привычной Антону, что совсем не удивительной. Пальцы в наколках вцепились в горло. – Ебёна мать... Немков, опусти руки, немедленно! Щелчок затвора, задушенный выдох Ромы. Валерий Максимович, кажется, звал кого-то. Всё внимание Антона сосредоточилось на ином. – Знаешь ли ты, мальчик, за что я сижу? Захочу — ты с моим милым братом свидишься. Привет ему от меня передашь, — Лёша хихикнул, всматриваясь в его глаза. – Скажешь, чтоб он перестал мне во снах являться. Я и так не забуду. Покойники мне песни поют, руки ко мне тянут. Но я покуда не могу. Мне ещё нужно найти. Найти и шкуру живьём снять. Понимаешь? – Понимаю, — с трудом, хрипя, ловя кислород. – Чтобы найти... нужно знать. Есть ли связь... Ты видел?.. Видел?.. – Видел. Добрый дядя милиционер мне не поверил прежде, не поверит и сейчас. Кто ж поверит ребёнку? А? Сыну, отца зарубившего? Отца, механика, алкаша, бездаря и тварь дрожащую? Не сам он к этому приполз. Сова... Откуда он это взял... – Театр... У Альберта... были... – Заяц, кролик, представляешь? Капканы, гвозди... Добротная постановка, декорации достоверные, — взгляд Лёши упал вдруг на его руки. Одну свою он отпустил, позволив Антону вдохнуть глубже. Почему-то сейчас Антону не было страшно. В своём безумии Лёша был так похож на Лизу... А бояться Лизу он разучился задолго до этого дня. Лёша поднял его руку за запястье, повертел. Изумился: – И у тебя гвозди. Насквозь прошли. Иисуса он из вас сделать, что ли, хотел? Почему не замажешь? – Что... не замажу? – Шрамы. Чернила не стирают, но дают новый смысл. Вот эти, — палец Лёши постучал по повязке, – ... эти живут в голове. Не видишь — не ведаешь. Уши зажимаешь, а всё равно слышишь. Я постоянно слышу. Вот ты. Говоришь, а я его слышу. Был у Альберта вкус, да? И у спутника твоего тоже. – Хозяина. – Хозяина... Да, они так и говорили. Если ему сестра моя сдалась, почему за мной не пришёл? Почему его? Почему Тихоновского сынка? Я бы хотел у него спросить. Хотел бы в глаза ему посмотреть. Театр... Батя в школьный театр захаживал. Ума не приложу, на кой чёрт. Ни рожи, ни кожи, ни голоса. Зато дул из флейты только в путь. Всё продул со своей алкашни... Ксюшка... когда-то мечтала на ней играть... – Флейты? Вес пропал. Кашель схватил тут же, склоняя к полу. Лёшу прижали к тому же полу, схватили за затылок, скрутили руки. Говорили-говорили-говорили, создавая плотный шум. Не велика беда. Антон подозревал, что легко отделался. – Арс! Ты как?! — Рома, конечно, подошёл тут же, опустился на корточки, помог ему принять сидячее положение. Обхватил его руки, переплёл пальцы. Натерпелся, кажется, больше, чем сам Антон. – Нормально всё, — выговорил Антон сквозь спазмы. Даже если и так, это не мешало Антону наслаждаться теплом Ромы и его молчаливой защитой. – Я говорил, этого давно пора невменяемым признать, — проворчал один из конвоиров, тот, кто держал Лёшу, ограничивая любое движение. – Узнал, Максимыч, че хотел? Валерий Максимович перевёл взгляд на Антона. Антон кивнул, цедя: – Видел. Только вы почему-то не приняли к сведению. – Я бы и сейчас на слово не верил, но работать будем с тем, что есть, — в глазах следователя мерцало предупреждение. – Кто его знает, может, он вспомнил ещё кого... Может, их штук пять, масочников этих. – Лиза сказал, их двое, — отрезал Антон. – Хозяин и ученик, убивший свою дочь. – Ладно. Убедиться не помешало. – И для этого был весь цирк? — вступился Рома, звуча не очень хорошо. – Вы в своём уме вообще?! — было не вполне ясно, к кому именно обращался Рома, но каждый мог бы принять это на свой счёт и не промахнулся бы. – У меня тот же вопрос. Раздавшийся у входа голос был новым, но не незнакомым. Сказать по правде, тембры у бандитов и не должны были поменяться. Что-то прилипло к ним уже намертво. – Этого кто пустил? – Да с работы его вёл, решил глянуть, что у вас тут. Петя стоял со сцепленными руками, но это нисколько не уменьшало той неуловимой ауры, что всегда его сопровождала. Колючие глаза, сжатые губы, прямая спина, напряжённая линия плеч. Тело всегда будто готово к прыжку, несмотря на оковы. – Гитарист? — бровь Пети приподнялась. – Не растолкуешь, зачем пожаловал? Ещё и с легавыми, как я погляжу. – Длинный тебе поведает, если захочет. «Длинный», до этого не издававший ни звука, слабо то ли захихикал, то ли застонал в пол, пытаясь двинуть головой. Петя, недоумение которого Антон читал в каждой черте лица, опустился рядом, вынуждая своего конвоира выругаться сквозь зубы. – Ты никак сбрендил, наконец? А, Немец? Что за балаган устроил? – Напал на посетителя. – Внатуре? – Так, всё, некогда с вами возиться, — один из смотрителей повёл шеей, устало махнул на Лёшу. – Этого — в изолятор. Ковалев, завтра с ним поговоришь. Смену отработал уже? – Так точно, светлейший, — ухмылка Пети так и сквозила тем едким дымом, что забивается в лёгкие. Антон привык к тому, что Петя вообще не разменивается на подобные шутки, но, что ж, перемены неизбежны. Валерий Максимович ненавязчиво, но довольно красноречиво кивнул на выход. Отгораживая рукой так показательно, будто Петя тоже мог на них кинуться. Зная свою удачу, Антон бы не удивился. Рома — шёл сбоку, взяв его под локоть, так бережно, опять же, будто Антон непременно споткнётся на каждом встречном пороге, сшибая их нахуй. – Эх, яблочко да с голубикою... Подходи, буржуй, глазик выколю! — донеслось за спинами, задорно и весело, с пробирающим до холодного пота истерическим смехом Лёши. – Глазик выколю — другой останется. Чтоб видал, говно, кому кланяться!.. Притворство или нет — до озноба взяло. Как и оскал Лёши, которого немилосердно поволокли куда-то вглубь серого коридора. Петя, что был выведен следом, проводил его пространственным взглядом, покачал головой, цокнул сам себе. Шепнул что-то конвоиру. Крикнул: – Эй, Гитарист! Скажи, коли уж зашёл... Как там малой? Антон мог поклясться, что губы Ромы дрогнули в улыбке, которую он мгновенно спрятал. Но ответил: – А что он? В садик ходит, в магазин захаживает. Сладости клянчит. Всё чин по чину, как всегда. – Пепел давеча сказывал, что концерт какой-то у них был... Ну, на новогодние. Танцы, сценки... Ты это... – Не ходил, извиняй, — к изумлению Антона, Рома и вправду звучал виновато. — Потом Ева зайдёт, фотки-то уж, наверно, покажет. – И то верно. Да когда придут, пёс их знает. Девчонке беременной нечего тут шляться. – С открыткой мелочь придёт, не переживай. Уважит тебя. Только во снах при температуре выше тридцати семи Антону могло бы привидеться, что Петя спустит на тормозах такую неприкрытую, хоть и безобидную насмешку. Кому-то, кроме него, разве что. Что в глазах его будет теплиться что-то мягкое, уязвимое, которое не скроешь, как ни старайся. Что Петя способен кивнуть на прощание кому-то вроде Ромы, а на Антона, стоящего чуть левее, не обратить и капли внимания. Это задело не гордость, не страх, не вину уже даже. Что-то детское, нетленное. Надо же, Рома знавал даже его друзей-бандитов. Помотанных отсидкой, жизнью в этих неприветливых стенах. Изменившихся. Так же сильно, как все остальные. Есть ли теперь у Антона право — напоминать им о запрятанной части? Той, что они, очевидно, зарыли глубоко. За ненадобностью. За желанием избавиться от боли. Антон и сам так сделал. Кто такой Арсений в их карте мира? Никто. С чего бы нарушать этот порядок? Зачем? Только что из эгоистичного порыва... увидеть в этих глазах то, что было сохранено там только для Антона Петрова. – Немец тебя не ранил? Рома спросил это, устраиваясь на водительское сиденье. Антон не помнил, как очутился в машине. Не помнил, как они попрощались со следователем. Как вышли за ворота, как подписали какие-то бумажки... – Его переведут в стационар? Пальцы Ромы замерли на руле. – Не знаю, моя леди. После того, что он сделал... Антон врагу бы не пожелал оказаться в психиатрическом отделении. Несмотря на Карельского, выходившего его, безнадёжного и буйного. Это место... может вылечить ровно с той же вероятностью, с какой добьёт. «Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы» Сын Карельского иногда приходил к нему в палату. Читал свои глупые стихи, которые, Антон предполагал, могли бы читать в школе родители. Что-то про силу духа, волю к свершениям, к победе... Через смерть, через лишения. Ради всеобщего блага. Пролей одну кровь, чтобы не пролилась другая. За кого пролилась — его? «Чтобы в этом крохотном Теле — навсегда Пела наша молодость, Как весной вода» Молодость... У кого из них она прошла с песней? Не похоронной, не печальной? Закономерно ли — пробиваться сквозь тьму, чтобы выйти к солнцу? Сколько из них... предпочли бы остаться в ней, если б знали... что дорога никогда не будет простой? Что дороги этой... не дано вовсе. Что она может оборваться в любой момент, найдя тупик? Рома копошится у подъезда, ища ключи от домофона. Антон смотрит на кормушку, висящую на хиленькой берёзке во дворе. Там кучкуются синички. Яркие, маленькие. На их макушки приземляются снежинки; они забавно встряхивают крыльями. Антон может не бояться ступать назад, потому что чувствует, как Рома встаёт позади, придерживая. Следит за его взглядом, посмеивается. Ничего не спрашивает, не торопит. Ждёт. Если Антон когда-то пришёл в свой тупик, у него всё это время был тот, кто только искал случая повести его за собой. Даже для того, чтобы слушать вместе чириканье птиц. Быть может, это — достойная причина, чтобы отговорить его без слов. И пускай тени всю жизнь нашёптывают ему обратное. Если он свалится в штопор, Рома будет тем, кто сможет его вывести. Снова.