Привет! Мне осталось жить меньше пары лет!

Вам когда нибудь… Приходилось видеть любовь? Нет, я не говорю о каких то открытках, цветах, плюшевых мишках и коробках конфет. О настоящей любви. Что? Хах, с чего ты уверен что любовь можно лишь почувствовать? Тогда… Раз ты утверждаешь это, мне, думаю, ты и правда счастливый человек. Или когда то имел такое счастье. Меня зовут Александр. Или Алекс. Кому как проще. Мне 17 лет, я учусь в средней школе и в этом году заканчиваю 9 класс. В третий раз. Я реалист и. Я смертельно болен. У меня рак лёгких, мозга и то ли печени то ли сердца. Суть одна. Мне осталось жить, всего несколько месяцев. Если очень повезет. Но прежде чем я закончу тем, как я умру, поведаю о том, как выглядит любовь. По ощущениям, как я слышал, любовь это что то вроде гремучей смеси. Она теплая, нежная, ласковая. Когда тебя любят, ты чувствуешь себя нужным и полезным. А когда любишь ты, в животе все должно пархать, ты чувствуешь себя на седьмом небе от счастья, особенно когда тот кого ты любишь рядом и счастлив с тобой. Знакомо? Нет? Ммм, тогда предлагаю взглянуть на последствие. Разбитые сердца, суециды, ненависть, ссоры и скандалы — все это, приносит неразделённая или вымышленная любовь. Из-за любви убивают. За нее умирают. Любовь, как эдакое божество, которое на самом деле никого не любит. Однако за всеми следит и кто ей приглянется, дарует благословение. У тебя, наверное есть хоть один человек в окружении, или был, кто чувствовал на себе любовь. С научной точки зрения, любовь это вообще химический процесс, когда у нас активно играют гармоны для продолжения рода людского, а остальное лишь фантазия людей. Но прежде чем мы продолжим, для ясности, хочу сделать вставочку. Я — никогда не испытывал любви. Никогда. Меня эта чудная богиня, обошла стороной, а в прочем и хрен с ней. — Итак, с чего бы начать наш рассказ? — Алекс протяжно потянулся и с лёгким шипением сел обратно на кресло, размяв пальцы, сделал несколько глотков чая, что стоял рядом на столе и прикрыв глаза, скрестил руки. Глава первая: доброта моей семьи. Я родился в семье, чуть ли не на одшибе города. Наша часть города, выглядела не больше деревни. Два магазина, кафе, школа, пару банков и пару магазинов с одежками и утварью. И я не думаю, что вам будет интересны имена моих родителей. Моя мать была юристкой. Отец… Ооо, спрашиваешь почему была?! Она мертва, хаха! Так, ладно. О чем это я? Ах да… Отец занимался контробандой. Не находите? Уже прекрасный дуэт. Сам закон и его нарушитель? Как мне рассказывала мать. Родился я молча. До трёх лет из меня не могли вытрясти и слова, хотя все нормальные дети говорят уже в годик, а то и раньше. Уже в возрасте когда я стал все запоминать, а это было лет с 4х, я увидел. Что. Такое. Любовь. Ну как видел, мне объясняли. Мои родители ссорились. Часто, даже слишком часто ругались. Сначала я этого боялся, но потом мне стало плевать. Не о какой нежности не могло быть и речи. С детства. Если я плакал, я мог часами рыдать: никто не придет как в сказке; не погладит по головке. Родители были заняты документами. Мы так же часто переезжали, потому я не мог завести даже друзей в саду, в школе. — папа! Папа! А за что ты так злишься на маму?! Она ведь ничего тебе не сделала! Хватит! Прошу! Не бей ее! — я кричал крывая голос каждый раз. Я много плакал. Но никто этого не слышал. В ответ на мой крик и то как я вцепился в руку отца, он трестнул меня этой же рукой по лицу, оставляя огромный -для моего лица- красный след, который жутко пек. — ты что лезешь не в свое дело сопляк?! Не видишь что между нами?! Да мы ведь не злимся! Мы любим друг друга! — кричал мужчина, в чьей руке я отчётливо видел молоток, он был направлен в сторону мамы, на нем была кровь. В тот день я боялся и шелохнутся, в тот день он был очень пьян. С 4х лет, до примерно 6-7, я привык к такому расскладу. Уже больше не ревел, почти не ревел. Отец, часто срывался на мать, та в свою очередь на него. Но огребала чаще конечно она. Ведь он был ее намного намного сильнее. Мама каждый вечер уходила в комнату. Сначала плакала. Потом кидала проклятиями, била посуду, ругалась, кричала. Потом снова плакала. И каждый день все начиналось сначала. — мамочка. почему в-вы с папой не можете жить в мире?.. — мой голос дрожал. Настолько что даже тогда, я мог едва различить его. Она положила руку на мою голову, но только потому что на ней были опилки. После того как она их небрежно смахнула, снова принялась за бумаги. — потому что твой придурок отец, так занят работой, что ему вовсе нет дела до меня! Да и вообще до нас! Он сто процентов ошивается со шлюхами в командировках! — она начинала ещё больше злится, а я стал отходить. Пока то что было на столе не налетело на меня. — папа говорил что то что между вами это любовь. а ты говоришь за шлюх. он ведь тебя любит…— все же не отступился я, но в ответ получил смешок. Затем ещё один. Затем просто смех. — дурачок ты наш мелкий, я его тоже безумно люблю — ее губы скривились в улыбку, от которой у меня помутило живот— да так сильно люблю что хочется убить поскорее! Позже я конечно узнал что они вовсе не любили друг друга. Хотя. Кто их знает. Может и любили. Не мне их судить. Но мне их любви не досталось. Ни капли. Я не знаю, что значит родительская любовь. Наверное, с этого и началась моя жизнь как реалиста. Я был — без чувств. Базовые чувства что развились во мне за главные годы жизни, были столь незначительны за тем как я стал прятать свой страх своих же родаков, что только начав читать и общаться. Я понял, что мои родители, лишили меня как будто самого важного в своих отношениях. Лишили меня любви. И ненависти. И обсалютно всех вытекающих чувств. Из-за этого мне было сложно. Пойдя в первый класс, я познал ещё несколько новых чувств после страха. Это чувство обиды, чувство разочарования, одиночества и радости, но, разумеется только на словах и тому что видел. Я подражал своим одноклассникам, копируя их манеры поведения, жесты, эмоции. И вскоре меня считали вполне нормальным ребенком. Я смеялся, улыбался, радовался. Бесилчя. Редко плакал. Однако стоило мне зайти за двери родной тюрьмы, вся иллюзия пропадала. Я хватался за ниточки. Мне так хотелось ощутить то о чем все так говорили! То что я недавно испытывал, но по-настоящему а не наигранно! Я тёрся к матери под бок, жалая, нет, жаждя чтобы меня взяли под крылышко и погладили. Меня гнали силком, веником, тряпкой. Меня били и забирали все вещи что считали «не нужными» или что я «недостоин» их. И к сожалению происходило так особенно часто. Заметив что моя мать стала проводить часы говоря с кем то через компьютер и то что отец все больше поковал вещи, я понял, что мы готовимся к переезду. Глобальному. Ибо забирали мы почти все. Как то, я подслушал разговор матери, но честно, ничегошеньки не понял! В один из дней, даже не предупредив меня, меня так же «упаковали» для переезда, чтобы под ногами не мешался и мы поехали. Из окраин Питера, мы ехали по просёлочным дорогам, в тот день, я впервые увидел город в котором оказывается все это время жил! Он мне понравился и сразу как только я сообщил об этом матери, она странно улыбнулась мне. Улыбка не предвещала ничего хорошего. Я впервые за свою жизнь был в восхищение! Мне нравилось! Я мог бы с гордостью сказать что желаю остаться в этом Городе! — но ты сюда никогда больше не вернёшься. Почти сразу меня обломали. Мать смотрела на меня даже больше насмехающимся взглядом, ее радовала моя грусть, а ещё то что она никогда не вернётся в этот город. Мои только только проклюнувшие крылья истоптали грязными сапогами. мое первое желание, было уничтожено на корню. В этот момент мне на колени упали три книги, тетрадь и ручка. Самоучитель. Учебник. Рабочая тетрадь для повторения и обычная тетрадь. — сиди учи. Чтобы не смел меня позорить когда мы приедем. Дорога дальняя. Будет темно в кармашке сиденья возьмёшь фонарик. — раздался ее холодный голос. Я посмотрел на книги, затем на уже удаляющийся город. Тяжело выдохнул и ощутил разочарование, грусть, обиду и боль. Сразу открыв первую книгу, я понял, что прямо сейчас, меня просто стошнит. Не из-за несворения, а из-за букв. Латинские буквы для меня были не больше чем закорючки и странные иероглифы, произношения которых я не знал и в помине. Мне было около 7-9 лет когда за одну ночь меня заставили учить финский, который к слову, мать изучала около полугода или года. С носителем. Голова у меня болела. Я ничего не понимал. Мне было просто плохо каждый раз когда я смотрел на новые и новые слова что пытались скалываться в предложения. — мама. я же не смогу это выучить… Тем более я устал от школы… Сегодня суббота, позволь поспать… — почти молил я, тря уставшие глаза и пытаясь успокоить трясущиеся руки. — неа, — как ни в чем не бывало отозвалась она. Как будто это был самый простой разговор, а не мой крик о помощи— я тебе дала задание, что тебе ещё надо? Ты уже ел сегодня, в туалет тоже ходил. — но я хочу отдохнуть .— мой голос мямлил. Мне было не по себе. Она никогда не давала мне то, чего я желал испытать. Даже заботы, которую она говорила что лпаалала мне… Но сейчас, можете не переживать! Я знаю как выглядит забота и любовь! Так что все понятно! Думаю, могу отличить от других. В моей матери не было ни жалости, ни любви, ни заботы. Я просто их не видел. Сначала не чувствовал, а потом не видел. — мне все равно чего ты хочешь. Твой Отец ждёт нас в Хельсинки. Мы уже опаздываем из-за того как долго ты собирался. Так что сделай хоть что то полезное. Сиди учи. Ее голос звучал спокойно, но я чувствовал холод от него. Холод и ее настоящие чувства ко мне. Она меня ненавидила. это я понял, лишь позже. А до этого, все ее грубости, колкости и холодность. Я принимал как любовь. И все понять не мог. От чего врали в историях. В фильмах. От чего любовь, настолько жестока и холодна? Где тепло? Где ласка? Ласка которой моя мать называла удары ремнем и по рукам линейкой, была не нежной, а грубой. Была не теплой и желанной, а скорее ледяной и страшной. Каждый раз, когда я просил ласки, мои родители били меня. Или снова начинали ссориться. Но в центре я оказался очень часто и очень часто был под горячей рукой. Мы приехали в новый город. Он был похож на Питер… Отличием… Стали люди. Тут прежние мои навыки копирования дали сбои. А что было копировать??? Они… Были непривычно добры. Непривычно одеты. Непонятно говорили. Непривычно выражали эмоции. У меня голова всегда болела когда я слышал финский. На этот раз мы поселились недалеко от школы. В двухэтажном доме. В отличие от прошлой разбитой лочуге, тут было. непривычно и страшно. Я хотел домой. В свое родное захолустье. То что тут, были хорошие дороги, очень странные люди и слишком все ухоженное и правильное — это полбеды, а вторая половина заключалась в том что я ничего не понимал. Ко мне приставили наставника в школе, но на мое удивление никто не смеялся. Меня расспрашивали за мой предыдущий дом, у всех были слишком странные эмоции. После России, в которой никто не скрывает своего негодования, то как это вуалируют европейцы, было честно не по себе. Да мне и сейчас дико не по себе! Как можно говорить что еда была вкусная когда это было просто ужасно?! Или как можно сказать человеку, было приятно с тобой иметь дело, когда ты только и ждал что он убереться из твоей жизни?! Одна из тех причин почему я люблю Аскберна и Айно, что если это разговор со мной, если что то не так. Они говорят это прямо, а не ходят вокруг и около. Но о них чуть позже. В общем. Мне тут не нравилось. Никогда не нравилось. Но позже я привык. Щас все объясню. Проблемы в семье не заканчивались, но не смотря на это, я был обязан жить. Часть моей жизни будет не особо интересной до 4 класса. Мне было 10-11 лет, не так важно. В классе я не имел друзей. У меня их просто не было. Мне было очень одиноко, но я не доверял тем людям что меня окружали. Я сидел один, за партой у окна и прямо во время урока смотрел на проливным дождем. Конечно, зонтика у меня не было. Учитель Рёске что то причитал, рассказывал, вроде это был урок математики. Я никогда особо не увлекался школой и ее предметами. Я их попросту не слушал и не учил, хотя даже тот же Рёске, как и многие другие учителя были очень хорошие, По сравнению с тем как меня били по рукам линейкой в школе… Мне нравились. — кто готов выйти решить этот пример? Что? Никто? — учитель оглядел класс, никто рук не поднял, я все ещё витал в своих мыслях, как бы быстрее свалить. — Александр Норов, не хотите попробовать? Меня аж передернуло, я посмотрел на доску, на примеры, поняв что ничего не понимаю, стал быстро и неловко переписывать их в тетрадь. На меня смотрела добрая половина класса. Парень с темными волосами, в очках и с небольшой бородкой все ещё ожидал моего ответа. Я лишь неловко помотал головой. — извините, я себя плохо чувствую, позвольте выйти? — странно но и к таким фразам тут относились слишком спокойно, словно нас и впрямь никто не держал. Он пожал плечами продолжая вести урок. Конечно мне было совершено плевать. Что на урок, что на свое состояние, ведь как говорила мать: никому даже тут, не позволяй видеть свою ничтожность. Честно сказать, она и рожать меня не хотела… Туалет был обычным. Выложен в плитке. Раковины. Туалеты. Кабинки с защёлками. На мое вечное удивление тут не было ни мусора ни граффити. Но прийдя сюда сейчас, я обнаружил блондина, что стоял перед зеркалом и заматывал какие то порезы или раны в бинты. Что у него не очень хорошо получалось. Они были слабые. Да и он, стоя без рубашки, слишком хорошо выглядел. Я уже собирался давать деру задним ходом, как туда вбежал ещё один человек, чуть ниже ростом чем блондин с йодом и ещё несколькими пачками бинтов. Волосы были у него темные, лицо вытянутое и ровное. — эй, Ась. Я тут ещё принес. Давай помогу. Так дело совсем не пойдет — брюнет вдруг осекся, они оба повернулись ко мне, я читал в глазах старшего, да и к тому же зеленоглазого, ненависть, усталость и прямой намек, что если я сейчас не закрою резко рот и не уйду в асвояси, меня убьют. Но вместо зеленоглазого блондина, ко мне подошёл темноволосый, коснулся моего плеча и как то странно посмотрел на меня. — ой. а я тебя уже где то видел… А! Так это ты тот самый русский парнишка! — он улыбался, так искренне, что я сначала даже расстерялся и расслабился— Ты чего тут глаза разул? Дуй обратно на свой урок, и даже не вздумай никому говорить. Ты меня понял? — теперь его голос звучал холодно, но у меня слишком болела голова чтобы здраво оценивать ситуацию. — позвольте помочь — начал было я, протянув руку в сторону незнакомца, он резко ударил по ней заставив упасть. — нет. Я же сказал — проваливай. — да ладно тебе, Херд, не перегибай — вмешался блондин, что наконец бросил попытки бинтовать израненное тело. — посмотри на него. Из подвала вылез. Нечесанный, что процентов местный изгой, да и смотри— он тоже подошёл ко мне, пока я был прижат к стенке. Взял меня за шкирку и оттянул одежду вниз, показывая другу мою кожу. Я попытался было ударить его в ответ и закрыться, но меня опередили. Мне впервые за долгое время стало страшно. Я даже не догадывался что тут может быть то, от чего я уехал почти два года назад! — вижу. эй, малой. тебя так в классе кто задирает? — Херд указал на мои раны, я перестал так сильно закрываться и испуганно уставился на них. Они не внушали доверия. Ничуть. С чего бы мне им что то говорить?! — н-нет. — все что я смог выдавить, плотнее прижимаясь к стене. — снимай рубашку. — покомандовал мне Херд, но я стоял столбом. Тогда он сам, взял меня с двух сторон и стянул рубашку. Теперь я стоял рядом с ними. Весь в синяках и ссадинах. И в лёгких ударах. Со шрамами на руках которые так активно прятал и от родных и от школы. — как зовут? — поинтересовался блондин скрестив руки, я мог лишь нервно сглотнуть — а-алекс. — чтож Алекс, поворачивайся давай. Будем и твои ранения лечить. — Херд говорил так спокойно, будто каждый день помогал таким же несчастным идиотам как я. Конечно я не мог принять помощь, но отказать сейчас… Когда почти только что угрожали… Страшно. Я сделал как мне сказали. С болью и горем пополам, мне помазали ранки, помазали синяки, перебинтовали пару порезов. В конце концов, мы уже были трое в одеждах, Херд протянул мне руку, а блондин смотрел только высокомерно, с сильной неприязнью. — привет Алекс, меня зовут Херд, а это Аскберн, мы учимся в старшем А. Будем знакомы — он протянул мне руку, а я ее пожал виновато откровенно пялясь на него. Аскберн хмыкнул не дав никакого представления о себе.