Инфанта кристального неба

Лаборатория Дотторе представляла собою поразительную гремучую смесь анатомического театра, алхимической лаборатории и склада каэнри'ахских механизмов. Всё было смешано в ней, как на сцене театра смешиваются танец, пение, и декорации, и, как в опере, все множественные детали оказывались на своем, строго отведённом для них месте, создавая стройную гармонию в восприятии зрителя. Это было нечто грандиозное, как «Кольцо нибелунга». Хаотично-стройный «Полёт валькирий» звучал от каждой занимающей здесь пространство вещи. Безудержность мыслей гения оживляла дерзкие по форме предметы, материализуя посредством их сумбурной компоновки непостижимые идеи алчного ума. На высоких дубовых стеллажах, шедших вдоль каждой выбеленной стены, красовались толстые книги в золочёных переплётах. Они были не только по медицине: химия, механика, биология, логика, даже история и мифология оказались удостоенными стоять в его храме. Здесь нашли пристанище даже детские сказки про фей и аранар. Особое внимание при составлении этого книгохранилища было отведено древним текстам, касающимся технологий Каэнри'ах — их было почти столько же сколько учебников по хирургии и атласов по анатомии, — пожалуй, больше нигде во всем Тейвате невозможно было найти такого огромного количества книг о подземной империи. На полках других стеллажей были аккуратно выложены всевозможные детали руинных механизмов: вычищенные до блеска, разных размеров ядра хаоса; оси и очи хаоса, добытые из змееподобных существ в руинах Энканомии; анкеры, модули и сосуды, гравированные древними письменами, светящимися при их верном соединении, что свидетельствует о замыкании электрической цепи; рунический клык тридцатиметрового «Экскаватора», больше всего проходящий на зубчатое колесо, а по предназначению являющийся буром, с помощью которого гигантский железный змей проделывал себе ходы в скалистой породе Разлома; удивительное круглое сердце бесконечного механического массива, отливающее золотым сиянием с невидимыми глазам символами; тут же лежали пурпурные свитки запретных проклятий, которыми пользуются маги бездны со странными именами во время проведения своих тёмных ритуалов, — от них даже сейчас исходило едва различимое фиолетовое свечение, в котором замысловатые буквы енохианского языка складывались в застывшее, висящее в воздухе заклинание. Были здесь и неразобранные механизмы: недалеко от письменного стола стоял колоссальный руинный молотильщик, чей рост превышал семьдесят дюймов. Его броня похожая на шипы или рога на спине казалось, была сделана специально, чтобы имитировать воротник шубы военных. Он был похож на огромного рыцаря в доспехах, с потухшим единственным глазом на голове. В дальнем углу среди горшков с небольшими пальмами и фикусами исполнял роль садовой скульптуры руинный шпион — механический робот в виде огромной медузы, способной левитировать и совершать полеты, отталкиваясь от воздуха длинными секторными щупальцами. Были здесь шкафы и другого рода: на их полках стояли замурованные банки с заточёнными в формалине сердцами и мозгами. Срезы мозжечка походили на раскидистое дерево Ирминсуля, поражённая венозным застоем печень по расцветке напоминала мускатный орех, а антракозные искорёженные фиброзом лёгкие раскрывались в сосуде чёрными крыльями падшего архангела. В иных плавали отделённые от тела кисти и голени, с них была искусно снята кожа и похожие на длинные тонкие ленты сухожилия белого цвета плотно обтягивали каждую фалангу, каждый выступ на костях, словно погребальная ткань — мумию. Рядом стояли экспонаты с поперечными и продольными распилами голов, и не только человеческих, — был например, фронтальный срез морды ришболанда, проходящий сквозь носовые раковины так, что миру открывалась причудливая картина из шести симметричных завитков, сформированных в носовые ходы. На соседней полке помещались чучела летучих мышей, скелеты крыс, остовы полярных белок. Рядом с ними лежали остатки хребта гончей разрыва вместе с когтистыми лапами её злобных щенков — удивительно что они не рассеялись с их кончиной, оставаясь по-прежнему материальными. Не был забыт и скелет человека: небольшого роста, он стоял в отдельном шкафу, со всех сторон застеклённом и прозрачном. Тонкие кости держались теперь не на суставах и связках, а на металлических гвоздях, которыми искусный мастер соединил их. У скелета были крупные глазницы, узкая грудная клетка и покатый таз с развернутыми крыльями. Это был женский скелет. Было ещё много всего: аккуратно вырезанная глотка, чья нёбная занавеска нависала над голубоватым хрящом надгортанника нежно-розовым капюшоном,  анатомически безупречный рисунок аранары с подписями частей тела, висящий на стене огромный чертёж-плакат парящего треугольного автоматона, в котором были учтены даже самые непримечательные с первого взгляда детали. Видно было, что все эти предметы были выставлены не просто для обозрения — ими регулярно пользовались, брали в руки и переставляли, не заботясь о том, под каким углом на них упадёт свет. Это было поле деятельности, а не выставка. Центральное место во всей лаборатории занимал стол. Он был большой, полированный, со множеством выдвижных ящиков, а то, что находилось на его поверхности, можно было назвать никак иначе, как мини-вселенной, стремящейся к хаосу. Малахитовая чернильница родом из Сумеру стояла не на подставке, а серебряная перьевая ручка, будучи не убранной в футляр и испачканной в чернилах, лежала прямо на размётанной стопке бумаг, лежащих вперемежку со свитками. Также на столе в красивой сложноконструированной оправе из металла стоял небесный глобус с расчерченной на нём картой звёзд, сделанной из флюоресцирующего материала, — небо на ней отливало насыщенным голубым, а на его фоне серебряной россыпью сверкали созвездия. Помимо этого на столе развернулась целая химическая лаборатория: мерные колбы и стаканы, тонкие длинные бюретки, изогнутые химические сифоны, фарфоровые тигли с до крошки измельчённой в них рудой звёздного серебра, огромная реторта для перегонки жидкостей, стоящая на резной треногой подставке с газовой горелкой под ней, похожая на гигантскую каплю делительная воронка, капельница, напоминающая своей формой дутый заварник, — все эти приборы, словно музыкальные инструменты в оркестровой яме, располагались упорядоченно-торжественно в ожидании своей симфонии, готовые по первому взмаху руки дирижёра залиться и забурлить, начав магическую трансмутацию серы и ртути. В узких пробирках, выстроенных, словно флейты, на высоком штативе, в холодном сиянии покоилась таинственная жидкость: неизвестной консистенции, того же мертвенно-прекрасного цвета, что Шип небесной стужи, пронзающий собою морозный зенит над пиком Виндагнира, та самая, которую Дотторе всегда носил в серьге и нагрудной подвеске, служившей казалось бы лишь украшением его портупеи. Гипнотически-усыпляющее свечение и дыхание катастрофы являли суть этого вещества. Неразгаданность древней тайны манила к себе и отталкивала обволакивающим оцепенением. Здесь было что-то потустороннее и запретное, как и всё, что было размещено в этой комнате, как вся пронизанная тонкими разрядами электричества и хрустом невидимых льдин атмосфера, как всё, что творилось в безумной голове Доктора... Коломбина не проронила ни слова за все время этой затянувшейся экскурсии. Она не казалась при этом и отстранённой, — временами она даже проявляла заинтересованность к той или иной вещи, например, когда нежно и задумчиво погладила руинного шпиона в крохотной оранжерее или когда аккуратно взяла банку со стеклянным колпаком, заключавшей в себе пурпурную мини-фею, и прижалась в ней шекою, — фея при этом затрепетала и также прижалась к стеклу со своей стороны. Девушка выглядела спокойной, а с её губ не сходила загадочная слабая улыбка. Дотторе часто брал её маленькую руку и подносил к предметам, чтобы она могла осязать их, пока он описывал их ей. Должно быть, им обоим это было ни к чему, но ему непременно хотелось чувствовать, как он управляет её рукой, хотелось держать эту хрупкую кисть у себя в ладони, потому он возвращался к этому жесту снова и снова. Сам факт того, что он захотел показать кому-то свою лабораторию уже был несказанно странным. Дотторе терпеть не мог, когда посторонние входили в его кабинет, и в особенности когда начинали расспросы о предназначении находившегося здесь оборудования. Разумеется, будучи человеком до крайности себялюбивым и амбициозным, он любил рассказывать о своих изобретениях и делал это с большим увлечением и порывом, но только когда сам этого хотел и по существу, опуская детали. Распространяться о средствах, с помощью которых он приходил к поставленным целям, он знал по собственному опыту, было крайне невыгодно, — никто не хотел знать, как эти цели достигаются, людей бросало либо в холодный пот, либо они просто предпочитали не слышать. Но сегодня всё оказалось иначе. Дотторе и сам не мог себе ответить зачем он открывает ей свои пристрастия. Может, он хотел узнать, выдержит ли она? А может, эта странная девушка вызвала у него доверие, беспочвенное, но сильное настолько, что он решил приоткрыть ей завесу своей души? Коломбина слушала и молчала. Изредка трогая предметы, она не выказывала ни капли отвращения или страха, в ее движениях сквозило лишь детское любопытство, когда ребенок, не имея понятия о нравственности и добродетели, интересуется всем новым и необычным, а в этом месте всё было необычно... — Что за этой дверью, господин Доктор? — наконец, заговорила Коломбина, указывая на чистую белую дверь, расположенную слева от стола. — Всё и ничего, миледи. — Куда же она ведёт? — В Преисподнюю. — Господин Предвестник изволит шутить со мной? — Никак нет, леди Дамслетт. Всякий, кто входил туда, называл это место не иначе, как Адом. — Я заинтригована. — Желаете войти? — это был не вопрос-приглашение, а скорее вопрос-вызов, в котором акцент был сделан на «войти», — предвестник пробовал им чужую волю, словно длинной тростью почву на болотах. Дотторе торжественно остановился у двери, выжидательно смотря на Коломбину. Её ответ, кажется, волновал его. — Если Доктор вызовется быть моим проводником, как прежде, я с удовольствием войду в его Инферно. — Почту за честь, — поклонился Дотторе. — Однако прошу вас, подумайте хорошенько, госпожа Коломбина. Как я и сказал, там может быть всё. Понимаете? Абсолютно всё. Даже то, что невозможно представить обычному субъекту, что может оставить неизгладимое впечатление, даже убить вас... Доктор подошёл ближе и, смотря небрежно куда-то в сторону, продолжил: — На всём протяжении истории человечество только и делает, что ограничивает свой ум. Нынешние люди боятся даже грезить, а если и решаются, то делают это в кривых рамках дозволенного так называемым небесным законом, или законом нравственным, — называйте как угодно. Разве способны они постичь, что у духа нет границ познания, а материя способна производить любые формы? Тем, кто боится выйти из плена собственных предрассудков, находящееся за этой дверью, покажется немыслимым богохульством. Меня много раз называли еретиком, отступником, одержимым, но все, кто это говорил, всего лишь боялись взглянуть в глаза правде. Мои воззрения были для них непостижимы и кощунственны, поэтому они всюду стремились избавиться от меня. Но от Истины невозможно избавиться. — Он прервал надменную речь паузой. — А что насчёт вас, госпожа Коломбина? Боитесь Вы богов? Так же, как и все, почитаете их или же презираете их, как я? — Боги... слабы. Трусливы. Немилосердны. Пламя ненависти давно испепелило останки страха и трепета в моём сердце. Я поклялась уничтожить спящих на Острове. Дотторе отметил, что в интонации девушки не прозвучало ни неприязни, ни гордыни, а голос её оставался чистым и нежным, как если бы она говорила о цветах. — Ненависти... У вас личные счёты с Селестией, миледи? Коломбина промолчала. — Итак, что же Вы решили? Всё ещё желаете войти? — Извольте, монсир, я готова. — После всех предостережений? — Неужто Доктор всё ещё полагает, что я чего-то страшусь? Ваши слова лишь сильнее заинтересовали меня. — Смотрите, не пожалейте. Дотторе медленно подошёл к двери. — Что ж... В таком случае, добро пожаловать в мой храм, леди Дамслетт.