Кряж и кровь

Отец снова возвращается мрачным, топает тяжело, и Тая знает, что мать будет плакать, а потом они, может быть, подерутся. Он не пьян — в разы легче, — но явно гол, как сокол, не то прикупил бы ей и младшему хоть рогалик. Она не слушает, беззаботно катает принесённые отцом ранее камешки киновари. Один рыжий — пёс, другой алый, как гребень у петуха, третий — желтый, ну точно соседский кот... Все разные, и во всех Тая видит знакомые образы. Все камни строго подсчитаны, поименованы и хранятся в секретном месте — дупле старой сливы. Никита дремает в колыбели, даже не зная, что дал имя селу. Или село ему. Тая сама точно не уверена. Камешки позволять ему для игры ещё рано: может потащить в рот и подавиться, мамка потом заругает. Когда звуки тихой ссоры умолкают, Тая идет к столу. Влазит на табурет, смотрит, как отец хлебает шумно пустые щи. Руки и лицо его черны от работы и солнца. Она отщипывает верхушечку от краюхи ржаного хлеба и просто спрашивает отца: — Папа, а мы в Шультино пойдём на Троицу? Сергей смотрит на дочь тяжелым взглядом. Охота обрубить это неуместное любопытство, но отвечает: — Нет, Тая, не ко времени. В Номикосовке разлютовался барин, всё выискивает бунтовщиков. — А ты бунтовщик, папа? Он переводит взгляд в тарелку и, кажется, тушуется от детского вопроса... Что за странная девчонка?! — Нет конечно! Иди-ка спать. Она кивает и идёт, устраиваясь у матери под боком. Отец теснит их после — кровать-то в доме одна. Спит Тая легко, пусть и шмыгая носом, а снятся ей заветренные каменные бабы в холмах над Быком. Бабы смеются, надевают сотканные из ковыля сарафаны и танцуют странные танцы. Тае очень хочется к ним.