просрочка

зелёные потёртые обои с какими-то узорами и цветочками, зелёный стол со старой скатертью бледно-зелёного цвета и рифлёными белыми полосками с теми же цветами — в общем, кухня у серёжи небольшая, в один цвет сделано все: начиная кухонным гарнитурном и заканчивая часами на стене над белой дверью со стеклянным вырезом. татищев сам сидит на табуретке ещё с советского союза, которая досталась от бати: чёрные ножки, белое сиденье, а на сиденье сидушка мягкая в странном окрасе — бело-чёрно-зелёном, в клетку. на столе стоит торт со съеденной серединой, а рядом три банки пива: две пустые, одна наполовину. пепельница где-то рядом, в окружении которой неаккуратно рассыпанный пепел, но кажется, будто он уже повсюду, не только в лёгких татищева и вдыхаемого этого дерьма даней, но и по всей квартире разметался. — заебешь. мечтал о квартире с балконом — батя тебе купил, придурку курящему, а ты на кухню уже перебрался, да ещё и разбросал свои окурки, — московский минут пятнадцать давит пальцами на переносицу, справляется с головной болью и попутно успевает отчитать татищева, что вещь бесполезнее некуда — что в лоб, что по лбу. а серый взглядом тупым сверлит дырку в десерте — делает его еще дырявее. по привычке тянется за новым глотком пива, даже в сторону дани не смотрит, пока тот еле слышно ругается, скорее отдавая себе отчёт в том, что его парень невесть что из себя представляет. хотя, множество этих отчетов было сделано ещё давно, когда их отношения ещё и не начались, но это не мешало продолжать, когда нервы сдавали у обоих. — не могу, дань, — татищев руку дотянуть до пепельницы не может, на полпути бросает сигарету возле стекляшки. — руки отказывают. данила вздыхает раз пятый за полминуты, перехватывает чужую сигарету и тушит о почти чистую пепельницу в сравнении со столом, затем опускает глаза куда-то вниз. — пойдём спать, сереж, — московский поднимает серёжу, тянет на себя, чтобы тот облокотился всем телом, иначе дойти получится не то что вряд ли — возможно ли? серому даже кивать не приходится, чтобы дать немое согласие, поддаётся на все толчки в сторону спальни. ничего не чувствует почти, редко, только если данина хватка совсем намертво вцепляется в сережино плечо и даёт понять, что тот валится с ног. — извини, — серый хватается пальцами за уголки глаз, а иначе как остановить град отчаянья — понятия не имеет. — извини, извини, извини, — у серёжи обычно язык заплетается, но сейчас он четко произносит все сказанные им слова в несколько быстрых секунд, на что данил удивлённо шмыгает в сторону, поджимая тоненькие губы. — потом, — у московского самого голос дрожит. валит того на кровать, сам укладываясь рядом и убедившись в том, что серый завалился на свою сторону лицом в подушку. у московского паника просыпается, когда не может разглядывать бледное лицо и замечать то, что сережа все ещё живой, все ещё дышит. не получается подметить вздымающуюся спину на каждый вздох, даже ведь, блять, не шевельнётся. — сереж, — даня шепчет, касается ладонью плеча несмело тряхнув. на тихое «м?» даже глаза облегченно прикрывает. — я сейчас блевану этим сраным тортом, — сережа переворачивается на спину и глухо посмеивается. скорее не посмеивается, хрипит. даня улыбается спокойно-спокойно, но так вусмерть уставше, что после того как он убедился в живучести татищева, позабыв о бессмертности в очередной раз напрочь, вздохнул настолько сонно, что проспать сто часов — обычное дело. этот «сраный торт» даня покупал ещё неделю назад, на их годовщину, а потом сережа сказал, что им нужен перерыв. буквально на следующий день. причина в том, что: «отец мой гей латентный, заебал, мозг ебет ежедневно, если не ежесекундно. а экология оставляет желать лучшего. а я же ведь не хочу тебя ранить в периоды своих паничек, ебанутого состояния и все такое, ну, ты понял». единственное, что даня понял из этого предложения, — это то, что он ничего не понял. ни единой причины на «перерыв». н и х у я. прежде чем искать причины и оправдания для перерыва в их отношениях, стоит для начала задуматься о выкуренных не то что сигаретах, — выкуренных пачках. ежедневных. но, может, сам московский не сумел за эти долгие годы повлиять? не смог ничем помочь, а теперь винит в оправданиях серого? все мешается в голове, неправильно это все. несуразная ситуация, которая мерзкой пульсацией отдает в висках. именно поэтому сейчас сидит рядом, возится, знает, что тот все равно любит, надеется подсознательно. тот в запое теперь отсиживается, глупость сотворил, а даня все ещё в магнитогорске, наблюдает эту картину, до ужаса некрасивую. внутри что-то ломается, сердце ухает, дрожит, как осенний лист, падает и разбивается на осколки, даже не от слов татищева, а от этого его состояния. не о таком отпуске он мечтал все то время, пока сережа написывал о том, как скучает по своему родному, по объятиям тёплым — в его холодном магнитогорске, — согревающим. оба они мечтали не о таком, если честно. — я тебя люблю, дань, — сережа устраивается на данином плече, дышит громко. от него пахнет пивом и сигаретами, а даня даже не морщится, наоборот, уже не замечает как втягивает носом запах, зарываясь им в чёрную макушку. а у московского ком в груди, кивает лишь малозаметно в темноте и луче лунного света, что даже направлен не на него и не его тень, но татищев чувствует это.