Инфанта кристального неба

«Ah, ch’infelice sempre mi vuol Dorilla ingrata...²» Прекрасная молодая девушка поёт в роскошной барочной зале с белыми колоннами. Её голос звучит, растягивая и распевая гласные на несколько нот, как наполненная судьбоносным порывом флейта, она поёт так, словно вся жизнь её заключается в этой печальной кантате. «...Ah, sempre piu spietata, m’astringe a lagrimar.³» Её воздушное платье с миллионами изящных шёлковых оборок, тонкие атласные ленты на запястьях и лодыжках удивительно подчёркивают её бледную кожу, так контрастно оттеняемую тёмными волосами, ниспадающими на обнаженные плечи и текущими далее по спине сумрачным шлейфом. Всё её клубящееся одеяние вкупе с чудесным голосом и аристократичной тонкокостностью придаёт ее облику впечатление неземного создания, скорее тумана, чем человека, жителя Высшего мира, не обременённого мясной плотью. Это ощущение усиливается тем, что глаза девушки покрыты кружевной замысловатой повязкой, и никто не может их рассмотреть. Она — безликое свечение, божественный фантом, голос, несущийся из потока бледного огня, смешавшего в себе священную Скорбь и Радость. На затылке повязка переходит в изящное украшение, напоминающее шесть ангельских крыльев, по три слева и справа. Аура таинственности и нетленности окружает этого возносящего хвалу серафима. «Ah, sempre piu spietata, m’astringe a lagrimar.» Она запрокидывает голову на высоких распевах, жестикулирует рукой, то вознося узкую кисть к бездне расписанного потолка, то предельно широко расставляя длинные пальцы, то прижимая в отчаянии кисть к груди. Безутешная печаль и горькая обида, но также и ярость к слепой судьбе — вот, что вырывается из её нежного нутра в пространство холодных зал. Она не играет роль — она живёт этими чувствами, позволяя им захватить и волю, и тело. Струнный оркестр с ритмичной легкостью взмахивает острыми смычками, а клавесин добавляет журчащей подобно волнам фонтейских рек, по которым скользят среди живописных улиц узкие золочёные гондолы, мелодичных проникновенных аккордов. Люди в зале зачарованно внимают прекрасной сопранистке, кто-то с завистью, кто-то с восхищением, но нет ни одного безучастного к её магическому пению. Один человек, прислонившийся спиной к мраморной колонне, как будто не видит и не слушает её, все его внимание, казалось бы, поглощено длинной мензуркой, которую он держит в руке на уровне лица, слегка потряхивая плещущееся в ней голубое вещество. Однако всё это умелое притворство. На самом деле, он не упускает ни одного жеста таинственной девушки, и каждый звук, слетающий с её губ, находит отклик в его душе. «Per me non v’e, no, non v’e ristoro, per me non v’e, no, non v’e piu speme...⁴» Отрывистые слова, сменившие протяжные многосложные, придают нежному голосу исполнительницы твердости и непреклонности в своей скорби, но вместе с тем их звучание как бы созвучно всхлипам рыдающего в тоске отвергнутого возлюбленного. Девушка отгораживается рукой словно от невидимых ударов судьбы, касается пальцами бледного лба, в отчаянии воротит голову. В ее чувствах нет ни капли фальши, как будто она и правда знает, что значит страдать от мук неразделённой любви. Сложность партии как будто не существует для неё: нет ни одного места, где она бы запнулась или у нее перехватило дыхание. Мастерство, доверенное до совершенства. — Какое пленительной зрелище! За человеком у колонны неслышной тенью возник другой человек. У него бледное лицо, тонкие очки с серебряными цепочками, его волосы чёрными кольцами спадают на плечи, а на улыбке лежит печать изворотливого лукавства. Глаза его большую часть времени хитро прикрыты. Выражение его лица производит впечатление полной безмятежности, однако нет сомнений в том, что оно опасно. — Эта девушка пополнила наши ряды совсем недавно, однако уже успела околдовать всех своим прекрасным голосом! Даже такой чёрствый и расчётливый человек, как Доктор, не может оторвать от неё взора. — Откуда вам, монсир, может быть известно, куда направлен мой взор, когда мои глаза скрыты под маской? — Ха-ха... Не обязательно смотреть в глаза человека, чтобы понять, чем заняты его мысли. Или Вы думаете, что Панталоне так глуп и слаб, что не способен разгадать вас? Достаточно только взглянуть, в каком напряжении находится всякий ваш мускул, чтобы понять, что Вы обратились в слух, Дотторе. Ваши помыслы вознеслись в облака, да и сами Вы словно парите над землёю. Этот человек любит играть с огнём. Дотторе усмехается одними губами, которые вместе с острым волевым подбородком только и видны из-под его маски, напоминающей стилизованный головной убор чумных докторов. Если от Панталоне исходит опасность, то от Доктора она исходит с десятикратной силой. Его высокий видный стан, курчавые локоны, нависающие на маску, его длинное зимнее одеяние с широкополыми рукавами, его синий нашейный платок, скрепленный крупной филигранной булавкой, — всё несёт в себе неопределенную, но неумолимую угрозу, от всего его существа сочится что-то, внушающее оцепенение, что-то жуткое, леденящее и беспощадное, заставляющее в ужасе отпрянуть и скрыться от его невидимого вездесущего взора. Этот степенный задумчивый мужчина, кажется, способен на самое мрачное зло, какое только возможно. От него веет безжалостностью, помноженной на нечеловеческий ум, в воздухе рядом с ним витают клочья безумия. Ему идеально подошло бы амплуа злого гения, каким его представляли великие романисты всех времён, таинственного эрудита, не останавливающимся перед лицом морали. «E il fier martoro e le mie pene...⁵» — И что же вам есть сказать о нашей голубке⁶? Улыбка Панталоне становится заговорщической. — О голубке? Такое ласковое обращение к ней открывает совершенно иную Вашу сторону, Доктор, гораздо более незащищенную и ранимую. Вы, оказывается, не лишены симпатий... — Ближе к делу. «E il fier martoro e le mie pene...» Панталоне по своему обыкновению складывает руки с крупными дорогими кольцами на каждом пальце замком перед собой — этот жест демонстрирует серьёзность слов, которые он собирается произнести. Он приближает своё лицо ещё ближе к лицу Доктора, а его голос приобретает таинственно-зловещую окраску. — Вы никогда не задумывались, почему эта девочка названа «третьей»? Такая молодая, нежная и невинная, почему ей оказана честь стоять среди сильнейших предвестников? «...solo la morte puo consolar...⁷» Девушка разводит руки, восклицая имя Смерти, что лишь одна способна спаси её. Этот пронзительный возглас, полный стремительного порыва, такого отчаянного и полного жизненной силы, жаждущей броситься в бездну с обрыва, в отчаянии обретшей смелость смотреть в глазницы самой Вселенной, сотрясает, как гром, светлые стены Заполярного дворца и устремляется в купол свободной птицей. Панталоне на мгновение прерывает свою речь, вслушиваясь в звенящий возглас певицы. — Не потому ли, что ей нечего терять? Ведь тот, кто потерял всё, становится неуязвим, как феникс, и бесстрашен, как дракон. Он уподобляется божеству, не знающим никаких преград, не знающим милосердия. «...solo la morte puo consolar,» — ещё ярче и возвышенней повторяет прекрасная Коломбина. Затем протяжно и заворожённо распевает высоким голосом гласную «а» слове «ах» и возвращается репризой к первым строкам: «Ah, ch’infelice sempre mi vuol Dorilla ingrata...» — Прислушайтесь, как она поёт. Разве её хоть что-то может удержать? Разве кто-то в силах остановить её ненависиь? Она скрывает свою сущность под личиной, как и все мы, однако стоит ей запеть... и она преображается, выпуская всех тигров из своей души. Враги низвергнуты в глубокий ров к голодным, алчущим крови диким зверям, им нет числа, их острые, как бритвы зубы, готовы разорвать вас на части, размолоть все кости. О, она страшна! Дотторе молчит и из-за маски нельзя сказать, смотрит ли он на оппонента, и, если смотрит, что за выражение принял его взгляд. «...Ah, sempre piu spietata, m’astringe a lagrimar.» После драматической паузы Панталоне продолжает также тихо, но более резко и вызывающе: — А вам, Доктор, есть что терять? Вы ещё не уподобились божеству? Мне очень интересно, что же случится, когда Вы отпустите, наконец, всех тигров, которых держите на цепях голодными? До сей поры я с нетерпением жду этого момента... И так же неслышно и быстро он уходит вглубь залы, оставляя Дотторе одного в раздумьях. Голубка спела последнюю ноту, оркестр доиграл финальные утихающие, будто уносящиеся вдаль по волнам аккорды. Зал взрывается рукоплесканиями, словно хлопает крыльями стая встревоженных гусей на озере. Слуга в маске накидывает на плечи Коломбине белую шубу с пышным воротником. Не смотря на то, что глаза её закрыты, она не нуждается в поддерживающей руке и отпускает заботливого пажа. Она спешит удалиться из залы. Словно мотылек, она пропархивает в сумеречный коридор, в котором в бледных факелах трепещет голубой огонь. Дотторе следует за ней длинной тенью. Она ступает легко и быстро ускользающей походкой нимфы в утреннем саду. Полы платья шурша извиваются вокруг ее лодыжек, длинные волосы отлетают назад от движения, туфли издают слабый приятный стук о камень. Дотторе держится на расстоянии, но не упускает из вида лёгкую фигурку, не давая ей скрыться за поворотами. Он идёт так же осторожно и стремительно, только шаги его более грузные — он не может порхать, как она. Он не собирается догонять её, однако с неясной целью продолжает следовать за ней, как за прозрачной феей, в надежде, что та приведет его к древнему сокровищу. Пройдя довольно большое расстояние по бесконечному коридору, девушка вдруг останавливается и поворачивается спиной к стене, ожидая когда преследователь подойдёт к ней. Он подходит. — Господин Доктор? — Мадемуазель. Дотторе поклонился. — Вы узнаёте человека по шагам? — Не только. Я узнаю по дыханию, по шелесту одежды, по предметам, которые держат в руках. Я слышу всё, господин Доктор. — Значит, Вы слышали, что говорил мне сегодня в зале Панталоне? Коломбина немного опустила голову, словно ей стало досадно, и слабо улыбнулась. — Когда я пою, я слышу только голоса ангелов. Все земные звуки умолкают. — Вот как?.. Почему Вы сегодня пели? — Господин Пульчинелла попросил меня. Он сказал, что я утешение всех Предвестников. Сказал, что если я спою им, их мысли наполнятся светом, а душевные раны исцелятся. — Она как-то грустно засмеялась. — Я знаю, что это всё ложь, но я не могла отказать этому милому старику, он так трогательно меня упрашивал... Повисла пауза. — Прошло всего две недели, как Вы стали предвестником. Должно быть, вам всё непривычно в этом дворце. — Отнюдь. Я привыкла к строгому церемониалу и правилам. — Здесь у вас нет друзей. — А разве у предвестников могут быть друзья? — Ещё как. Пьерро называет нас семьёй, — Дотторе устало вздохнул. — Ах, признаться, его идеализм раздражает. Однако спесивые предвестники могут найти общий язык, если захотят. Если Вы захотите, леди Дамслетт, я могу стать вам другом. — Мне... нужно подумать. — ...Что с вашими глазами? — Ах!.. — Дамслетт на мгновенье словно утратила контроль над собой, растерялась, но тут же опомнилась. — А почему Вы скрываете лицо под маской, господин Доктор? Этот вопрос застал Дотторе врасплох. Он усмехнулся со странной улыбкой. — Здесь все скрывают лица под масками, мадемуазель. — Я дам свой ответ завтра. Около полудня, в восточной беседке над замёрзшим озером. — Я смиренно буду ждать. Предвестник поклонился. — До свидания, старик Доктор. И она тут же удалилась, пойдя ещё быстрее, чем прежде, оставив Дотторе стоять одного в недоумении, не нашедшимся, что ей ответить. Эта девчонка... Она назвала Дотторе стариком? Это звучало и жестоко, и невинно; насмешливо, но не презрительно, скорее по-доброму. Он засмеялся, однако слово это весьма своеобразно отозвалось в нём. Это была какая-то бурлящая смесь раздражения, гордости и веселья: раздражения от того, что над ним посмеялись и назвали старым, гордости от того, что она признала его опытность, которую, помимо всего прочего, заключает это слово, веселья от того, что он придал этой юношеской насмешке так много значения. Сколько лет этой девочке? Не больше шестнадцати. Может быть, пятнадцать. В любом случае, ей точно нельзя дать более двадцати лет от роду. А что, если она далеко и не так молода, как выглядит?.. Как бы то ни было, нужно признать — Дотторе и правда стар для неё. Досадно и глупо обижаться на действительность. Но почему же его, жестокого и желчного человека, это так задело? Почему, возвращаясь в свой кабинет, он все ещё крутил в голове, ненавязчиво и неосознанно, эту глупую, брошенную невзначай фразу? Всё-таки, ещё никто не осмеливался назвать Дотторе стариком...