на двоих одна душа

– Перестань выть, а то я тебя стукну чем-нибудь тяжёлым, – девушка подпирает голову рукой и пихает чуть парня сидящего напротив, всем своим видом показывающего, что он сейчас прям тут испустит дух. Тот тихо ругается, поднимает большие зелёные глаза с такими же большими мешками под ними. Хмурится и выдыхает, опуская голову на шаткую столешницу с отчётливым стуком. Куки кажется, что звук был настолько глухой, что в сотый раз доказывает – в голове у Сиканоина пусто. Действия, которые он вытворяет, тому подтверждение. – Да как тут не выть? У меня точно началась черная полоса в жизни! Чтобы привлечь хоть каплю удачи что мне нужно сделать, м? Обратиться к гадающей тёте в переходе, которую мы видели на днях? Она просто обдерет последние гроши! Есть вариант ещё конечно танцы с бубном в дождь, кидание игральных костей и игра в бутылочку с вариантами дальнейшей жизни. Куки на это лишь закатывает глаза и убирает меню подальше, придумывая в голове хоть какой-то ответ на весь тот бред, связанный с таким усилием, что даже можно похлопать. Ее нервные клетки уже слегка барахлят спустя пару минут уговоров. Заказ был кое-как сделан на троих, так как заставить Хэйдзо оказалось слишком проблематично с его уже стандартными отмазками (которым никто а здравом уме уже не верит, обладая хоть каплей здравомыслия и логики) «Честное пионерское я уже поел». «Да вот тебе крест». «Я вообще не голоден». Может быть и можно скрыть большую часть худощавой фигуры под слоями одежды на три размера больше. Часть из которой он стащил у Итто под предлогом, что чуть позже вернёт. Не вернул, а Итто вообще забыл про существование этой одежды в своем гардеробе. Но скрыть впалые щеки, нездоровый цвет лица и мутный взгляд – совершенно невозможно. Особенно от девушки, у которой глаз наметан на того рода придурков. За версту почует, что пиздежом воняет. – То, что тот парниша оказался мутным гнидой, мы уже поняли, – Хэйдзо лениво перевел взгляд с Куки, с которой были только что молчаливые перепалки одними лишь глазами, на Аратаки, который в свою очередь что-то слишком увлеченно печатал в своем телефоне. Сиканоин внимательно наблюдал за ними, почти сверля взглядом, пока тот не начал промахиваться по всем клавишам подряд, делая пять ошибок в слове из шести букв, чаще нажимая на «стереть», чем на нужную кнопку. Итто сдался и положил телефон на стол к остальным двум, которые и пальцем не трогали с целью провести культурно время. Хэйдзо победно улыбнулся.– Но я не понял почему? – Он с ним не засосался. – Что?! Нет! – Хэйдзо почти подскакивает на стуле, который и так держался на силе Святого Духа, а ещё на соплях. После таких клиентов, как сам Хэйдзо, которые на месте то усидеть не могут, им лишь бы покачаться, повертеться, почти попрыгать на этом стуле, который повидал две войны и пять концов света, – нужно заказывать новые, но кто выделит бюджет? Правильно, никто. Бери в зубы деревяшку, во вторую пилу и едешь самостоятельно без надбавки к основной зарплате, которой и так, что кот наплакал. Сейчас это последняя проблема, интересующая Сиканоина, мгновенно краснеющего и быстро садящегося обратно под осуждающие взгляды остальных посетителей кафе, которые пришли отдохнуть, а не слышать сплетни от каких-то студентов. – Ничего подобного. Он просто.. просто мне не понравился! Стремный чел, как и его хахаль, ебырь или ещё кто. Мне опять же неинтересно. – Ты ревнуешь? – Куки отпивает воду из стакана, но потом вглядывается в разводы на нем, кривится и отправляет подальше от себя, чтобы не видеть хуевой работы персонала и чтобы случайно вновь не захотеть попить именно с него. Вот у этих двоих чистые – супер. – Боже упаси, никогда в жизни, ни за что, ни за какие коврижки, – Хэйдзо отчаянно мотает головой и складывает руки на груди, стараясь сделать как можно более уверенный и отстраненный вид, чтобы убрать с себя до боли цепкий взгляд, который и душу из него вытянет при должном желании. – Я серьезно. Не смотри на меня, как на кота, только что нассавшего тебе в кроссовки. – Ты серьезно пиздишь, – Куки кивает официанту, который приносит им наконец поднос с едой, а потом вновь переводит фиолетовые глаза на Сиканоина, который смотрит на свою тарелку взглядом полным отвращения и боли, будто непонятно что там увидел. Может пересмотрел своих ужастиков и теперь щупальца мерещатся всегда где только можно и нельзя тоже. Может просто всеми оставшимися силами старается игнорировать ее слова. Она не позволит. Девушка берёт вилку, крутя ее в руках и резко втыкая в деревянную поверхность рядом с рукой Итто, который мгновенно вздрагивает и почти подпрыгивает, утягивая шаткую конструкцию с собой, цепляясь за стол и выводя тем самым Хэйдзо из транса. – Скажи ему, он меня не слышит. Итто переводит на нее взгляд и аккуратно убирает вилку вместе с девичьей тонкой ладонью, чтобы точно избежать лишних жертв и лишних сквозных дыр как у себя, так и у лучшего друга, который только сидит с глазами по пять рублей. – Что мне ему сказать? Вы вполне неплохо играете в гляделки. – Скажи, что он придурок, который не видит ничего дальше своего носа, а ещё то, что он получит в нос, если не перестанет со мной препираться, – хмыкает и разламывает чизкейк со второго раза. То ли впервые раз просто вилкой промазала и проехалась по тарелке зубцами, то ли просто он оказался вилке не по зубам. Хэйдзо кривится при виде сухого месива, который принесли его подруге, что даже наверное и острый нож не возьмёт, а просто затупится на середине. Девушка это тоже понимает и мгновенно убирает вилку, открываясь на стул и складывая руки на груди. Вот тебе и кафешка. Со стипендией сюда точно не придёт праздновать. Только если на следующий день счастливо лежать с отравлением неделю. – Не перетруждайся, я все слышал своими ушами. У нее просто со зрением все плохо и она забыла, что я перед ней сижу, – улыбается криво и играет пальцами в подобие приветствия. Девушка улыбается также и повторяет его движения точь-в-точь, но прибавляет к этому удар носком по коленке, заставляя подпрыгнуть от неожиданности. – Рефлекс на твою улыбочку. Но вот вообще, если быть максимально серьезной, то ты собираешься просто сидеть на заднице своей тощей? Я знаю, что ты тоже строишь там себе, что «мне похуй, я панк – мне никто не нужен, заведу себе тридцать котов», но тебе вообще не все равно. Вспоминая, как ты плакался вчера, ой, сегодня в три часа ночи в голосовые сообщения обо всех недугах, начиная с того, что у тебя кончились сигареты и заканчивая тем, что Кадзуха вроде, извини, в твоём потоке словесного поноса я уже подумала, что его зовут «мудак», тебя кинул. Будешь как мадам-острый-нос-Кудзе – ходить с недовольным ебалом и на всех каркать. Хотя ты уже к этому близок, – машинально кладет кусочек чизкейка в рот, но даже не моргает и спокойно его проглатывает, удивляясь, что вкус оказался хоть не магически восхитительным, но съедобным. Тыкает в сторону Хэйдзо вилкой, рисуя зубьями ему усы в воздухе и такая в правый глаз. – Задумайся. – Фу, только не она. Я пропущу первую половину твоего монолога, тронувшего мою грешную душу до самых фибров, прости. Но сравнение с этой сорокой меня образумело. Итто переводит взгляд с одного на другую, которая уже с аппетитом уплетает выбранный ею деликатес. Съесть бы в любом случае пришлось – заплатили же, а деньги не резиновые, незаконной печатью бабла они также не промышляют. Раскапывает в своей памяти все знакомые имена, которые он мог услышать в университете или вне его. – Мне кажется, она довольно классная, разве нет? – две пары глаз мгновенно поворачиваются к нему, забывая такое слово как «моргать». На секунду пересекаются зеленые глаза пересекаются с сиреневыми, а потом вновь на Аратаки, растерявшегося от такого напора, притом довольно неожиданного. – Что я не так сказал-то? Грозные девушки клёвые. – Я боюсь за твой вкус в женщинах. Она монстр во плоти, – Синобу кивает на слова непутёвого друга, тыкая вилкой в сторону салата, который тот заказал, чтобы случаем не забыл – кормить с ложечки она не собирается. Он скорее ей руку откусит по локоть. Тот только отмахивается от ее слов, избегая вилки и держась на достаточном расстоянии, чтобы его не приняли случайно за доску для дартса. – Не могу не согласиться. Единственное в чем она меня покорила на долю секунды – это как она прописала Хэйдзо подзатыльник увесистой такой книгой по праву. Я хотела даже похлопать стоя, но не получилось. – Потому что следующей получившей по лбу была ты, – быстро отдергивает руку с места, спасая ее от воткнувшейся в стол вилки. Сиканоин улыбается и показывает язык, отодвигаясь от стола. – Поэтому не советую. Ноль баллов из десяти, вообще в минус ушла. – Да я просто сказал, чё вы! Она выглядит как женщина, которая меня к алтарю бы смогла притащить на руках и нацепить свадебное платье ещё, – Куки давится куском чизкейка, который от накатившего смеха застрял в горле, заставляя собраться на срочное собрание маленьким слезинкам в уголках глаз. Смех Хэйдзо, больше напоминающий звук, когда очень усердно моют стекло, приковал несколько взглядов к их столику. Тот тип смеха, от которого только сильнее хочется смеяться, почти задыхаясь. Итто быстро постучал ладонью по спине девушки, что та после одного удара мгновенно отошла. От последующих «похлопываний» у нее и вовсе могли сломаться ребра, пробивая осколками заодно и лёгкие. Так, чисто за компанию. Поэтому она быстро хватает выпущенное оружие в виде вилки, направляя на Итто, пока он ещё раз не замахнулся. А потом заново пинает ногой умирающего уже Хэйдзо, которому, если не успокоится, срочно понадобится реанимация. – Итто, я тебя обожаю. Ты как скажешь, то настроение на весь день будет на высоте. Если б ты не был моим другом и был бы в моем вкусе, то я бы задумался, – хихикая, смахивает слезы с уголков глаз и убирает солёную пелену с глаз. Садится вновь ближе к столу, от которого уже успел ускакать в порыве чувств и эмоций, складывает руки в замок. – Он уже потерянный случай. Я, как единственный человек с мозгами за этим столом, предлагаю задуматься над тем, на что мы деньги потратили. Вы, союз юмористов, делайте что хотите, но я голодная. Только если что-то похабное, то не перед моим салатом, – подпирает голову рукой и обводит глазами двух парней, сидящих напротив. Тыкает в сторону каждого вилкой, а потом кладет кусок чизкейка себе в рот. Хэйдзо в который раз убеждается, что синдром «мамочки» – это врождённое и никак иначе. Но от страха перед вилкой, которая способна сделать четыре лишние сквозные дыры в теле, Итто все же соглашается с тем, чтобы перекусить. А может просто вспомнил золотое правило «вилкой в глаз или в жопу раз», хотя это больше ему самому подходит под настроение избежать нарастающей внутри тошноты, отступившей всего на пару минут. Он сглатывает и сжимает ладони в кулак под столом. Ощущение слабости уже раздражает. Как и раздражает вечная беспомощность, вечное ощущение на себе беспокоящихся за его здоровье как физическое, так и уже видимо ментальное здоровье взглядов. Ком в горле давит, сподвигая чуть отвернуть голову, чтобы откашляться в кулак, прогоняя вместе с этим желочную рвоту. Потому что блевать нечем – желудок уже сам себя проглатывает кусками судя по вечной боли в животе. Куки поднимает на него взгляд – он это нутром чувствует, всем телом целиком. Дрожь мелкой россыпью бежит по телу вверх, останавливаясь на затылке, заставляя волосы встать дыбом. Он не должен никого заставлять беспокоиться. Это его проблема. Не их. Поднимает глаза и улыбается друзьям, стараясь не показаться странным. Хотя они и так уже это знают, поэтому просто, чтобы не задумывались лишний раз о его недугах. Итто смотрит на Куки, молча спрашивая что-то одними глазами, та ли жмёт острыми плечами и открывает рот, чтобы что-то спросить вслух. Хэйдзо не хочет отвечать ни на один вопрос. Напрягается мгновенно и быстро закидывает в рот листья салата, жмурясь от кислого привкуса на языке и неприятного хруста на зубах, отдающего почему-то мурашками по всему телу и учащенным дыханием. Из-за внезапно навалившей на него волнами тошноты он даже проглотить не может. Сжимает вилку в руке до побеления костяшек, до выступивших вен, усеивающих бледную, почти прозрачную кожу. Куки мгновенно выпрямляется, тянет свободную руку, чтобы ослабить чужую хватку, успокоить простым прикосновением. Ему только хуже становится от этого. Перед глазами на секунду поплыло, будто вот-вот упадет в обморок. Игнорирует тошноту, проглатывает и давится мгновенно, закашливаясь и подскакивая со стула, почти роняя его на пол. В рот словно песка закинули, приказывая прожевать и проглотить. Какой же слабак. - Хэйдзо! – крик привлекает к себе слишком много лишнего внимания, но никак не его, потому что сейчас единственная цель – дойти до туалета и спрятаться, пока не отпустить чувство тошноты. Пелена перед глазами заслоняет обзор, отчего даже просто нащупать ручку двери, а потом уже включить кран, становится непосильной задачей. Холодная вода возвращает более-менее трезвость ума и помогает сфокусировать зрение сначала на какой-то мелочи в виде собственных пальцев, дозатора с жутко мерзотным и дешевым мылом и на плесени, которая паутинкой расползлась около крана и по раковине. Трет мокрыми руками лицо почти до красноты, бьёт ощутимо по щекам и рвано выдыхает. Ком в горле все еще стоит, не давая проглотить ни слюну, ни просто сделать нормальный вдох, а не закашляться на половине в приступе. Ему это уже надоело. Рукава кофты полностью промокли из-за спешки – неприятно. Взгляд мельком ищет вокруг сушилку, чтобы хоть как-то сгладить этот казус. Соприкосновения слишком горячего тела к влажной ткани не самое приятное, что можно почувствовать. Сушилка находится сразу, но если бы она работала было бы лучше, а так стоит в качестве декора. Несколько раз вынимает вилку из розетки, а потом вновь вставляет – дедовский способ, если что-то не работает. Не работает все равно, заставляет злиться. Но оборудованию поебать, даже предсмертных хрипов не издает. С самого начала своего существование будто и не работала ни черта. Цены невообразимо высокие, а ебанная сушилка не пашет. Да что сушилки – от запаха мыла тянет проблеваться не хуже чем от метода «два пальца в рот». Этот запах сильно режет нос и расчесывает ноющее от непрерывного кашля горло. Вытирает слюну с уголков губ мокрым рукавом – их уже не спасти все равно. Звук спускающейся воды выводит его из-под купола, в который он заполз, пока старался обстрагироваться от всех раздражителей. В голову настолько быстро пришла восхительная идея, что все омерзительные запахи, противная гудящая лампочка над головой и нервирующий текущий кран – отошли в сторону. Тут есть кто-то. У этого кто-то могут быть сигареты. Цепочка складывается в единое целое. Закурить – лучший способ побороть тошноту и как можно скорее вернуться к друзьям. Звук приближающихся шагов заставляет развернуться и открыть рот, чтобы попросить спасительную сигаретку. Мозг уже вырисовывает картину, как он втянет губящий его легкие никотин, снимающий сильные спазмы в горле и ноющую боль в животе, как почти заплачет от наступившего удовольствия, спасающего его. Живительная тяга ему просто необходима. Но он только застывает с открытым ртом, закрывая все возможности вдыхать воздух в принципе. Нет. Инстинкт самосохранения бьет тревогу, кричит делать ноги хоть куда-нибудь, спрятаться за друзей как последняя скулящая шавка, но ноги вросли в немытый уже какие сутки пол. Зрачки судорожно сужаются, мозг нервно обрабатывает информацию, подавая сигнал, что это все галлюцинации, что это все просто ему кажется и нужно поцарапать себя, вернуться в реальность или наоборот, - спрятаться от реальности. Парень перед ним задумчиво смотрит на него, слегка хмуря темные брови, будто увидел кого-то знакомого, но забытого давным-давно. Пальцы нервно дёргаются, царапая тупыми ногтями ладонь, пуская кровь. Галлюцинация не пропадает. Виски гудят только сильнее. Не вспоминай. Мы не знакомы. Никогда не были и не будем. Легкие просят кислорода, но Хэйдзо полностью перестал дышать. Бледнеет на глазах, пока тошнота набирает обороты и дает о себе знать. Другой реакции от своего организма он и не мог ожидать. Его ночной кошмар во плоти вырос перед ним в самое неожиданное время. Он никак не успел подготовиться к тому, что вот так просто столкнется с ним лицом к лицу, будет смотреть ему в глаза спустя два года, как он с его конченной компанией отцепились от него – перестали издеваться, перестали цепляться и просто унижать, сравнивая с землей все его существование. Но даже капли узнавания он не видит в карих глазах напротив, поэтому тот просто прячет ладони в карманы потертых штанов и вздыхает. Конечно, для него он был просто поиграться, поиздеваться со скуки, а потом благополучно забыть и жить своей жизнью. Долго и счастливо. Проблески каких-то обрывочных воспоминаний желают пробиться в только появившуюся брешь, трещину. У Хэйдзо от этого движения мурашки бегут стокилометровый марафон вдоль всего тела, кусая по пути, оставляя необъяснимо сильную дрожь, сковывающую все тело. Ранее обрывки воспоминаний начинают вновь становится все ярче, все нагляднее. Самые мелкие детали становились все отчетливее и отчетливее: этикетка на новых школьных туфлях, его фамилия на залитой чем-то тетрадке, цвет мусорки, откуда он доставал свой рюкзак раз за разом; яркий ожог от сигареты на запястье. Каждый стул и каждый стол в чертовой столовой, каждое лицо, которое смеялось с него, как с клоуна, пока он поспешно сбегал оттуда. Злость, ненависть и животный страх смешивался умелым барменом в красочный коктейль под названием «Школа». - Парень, ты живой? Че стоишь как вкопанный? – Хэйдзо ругается за то, что в этот раз белого шума в ушах нет и что он слышит его слишком отчетливо для того, чтобы это был сон. Переключает все внимание на капли, капающие с мокрых пальцев, оглушительно громко разбивающиеся об кафельный пол. Он еще раз сглатывает, чувствуя молниеносно приближающуюся паничку, от которой он хочет спрятаться в угол. Забиться и рыдать навзрыд, пока не успокоится. Пока не отпустит грызущее прошлое. А оно не отпустит. - Я..хотел попросить сигарету, - голос предательски дрожит, срывается на писк на каждой гласной, делая голос неузнаваемым, что играет ему на руку. Зеленые глаза приковываются к копошению чужой руки в кармане, замечают странные точки в изгибе локтя. Понимание стреляет в голову еще быстрее, чем попадание в поле зрения протянутой сигареты. А может и не так счастливо, не так долго, как могло бы показаться сначала. Быстро отводит взгляд - это не его дело. Он ему жизнь испортил, даже не помня его лица, хотя прошло всего лишь два года по воспоминаниям. Пока он даже не уверен, точно ли его воспоминания плывут перед глазами один за одним. Дрожащими руками берет протянутую сигарету и мямлит тихое «спасибо». Парень отмахивается от его благодарности и покидает туалет, который тоже стал одной из новых локаций ночных кошмаров Хэйдзо. Ноги ватные, не слушаются никак, но он добегает почти до кабинки, прячется там и закрывает на щеколду, стараясь втянуть как можно больше кислорода в уже скукожившиеся легкие, которые отчаянно требуют дозы никотина. Призрачная баррикада от его же кошмаров, от его же призраков прошлого. Пока работает, пока дает мозгу иллюзию того, что все в порядке, что они полностью в безопасности и никто их отсюда достать не сможет. Поджечь сигарету с первого и с последующих десяти раз не получается – руки дрожат, как ветки под ужасающе сильным ветром. Тихое ругательство вырывается вместе с обжигающим огоньком, вместе с мгновенной тягой, которая должна спасти и вернуть его из придуманного им Ада на Землю. Не помогает. Легче не становится. Хэйдзо смотрит на медленно тлеющую сигарету, пока взгляд не перестает фокусироваться даже на ней. Как это не помогает? Почему? Ужас медленно сковывает, забрасывает его в клетку с толстыми прутьями, из которой ни одна птичка не смогла выбраться. Только билась на протяжении многих лет крыльями об стенки, пока от них не осталось ничего, только кровь, медленно стекающая по прутьям, и разбросанные рядом перья. Он ясно слышит смех, который окружает со всех сторон; слышит громкие стуки, будто его пытаются выманить из его убежища – его нашли. Он задыхается, закрывает рот руками, чтобы ни издать ни единого звука. Шум нарастает, терроризируя его и так выключающийся мозг, здравомыслие и понимание ситуации. Остается лишь удушающее чувство страха, шиплящие от слез глаза и неприятный привкус во рту, вечно преследующий его во время еды. Ужасно страшно. Сгоревшая сигарета жжет лицо, жжет пальцы, но это не возвращает его в реальность совсем, погружая в забытый, в стертый им же кошмар. Все то, что он пытался перекинуть на обычный кошмар - оказалось жестокой реальностью, которую он просто избегал. А догнать отбежавшего на пару метров парня – несложная задача.

***

- Сиканоин! Чего ты под окнами шастаешь? Потерял что-то? – противный смех доносится со второго этажа. Поднимать голову и смотреть на осточертелые рожи совсем не хочется. Лучше сосредоточить внимание на том, чтобы найти портфель и все вещи, которые из того же окна, откуда и доносятся крики, были выброшены. Молчание должно дать им понять, что ему абсолютно плевать на то, как они пытаются его задеть. По крайней мере, он надеется, что это поможет. Не помогало. Это видимо только наоборот усугубляло его положение, которое и так было шаткое – дунуть слегка и все развалится, как карточный домик, отстраивающийся долгие часы. Игнорировать слова получалось, но действия игнорировать и спускать с рук было сложнее. А они только и ждали момента, как он сорвется, чтобы мгновенно пресечь его на ошибке и перегрызть глотку. Гвозди в обуви – раз. Портфель в мусорной корзине – два. Учебники и тетради, залитые чем-то ужасно вонючим – три. Приклеенные бумажки на спину, что все смеются над ним в голос – четыре. Были и пять, и шесть, и семь, и остальные числа, которые только существуют, но память стирает все то, что доставляет боль. Но все убрать все равно невозможно - что-то да останется, что-то продолжит грызть тихонько изнутри, заставляя хоть изредка вспоминать, обливаться холодным потом и видеть кошмар за кошмаром. Терпит. Он не видит смысла в ответной грубости, да и не хочет он ее проявлять. Нужно будет, то пожалуется просто (шестерка? да и пусть), насилие – последнее дело. Именно этим он и раздражал эту толпу злых и на что-то обиженных подростков. Он и раньше представить не мог, что есть такие люди. Люди, которые наслаждаются тем, как другие страдают, смотреть как им плохо, как им некомфортно. Как им хочется спрятаться куда подальше от этого всего. Люди на самом деле самые жестокие создания в этом мире. Они редко хотят идти на компромисс, не хотят даже как-то объяснить причину, ответить на простой вопрос: почему? Он возник спонтанно, когда в очередной раз ему пришлось искать портфель по всей школе, который оказывается закинули в клумбу с цветами, облив водой несколько раз, чтобы получившаяся грязь впиталась в ткань. Он и так его носит уже несколько лет подряд – во многих местах уже несколько раз зашивал, лямки держатся на соплях, а заплатки по бокам и вовсе отваливаются. Терпение не вечное. Оно когда-нибудь лопается. Вот и у него оно лопнуло. Сверлил дырку в промокшем насквозь рюкзаке он долго, до того момента, пока не услышал смешки со стороны главного входа. Злость кипела в нем, как в адском котле, в котором так и хочется утопить всех обидчиков, стереть тупые ухмылки, раздражающие. Ладони сжались в кулак, впиваясь ногтями в кожу, оставляя маленькие царапины, которые потом будут ныть и кровоточить. Но сейчас ему все равно. Хотелось сократить расстояние, хотелось замахнуться и прописать как можно сильнее кому-то по лицу. Смех гудел в ушах, как назойливая муха. Как сжал, так и разжал ладони. Не может. Хэйдзо не привык к грубости. Он не хотел становиться на одну ступеньку с ними. Насилие порождает насилие. Поэтому и развернулся быстро и убежал со школьного двора под еще более громкий смех, кусая губы, пока не почувствовал на языке металлический привкус собственной крови. Тогда казалось, что именно так ощущается на вкус его слабость и трусость. Желание убежать куда-нибудь из этого города, где весь класс уже растрепался о нем, что и соседи поглядывают на него странным взглядом. Думать отлично от основной массы – нарушение закона всего человечества. Автоматически вешается мишень на всю спину, клеймо «урода» на лоб и местного посмешища. Удивляться на самом деле было нечего. Люди способны на нечеловеческую жестокость. Почему? Да причин много. Травля – есть травля. Слишком худой, слишком толстый, слишком умный, слишком глупый, слишком странный – не такой как все. Много поклонников – точно шалава, много поклонниц – бабник обосанный. Много денег – «зажрался, скажи папочке спасибо за денюжку», мало денег – «бомж, родители тебя не любят!» Когда в тебе слишком много «слишком» - человеку не жить спокойно в мире лицемеров. Для таких людей все является красным флагом, буквально кричащим: «Действуй!» Но он никак не думал, что травить можно за то, что ты думаешь не так как остальные. Что он не конченный идиот, романтизирующий увечья по всему телу от левого человека. За то, что он просто придерживается своей точки зрения. Оказывается, это тоже для них повод. Слишком долго Хэйдзо этого не понимал. Либо просто не хотел понимать то, что человеческий мозг настолько узок и не многогранен, что некоторым лишь бы показать свое превосходство, показать, что их большинство. – Почему именно я? Что я вам, мать вашу, сделал?! За то, что дышу с вами одним воздухом?! – кричит, почти надрывая горло. Несправедливо. Не выдержал очередной карикатуры в учебнике, за которую ему дали нагоняй весь учительский коллектив. Родителям придет штраф, но им все еще будет все равно. Они даже не накричат, чтобы показать хоть какую-то заинтересованность, не посмотрят на эту бумажку. Им тоже все равно. Нервы сдали, чаша терпения лопнула с оглушительным треском. Найти эту «шайку» оказалось слишком просто. У них есть только одно место, где им круто и весело, где их не достанут учителя, а если и достанут, то даже не пискнут в их сторону. Деньги все решают. Это он понял давно. Те лишь рассмеялись, выкуривая очередные сигареты за школой на турниках. Главная псина, за которой все и бегут удосужился хоть слезть и посмотреть на него. – Да все просто. Ты уже у нас такой умный, Сиканоин. Сложи два плюс два и будет тебе ответ, - затягивается и выдыхает дым прямо ему в лицо, отчего Хэйдзо закашливается и мотает руками перед лицом, чтобы отогнать дым. Желает отойти чуть подальше, но крепкая рука хватает его за запястье, удерживая на месте. Неопознанное чувство страха и отвращения хватает за щиколотки, не позволяя сдвинуться с места. – Не даёт мне это никакого ответа! Тебе сложно мне нормально сказать?! – Тогда ты, оказывается, слишком туп, чтобы понять такую элементарную вещь. А ещё на нас смотришь как на мусор. В двойную игру играешь, получается. Да, староста класса? Ой, прости, уже быв-ший староста класса, - оборачивается и смеется, пока остальная компания придурков не засмеется в ответ, будто он тут слишком крутую шутку рассказал. Хэйдзо моргает недоумевающе и смотрит внимательно, даже перестав вырываться. Как это бывший? За него всегда голосовал весь класс, абсолютно. Он единственный хоть что-то делает ради этого сброда, чтобы те не канули в лету. Так просто отобрать статус нельзя. Парень замечает это странное замешательство в чужих глазах, опускает взгляд ниже. Бейджик с именем и фамилией, а под ней подпись «Староста». Улыбается почти дико, как скалятся хищники при виде своей жертвы, которой сейчас перегрызут глотку после долгого голодания. – А ты не знал? Против тебя весь класс настроен. Я, как самый добрый и любящий свой класс человек, вызвался, чтобы встать на твое место. Все поддержали. Могу показать бумажку с голосованием. Хэйдзо лишь открыл рот, но ему уже всучили помятый, пожеванный будто листик, на который уже и пепел от сигарет встряхнуть успели. Вот тебе и «любящий свой класс человек». Написанному поверить он смог только спустя вторую перечитку, почти по слогам, почти вслух. Он ведь нормально со всеми общался, нет? Под его именем ни одного голоса, только лишь прозвища, которые ему придумали просто для того, чтобы заполнить пустующую колонку, чтобы не грустил, пока у второго кандидата сплошные плюсы. Глаза лихорадочно вчитывались в каждое придуманное слово. Он таких матов в жизни не слышал, но их ему же и приписали. Руки мелко подрагивают. – Вот видишь, - из дрожащих пальцев почти выдирают листик и кладут в карман брюк, как личное достояние. Остается только выпрямить и в рамочку над кроватью повесить. Сиканоин поднимает глаза и смотрит в чужие, темно-карие, которые начинают ему в кошмарах сниться, которые залезли уже ему под кожу, разъедая до самых костей. – Я даже выучил все то, что про тебя написали. Новый гимн класса. Никчемный. Лузер. Лох. Гандон. Блядь. И многое другое. Ты думаю, помнишь сколько у нас человек в классе. Никто не поленился написать, понимаешь? Хэйдзо прикрывает нос рукой, избегая и запаха сигарет, и его раздражающего сладкого парфюма, от которого только проблеваться тянет. Когда тот наклоняется ближе, то вновь возобновляет попытки вырваться из крепкой хватки на запястье. Страшно. В глазах напротив пляшут черти, которые ни о чем хорошем не предвещают его. Посылают разве что волны опасности, пробуждая инстинкт самосохранения и «бей или беги». – Ты все врешь! Сам написал и теперь что-то пиздишь мне! У меня нормальные отношения с остальными. Только с вами, выблядками, ничего не выходит! – его пугает до дрожи в коленях, как ожесточается чужой взгляд, как на лице расползается хищный оскал. Сиканоин издает тихий вскрик, когда запястье сжимается сильнее, что ладонь почти немеет, потому что к ней перекрыли подачу крови. Жмурится чуть, когда влага скапливается в уголках глаз от боли и от страха одновременно. Чужая, пропахшая сигаретами рука тянется к белой рубашке «бывшего старосты», сгребает за воротник, поднимая над землей под одобрительный вой остальной компании гиен. По другому такую стаю не назвать. Бегут на умирающую жертву и радуются. - Как же ты сам себе врал хорошо, что аж собственной лжи так долго верил. Ты нахуй никому не сдался. Меня раздражает одно твое существование. Ты даже в этой ситуации смотришь на меня и на моих людей сверху вниз. Если ты считаешь себя самым умным, то ты пропал. Твой мозг сделал тебя врагом народа. А что делают с «врагами народа»? Правильно, уничтожают, стирая с лица земли, - Хэйдзо цепляется уже двумя свободными руками в чужой запястье, мотыляет ногами в надежде достать до земли, а не задохнуться. Перед глазами начинает темнеть через минуту. В тот же момент его отпускают, позволяя свалиться на землю, чтобы прийти в себя и переварить информацию, которая поступила в полуотключившийся от недостатка кислорода мозг. Стучит ладонью по груди, чтобы дать доступ кислороду в легкие. - Вот и все, Сиканоин. Время твоего мнимого «правления» прошло, - Хэйдзо вздрагивает, когда рядом с ним садятся на корточки, закуривая очередную сигарету, наблюдая за тем, как взгляд зеленых глаз мечется в попытках найти выход из ситуации. Парень вновь хищно улыбается над тем, что вечно спокойный и с каменным лицом парень наконец показал эмоции, срывает с рубашки бейджик, который принадлежит теперь ему – остается только поменять имя и фамилию обладателя. Вертит в руках пару секунд и вновь поворачивается к Хэйдзо, уже очнувшегося и смотрящего во все глаза на него. – Ты у нас теперь ничто. Сигарету тушат. Тушат об бледную кожу на запястье, на которой и так уже расцветает синяк из-за того, что слишком сильно удерживали преграждая возможность сбежать. Крик, слишком громкий, мгновенно разносится по пустующей в это время спортивной площадке, эхом отдаваясь в здании школы. Именно после того случая у него открылись глаза не все происходящее вокруг него. Перестал тешить себя призрачным благополучием, наличием друзей и поддержки в классе. Он понял, что сейчас он совершенно один – никому и дела нет, что с ним, как он. Пришло осознание, что он всегда был один, но умел красиво все завернуть в яркую обертку того, что у него все в порядке, что у него все хорошо. Ведь никто и никогда не писал ему глупых сообщений, в которых смысла ноль, но они грели душу. Он никогда не засиживался допоздна, чтобы просто поболтать с другом или подругой. Никто не спрашивал про его состояние, как он себя чувствует и как прошел его день. Никто не приглашал его прогуляться, просто поболтать ни о чем. Даже родителям было неважно всё то, что с ним связано. Если дышит уже неплохо. Зависть грызла – он не мог смотреть на то, как люди мило общаются, показывают друг другу какие-то смешные видео, фоткаются, обнимаются и просто выглядят счастливыми. От таких картин даже убежать не получалось. Казалось, что он и правда совершенно один. Его все обходят стороной, странно поглядывая и прикрывая рот от смеха. Он – лишний. Обида связывала руки и ноги, сжимала тугими веревками горло. Делала его полностью беспомощным. Родители никогда не верили, отмахивались от него. Заняты. Нет времени. Не до него сейчас. Это било ещё больнее. Нет побоев – нет проблем. Они были погружены в свое, никогда не интересовались, как у него дела в школе. Каждый раз, когда он слышал, что одноклассники жалуются на то, что им нахуй не сдалось внимание родителей и что они устали от их вопросов – Хэйдзо хотелось наоборот того, чтобы родители хоть раз что-то у него спросили. Он никому не был нужен. Он мечтал о том, чтобы в какой-то день он придет в школу и его никто не заметит. Он станет резко пустым местом. К нему никто не обратится, никто не ткнет в спину ручкой, никто не будет ему мерзко улыбаться и смеяться прямо в лицо, почти задыхаясь. День, когда он просто исчезнет – будет самым лучшим днём в его жизни. Начинают издеваться одни, пока другие это видят, то потом сформируется так называемый «стадный инстинкт». Люди, которые не отличаются развитием, просто будут бежать за главной овцой, подгоняемые обстоятельствами. Обстоятельство – это он самый. Чтобы резко не оказаться на его месте, униженным и обиженным, все бегут, бегут и поддаются самому главному. Тому, кто это начал. Его он ненавидел больше всего. Его ебучую улыбку, каждый раз расцветающую на лице, когда у него вышло вновь выйти сухим из воды. Его карие глаза, смотрящие надменно, смотрящие сверху вниз абсолютно на каждого участника «стада» и их жертву. Никто ведь не понимал, что они ведут себя как тупейшие создание, которые теперь и гроша не стоят, потеряв и чувство собственного достоинства, и человечность в погоне за тем, чтобы остаться нетронутыми. Его противный голос, громкий и режущий слух. От такого только хочется спрятаться куда-нибудь, чтобы не нашли. Из-за него запястье на протяжении недели жгло слишком сильно, что слабая боль от родственной души и рядом не стояла. Добить человека можно не только физически. Оставь его в глубоком одиночестве, не давая и шанса, чтобы найти одного друга, который хоть слегка будет проявлять заинтересованность – он просто потухнет. Вот и его никогда не били. А лучше бы издевались, лучше бы избивали за школой до потери сознания. Раны затянутся, синяки пропадут, переломы тоже со временем исчезнут, но есть люди, которым этого мало. Которым он как-то насолил и им хочется сделать как можно больнее, как можно хуже. Чтобы отпечаталось на всю оставшуюся жизнь. Хэйдзо удивлялся тому, что у него не пропало желание жить. Росло лишь желание сбежать из этого города, стереть все из своей памяти. Забыть все имена, все фамилии и все лица, которые когда-либо смотрели на него с пренебрежением и усмешкой, отвратной и омерзительной. Мозг хорошо справлялся с этой задачей. Жизнь он не ненавидел - ненавидел людей, которые встречаются по пути. Гадких. Мерзких. Просто отвратительных до скрежета зубов. Им всем всегда наплевать было на других. Лицемеры, которые сначала скажут в лицо одно, нахваливая, мило улыбаясь и смеясь, а как только отвернуться, то скривятся словно от зубной боли и пойдут обливать грязью с ног до головы за спиной. И никто ведь такого не заслуживает. Верно? Хотел он в это верить. Возненавидел он жизнь позже за то, что на земле живут такие твари в принципе, не щадящие никого, кто хоть чем-то от них отличается. Желающие сделать так, чтобы их рожи отпечатались на подкорке сознания настолько долго, насколько только способен помнить особые моменты мозг. А это значит – до конца жизнь мучиться. Тот план они вынашивали долго, не посрамились ни капли, не побрезговали даже подготовить реквизит. Сумели сделать из обычной столовой, в которой он ел на протяжении девяти лет, настоящую камеру пыток. Странные смешки, пока он шел в сторону столика и своей тарелки, должны были напрячь сразу, включив внутри сигнал не лезть и ничего не есть уж тем более. Но голод взял свое. От ощущения того, что внутри плачут киты, хотелось как можно скорее избавиться. Странный хруст на зубах, а затем и привкус, который точно не может быть от еды, которую сегодня подали, заставил шестеренки в голове нервно заработать. Взгляд сам опускается ниже, когда чувствует отвратительное движение по руке вверх, страх вместе с отвращением быстро накатывал волнами, сбивая все мысли в кучу. Насекомое медленно ползло по руке, щекоча своими усами открытые участки кожи – мысль, что он зря надел сегодня рубашку в три четверти, проскочила моментально. От просачивающегося сквозь барьер отрицания правды его сковало ощущение будто опустили под воду, даже нет, будто он прыгнул намеренно, крича и задыхаясь, чтобы тебя никто и никогда не услышал. Сквозь белый шум в ушах он слышал смех, громкий и разъедающий до самых костей. Он не мог проглотить то, что добровольно положил в рот. Зрачки дернулись правее, пока мозг всеми силами пытался, старался и желал того, чтобы его подсознание просто играло с ним злую шутку. К его ужасу, который лился уже из сбившегося дыхания, дрожащих пальцев, отчего он выронил вилку из руки, на тарелке он увидел такое же насекомое, как и у него на руке, только не двигающееся, только его половину. Осознание того, что вторая половина находится у него во рту, пронзило будто ножами. Смех продолжал глушить все вокруг, слезы скапливались в уголках глаз не только от отвращения и ужаса, но и от жгучей обиды. Он им ведь ничего не сделал. Почему? А главное: за что? Ноги начинают двигаться раньше, чем он мог предположить. Тело полностью подчиняется инстинктам. Тошнота барабанами била по горлу, не давая отвлечься. Ужасающий привкус щекотал язык, от которого кружилась голова и сводило судорогой дрожащие руки. Единственным вариантом остаётся закрыть руками рот и молиться. Молиться, чтобы успеть добежать до туалета. Хотя ненависть, медленно зреющая в груди, глухо сжимала горло за всё. За то, что над ним издеваются просто потому что он придерживается своей точки зрения; за то, что учителя и классный руководитель закрывает глаза на все происходящее; за то, что они ничего не делали, на него все сваливали, потому что ему уже ведь терять нечего; за то, что родителям плевать на собственного сына – они ведь и на эту ситуацию закроют глаза, мол «придумал!» Лучше бы придумал. Он был бы рад, если бы все это было сном, кошмаром, из которого просто нужно сбежать. Обида и боль скапливались внутри, не давали здраво мыслить, видеть перед собой хоть что-то. Просидел он в помещении, закрывшись в кабинке почти до вечера, раздирая в кровь уже порядком ноющие запястья. Это глупо. Это не помогает. Он уже убедился, что он не спит, что это все взаправду и что боль не сможет все вернуть на пути своя. Пустым взглядом смотрит на стену перед собой, читая новые и новые надписи и про себя, и про неизвестных ему людей. Смысл слов до него не доходит. Он просто читает какие-то сочетания букв. Слово за словом. А что оно значит? А кто такой Хэйдзо? Слегка фокусирует зрение, но потом сдается и вновь откидывается назад, упираясь затылком в стену. Шаги за дверью отдаются эхом. Уборщица, наверное. Слегка вертит шеей в разные стороны и медленно моргает. А где он? Царапает по свежей ране особенно сильно, пока унылая и одинокая слеза не скатится вниз по щеке. Боль не помогает сбежать от реальности тоже. Поднимает взгляд к потолку, отмечая, как ложатся лучи закатного солнца на потрескавшуюся белую краску. Он не обращает внимание ни на звуки вокруг себя, ни на то, как вибрирует в кармане телефон уже в сотый раз; ни на стук швабры за дверью, когда моют пол; ни на медленно стекающую кровь по руке, капающую с пальцев на пол; ни на противный привкус желчи на языке. Он ничего сейчас не чувствует. Осознание всего медленно, словно яд, просачивается в кровь, отравляет - дышать становится невероятно трудно, но он зачем-то продолжает делать рваные вдохи и такие же выдохи. Поддерживает тем самым хоть какое-то чувство стабильности в своем теле. Когда человек жив, то он дышит. Его сердце отбивает ритм, качая кровь по всему телу, насыщая его кислородом. Это все показывает, что человек живой, что он стабилен. Он отрывает окровавленные пальцы от запястья, машинально кладет руку себе на грудь, пачкая белую рубашку. Стук. Улыбается сам себе и прикрывает чуть глаза, наблюдая из-под темных ресниц, как все буквы расплываются перед ним. Он слишком устал. Ему нужен отчего-то отдохнуть. Только вот отчего? Он слегка хмурится, пока руки балластом лежат на полу, ладонями вверх. Челка прилипает к взмокшему лбу. Губы сухие, потрескались и жутко ноют. Глаза болят от перенапряжения, капилляры полопались, превращая все в красное от крови месиво. Голова лежит почти на плече безвольным грузом. Взгляд смотрит куда-то вперед, куда-то в никуда, но одновременно видит абсолютно всё. Хочется заплакать. И крупицами сознания, которые продолжают бодрствовать, а не впадать в сон, он понимает - сейчас это необходимо. Со слезами может выйти все скопившееся внутри, разъедающее и не щадящее его. Но он не может. У него не получается. Слишком слаб даже для этого. Слышит странную возню за дверью, но он не обращает на нее никакого внимания. Глаза медленно закрываются. Перед тем, как полностью отключиться он вновь вчитывается в строчки перед глазами написанные перманентным маркером. Вопрос зреет быстрее, чем он проваливается в сон без сновидений - совершенно пустой, мутный и беспокойный. Так… Кто такой Хэйдзо?

***

Воспоминания за воспоминаниями проносятся перед глазами так, словно он смотрит документальный фильм. Наблюдает изредка со стороны за всем происходящим, а иногда становится на место главного героя. Смотрит его глазами, видит его руки, чувствует его эмоции, как влитые. Неудивительно. Это ведь его воспоминания. Его эмоции. Его история. История, которую он тщательно пихал под кровать, засовывал в разных размеров коробки, только с целью спрятать, забыть и никогда не вспоминать больше. Он смог поверить в собственную ложь, что он получил запись в медицинской карточке о своем никудышном здоровье не таким путем, а сам, просто заработал это, просто не следил за своим питанием, просто забывал поесть. Все это красивая ложь. Ему страшно. Он слышит все эти голоса, слышит этот смех. Чувствует удушение, чувствует, как к руке вновь прикладывают потухающий огонек от сигареты. Он крупно вздрагивает, когда дверь перед ним распахивается, как чей-то силуэт стоит в проходе и прожигает его взглядом. Страшно поднимать глаза, страшно увидеть то, что он хочет увидеть меньше всего. Ощущение того, что он сейчас в школе, запертый в кабинке, медленно заменяет настоящую картинку перед глазами, уносит его на два с лишним года назад. Ему кричат что-то, трясут за плечо – не слышит. Сопротивляется и отталкивает чужую руку от себя, опираясь боком о стену. Ноги сильно подкашиваются, перестают слушаться и он медленно оседает на пол, роняя из ослабевших пальцев подобие окурка от сигареты. Даже окурком нельзя назвать – просто смятое месиво из-за чрезмерной напряжённости пальцев. Они уже все равно видимо помогать ему перестали, как и перестала сладкая ложь заменять горькую правду. Ладонь вновь тянется к нему, но Хэйдзо почти шипит. Щетинится, как самое настоящее животное, загнанное в угол, готовое в любую секунду кинуться и прокусить эту самую руку до крови. Но он сам себя знает прекрасно. Он даже муху не обидит. Потому что слаб. Силуэт отдаляется, кричит что-то и быстро скрывается из поля зрения Сиканоина, у которого сейчас зрачки настолько расширились, что и зелёной радужки не видно. Страх продолжает сковывать по швам, не давая двигаться. Он сейчас больше похож на наркозависимого, которому срочно нужна доза, а иначе он просто загнётся и начнет выть диким зверем. Мысль свалиться в обморок кажется слишком привлекательной, но слыша собственное сердцебиение в ушах, отдающее эхом по всему телу, он сомневается, что это вообще возможно. Старается дышать спокойнее. Делает глубокие вдохи и выдохи, сжимает потные ладони в кулак, царапая ладонь обкусанными ногтями, кусает губу, ощущая, как тонкой струйкой кровь капает вниз, разбиваясь об кафель. Туда же капают капли холодного пота, скатываясь по лбу, по вискам, по носу. Дверь повторно с грохотом открывается, ударяясь об стену, что штукатурка сыпится белой пылью на бордовые волосы, мгновенно прилипая к взмокшим прядям. Сознание слегка проясняется, дышать становится чуть легче. Ноги все ещё не позволяют ему встать, поэтому остаётся почти выползти из треклятой кабинки. Голос, исходящий за пределами самого туалета, отчётливо слышится, что не может не порадовать измученный мозг Хэйдзо. – Это мужской туалет! – Если б ты знал, насколько мне поебать, то ты бы заплакал не хуже малого дитя! Ебало на ноль, понял?! – женский голос кажется настолько знакомым, что Сиканоин хрипит лишь что-то, чтобы привлечь внимание, чтобы его заметили. Чтобы его вытащили отсюда поскорее. – Ты ее услышал! Я если чё добавлю! Рука у меня тяжёлая, во! – второй голос не менее знакомый, такой же родной, такой же незаменимый. Вглядывается в силуэты, понимает, что именно владелец этого громкого, ужасно оглушительного голоса разрушил чёртов барьер в виде запертой на щеколду дверь. Он только лишь хотел его вытащить оттуда. Он пришел на помощь. В тот раз никто не пришел, бросили его гнить наедине со своими мыслями. Девушка подбегает к нему как только замечает и сразу тянет к себе, обнимая крепко, прижимая к себе. Хэйдзо слышит, как та шепчет что-то ему на ухо, совершенно неразборчивое, просто какой-то набор слов, но он все равно успокаивается. Исходящее от нее тепло греет, заставляет добровольно отдаться, уткнуться в костлявое плечо лицом. Запах каких-то трав, бьющих в нос, дешёвых сигарет, которые он и сам выкуривает постоянно и геля для душа. Он хватается за чужую толстовку, притягивает девушка ближе к себе и всхлипывает. Хватается словно за спасательный круг, который точно поможет ему не утонуть в огромной и глубоком океане. Океаном в его случае является он сам вместе со своими проблемами, стремительно поедающими его изнутри, не оставляя возможности на спасение. А может - надежда все же осталась? Слышит, как кто-то опускается рядом, закрывая свет из грязного, давно немытого окна. Девичьи руки гладят мягко по спутанным, мокрым волосам, стараясь пригладить взлохмаченные пряди, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. По итогу, не получив от этого никакого результата, она бросает это дело и крепче обнимает цепляющиеся за нее парня. Она не знает, что произошло. Не знает, что спровоцировало это. Она ничего не знает. Именно это ее сейчас и грызет, кусает не хуже кошки заражённой бешенством. Хэйдзо страшно. Она чувствует это, чувствует вибрацию под своими пальцами, как парень жутко дрожит, хватает ртом воздух, судорожно заставляя лёгкие принимать лишний кислорода, отчего кашляет надрывно, сглатывая желчь со слюной. Она решает пока ничего не говорить. Ему нужно время. Хотя бы отойти от этого всего, прийти в себя и здраво посмотреть на вещи. Без пелены какого-то только ему известного ужаса. Другая рука, явно больше, явно не принадлежащая девушке, ложится ему на спину, подбадривающе похлопывая. Слышит, как мужской голос говорит какую-то околесицу. Околесицу, успокаивающую все нутро, заставляющую рыдать сильнее от постепенно сходящей на нет панички. Становится легче. Наваливается всем телом на девушку, которая садится полностью на немытый пол, пачкая новые брюки, но той, видимо, все равно. Она лишь крепче прижимает к себе парня, ни о чем другом не заботясь. Глаза медленно закрываются от внезапно появившейся усталости, не позволяющей даже отцепить пальцы, крепко сжимающие чужую кофту. Сквозь лёгкую дремоту слышит, как Куки шикает на Итто, чтобы тот был капельку тише, а потом отчётливо слышится небольшой хлопок больше похожий на подзатыльник и тихий вой. Небольшая улыбка появляется на лице в последнюю секунду, как глаза окончательно закрываются, как прилипшие к ресницам слезы наконец скатываются по щекам по уже выстроенным мокрым дорожкам. Сейчас он слишком устал. Никакой кошмар его не достает в окружении людей, которых он может назвать своим домом.

***

Холодная жестяная бутылка после соприкосновения с горячей щекой заставляет вздрогнуть и выпрямиться мгновенно. Заставляет расстроиться, что из-за его внезапного обморока, которого он и сам не мог ожидать, он испортил импровизированное свидание и пропустил такой красивый закат. А ещё заставил понервничать второго парня, который сейчас молчит и лишь держит рядом с его лицом банку с какой-то газировкой из автомата, дабы привести в чувство. Как он успел так быстро сбегать туда и обратно – не знает. Прохлада и правда помогает прийти в себя и слабо улыбнуться. – Ты если ещё раз захочешь поиграть в птичку, то предупреждай заранее. Я ловить тогда не буду, – Кадзуха смеётся и уже берёт в свои руки газировку, слегка соприкасаясь пальцами с чужой рукой. Обладатель сиреневых глаз лишь хмыкает и садится рядом, спуская ноги с крыши и доставая пачку сигарет из кармана, игнорируя и приятный ушам смех, и расцветающую улыбку на бледном лице, от которой к щекам приливает кровь, крася их в розовый. – Я и сам ничего не понял, Скара. По крайней мере прыгать пока ты тут я не буду, – улыбается шире, когда получает острым локтем под ребро под тихий вздох и слабую улыбку. Шипение газированного напитка отвлекает от ноющей боли в висках, а приторно-сладкий вкус охлаждает мозг и щекочет нервные окончания на языке. А так же запах зажженной сигареты в чужих длинных и тонких пальцах с несколькими кольцами заставляет перевести все внимание на эту картину. Кадзуха невольно засматривается, разглядывая каждое, пока взгляд сиреневых глаз не ловит заинтересованность в глазах парня рядом. Краснеет слегка и отпивает сладкую жидкость, сразу улыбаясь, хотя улыбка выглядит слегка натянутой из-за лёгкой боли в висках. Скарамучча, скорее всего, замечает это и выдыхает темный сгусток дыма со рта, убирая выбившуюся белую прядь обратно за ухо. Странная нежность немного удивляет Каэдэхару, но он не похож на глупца, чтобы жаловаться на минутную слабость и теплоту в чужих глазах. Переволновался, видимо. – И на том спасибо. Но если станет плохо, то хоть моргни, покашляй там, – Кадзуха вновь кивает и смотрит вперёд на уже почти севшее за горизонт солнце, а он так хотел насладиться этим моментом – в этот раз что-то не вышло. Он сам не понял момента, когда ему стало настолько плохо, что перед глазами все поплыло, что его обдало всего холодным потом, что дыхание жутко сбилось и что его пошатнуло вперёд. Если бы не парень, который в этот момент оказался рядом и успел схватить его за талию, оттащив куда подальше, то случился бы ещё какой несчастный случай. Половина заголовков в газетах (кто их там вообще ещё читает?), столько же заголовков в статьях в Интернете будут гудеть о том, что подросток первого курса престижного университета из выдающейся семьи случайно упал с крыши и разбился насмерть. Это ведь сейчас так интересует СМИ. Сплетничать о каких-то знаменитостях, копаться в чужом белье, обсуждая, кто с кем спит и кто кому там что делает, писать о убийствах, залазя иногда слишком глубоко, а самоубийства так вообще самое-то. Да и все читатели тоже только этим интересуются. Своей жизни нет, вот в чужую лезут с невозможно сильным желанием. Мысли вновь захватывает возможная причина вообще его общего недомогания. Притом слишком резкого. После того, как он лицом к лицу встретился со своей родственной душой, которую предпочел бы игнорировать до последнего, но видимо у жизни уже давно свои законы и правила, что его план и общий контроль ситуации тотально провалился с громким хрустом, – он прочитал пару статей. Уже тут выбора не оставалось. Убрать, стереться или закинуть в самую дальнюю папку парня с вечно спутанными бордовыми волосами, искрящимися еще детским озорством и ребячеством зелеными глазами и слишком худощавой фигурой, что удивительно, как его вообще еще ветром не сдувает, - не получится, даже если попросить об этом падающую звезду или поверить в самого Господа Бога, молясь каждую ночь, чтобы тот исполнил его маленькое желание. Если верить всему написанному, то с ним сейчас просто «поделились» частью эмоций, чтобы не сойти с ума окончательно. Кадзуха не хотел признавать то, что он слегка, но начал переживать. Такие эмоции переживать неприятно. Он по себе знает. Но его закалка характера, методы воспитания в семье не давали ему впадать в такие ужасающе сильные эмоциональные переживания. Желание позвонить или как-то связаться с Хэйдзо росло слишком быстро, сжимая сердце в железных тисках. Просто убедиться, что тот вообще жив, дышит и находится более-менее в здравом уме, а все это - простой сбой в ненавистной системе. Но он даже его номера не знает – не спросил, да и просто забил. Предпочел бы и сейчас забить, но не получается. Сжимает нервно жестяную бутылку пальцами, стараясь отвлечься и выкинуть из мыслей ненужный образ. Одни кошмары от него. Да и только. – Ты меня слышишь? Кадзуха? – обеспокоенный голос доносится слева, холодные пальцы касаются локтя, слегка сжимая на всякий случай, чтобы в любой момент успеть оттащить, если парню вновь станет плохо. Каэдэхара мгновенно моргает, возвращаясь в реальность и поворачивая голову к парню. Цепляется за каждый изгиб, скрытый черной, как нефть, рубашкой в три четверти, оголяя недавно сделанную, выведенную мастером татуировку. Роза. Кадзуха сплетает длинные лозы с синими, такими ярко горящими из-под бледной кожи венами. Обводит багровыми взглядом каждый изъян, выпуклость, родинку, потому что знает, что татуировка была набита тут не просто так, не просто так было выбрано запястье. Скрывает шрамы, скрывает прошлое за ней, за этой кровоточащей алой розой с острыми шипами. Парень чувствует себя на мгновение избранным самими Небесами, ведь он знает. Благоговение уступает место сожалению, раскаянию и ненависти к самому себе в какой-то мере – он знает, он ничего не может дать взамен. Мягко касается прохладными из-за газировки из автомата подушечками пальцев лепестков, искусно выведенных чернилами. Ощущает, как чужая рука чуть напрягается, как вены вырисовываются сильнее, привлекая к себе внимание, но через секунду вновь расслабляется, позволяя трогать, позволяя касаться шрамов. Ведь Кадзуха знает каждый из них. Какой длины, где расположен, по какой причине оставлен. Все знает. – Прости, задумался. Так о чем ты говорил? – кладет голову на чужое плечо, вслушиваясь в постепенно успокаивающееся дыхание, которое помогает и ему слегка успокоиться, расслабиться и взять холодную ладонь в свою, теплую, даже горячую, переплетая пальцы. Скара только выдыхает дым после очередной затяжки и смотрит сквозь шторку выдыхаемого дыма, закатывая глаза и возобновляя рассказ. Кадзухе не нравится запах сигарет. Он слишком резкий, неприятно режет своим запахом чувствительный нос, но он готов потерпеть. Да и в комнате постоянно стоит этот запах. Точнее, его сосед буквально источает запах сигаретного дыма, словно он уже родился с сигаретой в зубах и выкуривал по пачке в день, что этот аромат служит ему парфюмом. Притом каких-то мерзотных, явно дешёвых и купленных в каком-нибудь Богом забытом ларьке в не самом благополучном районе. Но Каэдэхара не мог не заметить, что к этому примешивался запах чего-то сладковатого. Вроде корицы или меда. Если это шампунь, то он просто обязан им воспользоваться. Кадзуха моргает и крепче сжимает чужую ладонь, грея ее и вдыхая одновременно противный запах сигарет – пытается отвлечься от навязчивых мыслей о Хэйдзо, которые уже назойливо ползут в голову, скребутся там, царапая в самом сознании самые свежие воспоминания, которые остались со вчерашнего вечера. Он старается вслушиваться в чужие слова, в бархатный голос, который рассказывает очередную историю с работы. Кадзуха соткан из любви. Хочет поделиться этим чувством находящимся вне зоны добра и зла. Но у него не получается. Не получается достаточно. Машинально сжимает чужую ладонь сильнее, наблюдая за тем, как солнце полностью садится за горизонт, скрываясь из поля зрения за многочисленными высотками. Солнце вместе с теплом забирает с собой все мысли до единой – в голове совершенно пусто. Только ощущение, как лёгкий румянец расползается по щекам и ушам при одном лишь воспоминании о другом человеке, которому точно не место в его мыслях. Это точно холодный ветер. Ничего такого. Только не отпускающее чувство, как в носу стоит запах тех самых дешёвых сигарет, шампуня с ароматом меда с корицей и кондиционера для одежды.