Вольность и самоубеждение

      Сквозь плотные парчовые шторы с трудом пробирался свет туманного, но яркого рассвета, где-то глубоко в лесу сходила с ума кукушка, а стрелка каминных часов не доходила и до семи.       То утро пугало Джисона двумя вещами. Первая текла по венам серым безучастным смрадом, притупляя эмоции и напоминая о его никуда не пропавшем унынии. Вторая была в лице того, кто лежал рядом с ним в постели.              Лицо лорда было заспанным и мягким, не таким как вчерашним вечером, отчего Хан ощущал внутри не привычные ножи искушения, а тягучий теплый мед. Но лицо же его самого говорило об обратном, а в глазах тогда вместо солнечных лучей будто застыли тысячи щиплющих слезинок.              Тем утром его голова была пуста.           — Вам нужно идти, — прошептал Джисон, прежде долго наблюдая за его тягучим пробуждением. И Минхо раскрыл глаза не от кричащих горлиц или слепящего утреннего света — от его едва слышного голоса, — Пока нас не застали.       И уже на самом пороге комнаты лорд попросил единственное, — Пообещайте ответить мне.       Джисон в ответ смог лишь едва заметно и безучастно качнуть головой, пока взгляд все не сходил с соседней подушки. Когда дверь за лордом закрылась, он прикоснулся к остывающей постели рядом с собой, провел пальцами по ткани, и в голове вновь возникло неясное: как в таком бездушном мертвом теле могут бушевать такие яркие чувства?       Письмо, на которое он безмолвно пообещал ответить, доставили вечером. Ладони отчего-то вспотели, а конверт неконтролируемо прижался к бедру, когда, возвращаясь к себе, на лестнице он встретил сестру. И впервые за долгое время его внимание привлек ее поникший вид. Правда, ничего сказать ей он так и не сумел, лишь окинул сострадающим и одновременно с тем виноватым взглядом и продолжил путь, не замечая, с какой надеждой она провожала его глазами.       В тот вечер стыд настиг внезапно. За все сделанное и сказанное. Но, на удивление, не прошедшей ночью. Словно проснувшийся в нем дух смог покинуть тело и взглянуть на самого себя со стороны. Увидеть собственный эгоизм и откровенную грубость по отношению к сестре.        В тот вечер стыд просто сгрызал его кожный покров.       А письмо, уже полностью испещренное его пальцами, так и оставалось в сжатых ладонях, пока он испытывал взглядом стоящий на столе бутылек, который занял все его мысли, как только он ступил на порог своей спальни. Он размеренно перекатывал его в руке, разглядывая в прозрачной жидкости не лечебное средство, а сплошную боль несвершившегося прошлого и возможного искалеченного будущего. Он стиснул его в руке и после вернул на стол со стуком, что-то окончательно для себя решив.

*

      Солнце не жжет, согревает, мягко впитываясь в грубоватую ткань вышитых соф. В воздухе не витает ни пылинки; ни один книжный корешок не выступает среди ряда других, а вот озорной воздушный тюль, напротив, позволяет себе раскачиваться от легких порывов сквозняка, нарушая строгость и сдержанность этой комнаты.       Мисс Шин никогда не занималась вздорными девчачьими делами: не коллекционировала птичьих гнезд, не делала чучел диких животных и не выдумывала страшилок про франкенштейнов и призраков, прячась в дальнем углу библиотеки, как другие девочки. Однако, она с легкостью вступала в разговор о творчестве Гете, обсуждала литературные идеи предшествующего века и всегда поражала гостей своими хладнокровностью и умом.       Несомненно, каждый скажет, что она идеально подходит мистеру Хану.       — Как же сопровождение, мисс? — недоумевающе спрашивает Джисон, как только ступает в гостиную и не наблюдает в ней никого, кроме кротко стоящей у окна Юны.       — Я никому не сообщила о Вашем визите.       И нужно быть глупцом, чтобы не распознать фальшь ее легкой вежливой улыбки.       — Мисс Шин, — тревожится он, — я буду вынужден просить Вас пригласить наблюдателей, ведь это дело вашей репутации.       — Мистер Хан, постойте... — ее голос скорее требователен, чем нежен, — Согласитесь, порой и прикосновения не нужно, чтобы пустить грязные слухи. А иногда, напротив, даже самое бесчестное действо на удивление не становится предметом сплетен.       Наконец она поднимает взгляд, и ее прежнее самообладание дает трещину, расползающуюся по ее светлому лицу жалостливо сведенными бровями.       А Джисон окутывается напряжением до кончиков пальцев, осматривая каждое изменение в ее лице и намереваясь прочесть хоть малую часть ее мыслей. Хоть что-то понять по ее недоверчивому взгляду, направленному в самую душу.       — Ведь так? — добавляет она, и становится ясно: она знает большее.       Юна вдруг делает шаг в его сторону, и Хан видит, как сжимаются в кулаки робости ее тонкие ладони, как делается шаг нетвердым, а взгляд — растерянным. Она подходит совсем близко и теперь, кажется, можно разглядеть и колотящееся под платьем сердце. Ее глаза опускаются в пол, когда она чуть заметно подается вверх, к его лицу, мелкими движениями, ближе и ближе. И останавливается в ожидании, уже почти соприкасаясь своими губами с его.       Но ответа не получает.       Никакого.       Ведь не может Джисон позволить себе ее поцеловать, он просто не имеет права.       Он безутешно прикрывает веки, мысленно благодаря ее за снятое бремя сказать обо всем самостоятельно, и между ними в тот миг сокрушается все, что когда-то было бессмысленно выстроено.       Юна отходит от него резко, почти враждебно, и прячет стеклянный взгляд за атласом перчатки, останавливаясь у подоконника.       — Значит, мои догадки подтвердились...       — Мисс Шин...       — Глупо, — подбородок трясется от стискивающей горечи, — Как же глупо было не понять этого раньше.       И вся лучистая светлость гостиной пронизывается тяжестью неизбежного: кто-то проклинает себя за то, что позволил себе влюбиться, а кто-то за то, что безответственно создавал иллюзию этой любви.       — Вы скажите только, зачем Вы обманывали меня столь долгое время, зачем?! — ком в горле душит, заставляет всхлипнуть. — Вы ведь сделали мне только больней.       — Мне нет оправданий, — в его пустом взгляде не оказывается ничего живого, — Я отвратителен. Я недостоин Ваших светлых чувств, и именно поэтому Вы должны меня простить.       Она утыкается носом в сжатый кулак, ощущая, как истошно бьется внутри все то, что она сдерживала с того самого вечера, но, на удивление, держится и не дает боли одержать верх над рассудком.       — Оставьте мне хотя бы право решать, кто их достоин.       Джисон протяжно и глубоко выдыхает, опускаясь на самый край одного из кресел и закрывая лицо руками, — Я гораздо более ужасен, чем кажусь. Пройдет время, и Вы поймете, что это так. Но сейчас я молю о Вашей снисходительности, и только о ней. Прошу, мисс Шин, не сдавайте меня терзаниям собственной совести. Я не вынесу этого вновь.       В момент, когда к ее горлу пробирается воздух, она выговаривает надломлено и дрожаще:       — Вы разбили мое сердце, мистер Хан, и сейчас я предпочла бы разодраться в зарослях терновника, лишь бы никогда не чувствовать того, что мне довелось ощутить минутой ранее. Но обида... это — удел горничных. И я даю обещание, что не буду таить в себе зла, но сейчас, прошу, уходите, не делайте мне больней.       — Вы ведь знаете, что дело не в Вас.       Она замолкает, направив разбитый взгляд в его глаза, и в нем вмиг вспыхивает неподдельное разочарование.       — Зачем же Вы продолжаете всю эту ложь?.. Даже после того, как вся правда открылась. Я ведь сама видела...       У Хана в эту секунду обрывается сердце.       — Видела Ваши маски на террасе. Вашу и... чью-то еще. Вы, выходит, нашли упоение в ком-то другом, и после всего этого Вы смеете заявить, что дело не во мне?.. Как же мне отделаться теперь от этого чувства?       — Нет, мисс Шин, не в Вас! — голос повышается, лишь бы убедить ее в этом, — То, что Вы увидели... было не совсем то, о чем Вы, должно быть, подумали.       — Но Вы не отрицаете, однако, что кто-то все же был с Вами тогда.       Ни за окном, ни в комнате, по которой она отчаянно бегает взглядом, не находится ничего, что могло бы ее утешить или хотя бы отвлечь. А повисшую тягостную тишину как назло не смеет прервать ни тиканье часов, ни жужжащее за стеклом насекомое.       — Был.       И она зажмуривается, точно в сердце воткнули нож, ведь вместе с одним простым прозвучавшим словом обрушивается и осознание, что тот танец, его заинтересованность и участие были фальшью. Что все ее ожидания были напрасны и унизительно глупы. Что пока он кружил ее по бальному залу, его отвлекали чьи-то другие, спрятанные под маской глаза. А то публичное унижение в самый разгар вечера было, как оказывается, не по причине плохого самочувствия, а по причине кого-то более пленительного и приметного. Кого-то, кто, в отличие от нее, смог разжечь в его сердце нечто большее.       — Был, но прежде чем Вы не оставите в моей жизни и Вашей дружбы, я хочу, чтобы Вы знали, что я разрываю с Вами только потому, что не хочу ранить Вас более своим притворством. Если бы была в моем сердце хоть капля того, что чувствуете ко мне Вы, я бы никогда не сомневался в том, чтобы на Вас жениться. Но это несправедливо, Вы должны согласиться. И Вы, наверное, думаете, что теперь я буду непомерно счастлив, но это не так. Я буду одинок. Вы никогда не услышите новости о моей помолвке, или о рождении первенца. Я болен, я обречен на одиночество.       — Что за ужасные вещи Вы говорите?.. — на ее лик сквозь боль пробирается искреннее переживание, — Почему же Вам теперь не быть счастливыми вместе?       Джисон отворачивается, мотая головой. Ее сочувствие столь светлое и неподдельное даже после всего того, что она натерпелась, даже сейчас, когда они говорят о его предполагаемом новом увлечении, «заменившем» ее, что Джисон становится полностью убежденным в том, что и находиться здесь он не заслуживает. Он закрывает глаза и с ужасом осознает, что хочет рассказать всю правду. Не только потому, что Юна наконец ее заслуживает, но и потому, что он нуждается в этом сам.       Но цена слишком высока.       — Я не могу. Не знаю, — и его эмоции тоже выходят из-под контроля, искривляя его вечно холодное лицо, — Я не могу быть уверенным.       — Постойте, — вдруг воздыхает она, в ужасе дотрагиваясь пальцами рта, — Уж не оттого ли Вы так мучаетесь, что... полюбили нищенку...       Джисон замирает, поднимая на нее испуганный взгляд.       — Неужто Вы... — Юна обхватывает себя руками, покрываясь холодком и падая в лапы горького осознания, — В самую обыкновенную простушку... Так вот почему Вы будете одиноки. Вот почему Вы не сможете жениться. Боже правый!..       Наблюдая за ее беспокойными мелкими шагами, Джисон не может собрать мысли воедино и сосредоточиться. Он не может ни подтвердить, ни опровергнуть ее слов. Наверное, лучше это, чем мерзостная истина его жизни. Правда только в том, что все вновь оборачивается ложью. Но ведь и ее судьба теперь уязвимое место. Представить страшно, что о ней начнут говорить, узнай хоть кто-то о пороках наследника чтимого в обществе графа. Авантюристка, согласившаяся покрывать его грехи ради собственной выгоды, или же вовсе любовница, играющая третьей? Его лицо искривляется, а пальцы сильнее сжимают волосы у лба. Он и так достаточно испортил ей жизнь.       — Должна признать, что я никогда еще не была так унижена, как сейчас, — подытоживает Юна, сдерживая эмоции уж совсем плохо, и из ее глаз срывается первая горькая слеза. — Но мне жаль Вас. За все это долгое время я полюбила Вас слишком сильно, чтобы возненавидеть в мгновение. И я в самом деле не уверена, что нам нужно видеться теперь. Но прежде чем Вы уйдете, я, наверное, должна Вам кое-что сказать.       Джисону не хватает совести посмотреть ей в глаза. Но даже так она продолжает.       — Представляю, как нелегко Вам сейчас приходится, ведь против Вашего счастья оборонилось общество, Ваши близкие, наверняка. А что может быть хуже неодобрения со стороны тех, чье мнение действительно имеет важность, но... если Вы хотя бы не попробуете, Вы никогда не узнаете, что такое истинное счастье. Вы будете жалеть всю оставшуюся жизнь, мистер Хан. И, поверьте, лучше пожалеть о сделанном.       Он сглатывает тяжелый, встрявший в горле ком, а перед глазами унизительно размывается от собравшейся влаги.       — Я не заслуживал Вас, — Хан мотает головой, — Я никогда не заслуживал Вас, мисс Шин, — а после поднимается, не желая заставлять ее просить об уходе дважды.       Развернувшись у самой двери, он дарит ей свой взгляд в последний раз, а после склоняет голову, вкладывая в жест всю возможную благодарность и честь, на которую только мог быть способен.       — Спасибо.       Он уходит, и семь простых букв, просвистев в воздухе, вонзаются в ее ничем не защищенную грудь хуже самого гадкого оскорбления.

*

             — Выдохните, миледи.       Сана пошатывается от стискивающего ребра корсета и поневоле издает смешок, — О да, так будет чудесно, благодарю.       — Взгляните.       В зеркале перед ней оказывается юная леди, одетая в золотистые сатиновые юбки, сцепленные в складки булавками, а ее черных волос совсем не разглядеть за облаком кружева, тянущегося фатой от макушки до самого пола. Она все та же, пусть и не бывала прежде в платье прелестнее этого. Ее улыбка все та же, пусть и появляется редко в сравнении с месяцем ранее. Иное, разве что, расположение духа. Счастье заключается в счастье близких — так их учила Марта еще с юных лет. И это объясняет, почему же она уже какую неделю ощущает в груди давящую пустоту. Недостающую частичку мозаики, пропавшую из самой середины, ведь Джисон был первым человеком в ее жизни, сколько она себя помнит. Даже когда он выстроил вокруг себя стену после смерти отца, оставив детство позади, она все равно продолжала чувствовать его заботу и участие в своей жизни. Но сейчас что-то изводит ее душу, не оставляя ни малейшего понятия, как она может помочь. Как вытащить его из беспросветной угнетающей мглы, которой он себя окружил.       — Моя девочка, ты будешь самой красивой невестой за всю историю существования Англии!       — О, Марта! — Сана протягивает ей руки и благодарно сжимает ее ладони в своих. В последнее время только лишь старушка не дает ей окончательно пасть духом.       — Платье будет готово в срок, — уверяет портниха, — пара примерок, и oh là là, миледи! Отпороть, пришить, и Вы будете чудесны сверх всякой меры!       На лице Саны снова появляется легкая улыбка, но почти сразу ее губы невесело поджимаются. Стоя на небольшом круглом возвышении, она оглядывает свое отражение еще раз. Смотрит на восторженное и вместе с тем гордое лицо Марты, улыбающуюся миссис Хан, на служанок, не сводящих с нее глаз, на себя.              — И неотразимы.       И на Джисона, подающего голос из арочного проема позади нее.       В ее глазах вмиг вспыхивают искры, а уголки губ наконец взмывают вверх неподдельно.       — Брат... — Сана разворачивается к нему всем телом, но старается сдерживать сочащуюся радость от его визита, ведь несмотря на то, что он здесь, выглядит он как никогда разбитым, на лице нет и намека на улыбку, а во взгляде таится бесконечная вина. Но она никогда и мысли не подпускала о том, чтобы в чем-то его винить.       — О да, милорд! — Марта всплескивает руками, чуть приближаясь к нему, — Она просто восхитительна!       — Здравствуй, милый, — подает голос миссис Хан.       — Я так рада тебя видеть... — а Сана все не сводит с него глаз, замерев на месте. Хан ничего не говорит, ничем не делится и ни во что ее не посвящает. Но ей и без всяких слов понятно, что несет в себе его нахождение здесь. Ведь он уже очень давно не проявлял своей помощи и даже не интересовался процессом подготовки к церемонии.       — Мне жаль, — говорит он, обращаясь ко всем троим.       Хан все еще плох, подавлен и еле справляется с происходящим в собственной жизни. Каждая совершенная ошибка тянется долгим путем искупления и очищением совести, который он проходит из последних сил. Но ему жаль. Ему правда жаль, что ненароком он заставляет изводиться и тех, с чьими судьбами связана его. Наверное, это говорит о чем-то еще не умершем внутри него. По крайней мере, Сана принимает это именно так. Именно как вероятность вернуться к чему-то светлому и лучистому, что когда-то его покинуло.       Но оставался теперь еще один человек, значащий в его жизни немало, но настрадавшийся от хановых рук сполна. Кто-то, кто в каждом письме неустанно молил о встрече. Кто-то, кому страшно писать ответ, будто каждое слово теперь станет оружием против Джисона и приведет к чему-то более ужасному, чем то, что уже успело случиться. Кто-то, с кем неясно, будет ли это «что-то» в самом деле ужасным.       Кто-то, кто прямо сейчас избегает человечество в компании соловья, нервно постукивая ногой и не вынимая из рук уже какой по счету сигареты. Минхо чуть вздрагивает от голоса Чана, рассеявшего его мысли и вместе с тем сигаретный дым. На столе небольшой беседки оказываются два расписанных золотой краской пригласительных конверта, и звучит просьба выбрать. Минхо с неохотой поочередно вертит их в руке, но, очевидно, не потому, что ему наплевать на собственного брата и его женитьбу. Письма оказываются красивы. С заостренными уголками, восковой печатью и уже даже наклеенными марками.       Почти как те, которые он видеть больше не может.       Чан, должно быть, уже давно чувствует неладное, ведь натянутость, скопившаяся вокруг всей фигуры Минхо, прослеживается в каждом его дерганом движении. Но он не спешит давить или выпытывать насильно. Да Минхо и сам не знает, что это «неладное» значит и к чему приведет.       Но назад, очевидно, пути не остается, потому как он наконец получает ответ, как только заходит в дом на закате дня. Поначалу, правда, Минхо и не верит в буквы, составляющие адресанта. Он не медлит ни секунды, разрывая конверт, и на спешно развернутой бумаге бледными крючками виднеются всего три слова.       «Встретимся в театре»

*

      Говорят, что бурные страсти оперы начинают любить уже в степенном возрасте. Согласится с этим разве что только тот, кто ни разу на опере не бывал. Ведь в большинстве своем именно статные и повидавшие жизнь леди являются зачинщицами самых грязных сплетен, как только ступают за порог театрального фойе. Ну разумеется, здесь ведь открывается столько возможностей и обсудить вычурные наряды дебютанток, и позаигрывать с военными и офицерами, и позабавиться над отрепьем, занявшим места в самых дальних и дешевых местах партера. Здесь ведь встречается столько взглядов: приветственных, дружеских и ненавистных, за которыми можно бессовестно наблюдать, не получая возмездия. Здесь ведь можно порождать столько слухов: правдивых и выдуманных, играющих кому-то на руку и разрушающих чью-то судьбу.        Так и выходит: в театре отдают предпочтение страстям живым, а не актерским.       Но посещение этого циничного места, к большому сожалению Хана, является неотъемлемой частью жизни светского общества.       Их ложа просторна. Сана неимоверно счастлива, что брат согласился сопровождать ее и герцога вместе с миссис Хан в этот важный период ее жизни, но обозначает свою радость она, лишь изредка дотрагиваясь до его ладоней и одаривая легкой улыбкой. Она знает, что Джисону трудно. Разумеется, ведь театр принято посещать парами, а мисс Шин она находит глазами на противоположном балконе с таким же подавленным видом, как и у брата. И находит не она одна: некоторые гости нахально и оживленно шепчутся, сверкая глазами то в одну, то в противоположную сторону зала. Но благо в керосиновых лампах уже заглушается свет, тяжелые портьеры разъезжаются по сторонам, и любой гул вынужденно берет паузу до первого антракта.       Лорд Ли тоже здесь. В отличие от Хана, он никогда не пытался скрывать своих эмоций за маской холодности и безразличия. Ему недостаточно одного неясного взгляда и легкого поклона при встрече. Он привык говорить и изъясняться. Сейчас же он словно связан. Путами театра, лишних глаз вокруг и молчанием Джисона. Даже все в его внешнем виде говорит о напряженности: и платок под шеей будто затянут слишком туго, и пуговицы на рукавах словно сковывают каждое его движение.       Чан вдруг ловит его несколько несдержанный взгляд, направленный в свою же сторону, а на деле же предназначенный никому иному, как сидящему в самом конце ряда Хану. И Минхо, чуть стискивая зубы, вынужденно отворачивается к сцене, хоть ему и совершенно наплевать на разворачивающиеся проблемы снующих там лицедеев.       Как наплевать и Джисону.       По правде, он чертовски сильно хочет заглянуть в самую глубину его глаз, вновь одурманить ими сознание, провалиться в их бездну и забыть о собственной ничтожности хотя бы на миг. Но это и есть причина, почему он старается их избегать.       После той ночи ему стало страшно.       Минхо нервозно постукивает каблуком ботинка весь проклятый акт и не сдается всеобщей скуке, нависшей над концертным залом к началу антракта. Но броско разодетая толпа оживляется всего в несколько мгновений, как только объявляют об окончании первого действа и тем самым словно развязывают языки каждому здесь присутствующему.       В театральном фойе становится душно.       Джисон стоит неподалеку от входа совершенно один, не приветствуя никого взглядом и даже не взяв себе прохладительного напитка, но чередой проклятий Минхо никак не может к нему подобраться: то особо общительным господам нужно обязательно перекинуться с ним парой фраз, то особо двоедушным выразить радость от встречи с ним. И только путь перед ним расчищается, только он вылавливает взгляд Хана и уже почти оказывается рядом, как перед ним вырастает некто более напористый и верткий.       — О, мистер Хан, — Ким надувает губы, протягивая ладонь, но та остается без рукопожатия, — выглядите на редкость нехорошо. Так сильно измучивает новый холостяцкий статус?       Глаза Джисона расширяются. Какого черта ему это известно?!       — О, неужто Вы только-только об этом узнаете? — словно читает его мысли Ким, — Эта новость уже без пяти минут главный заголовок светской прессы. Нехорошо совсем не интересоваться новостями, как Вы находите? — он расплывается в гадкой улыбке, но нарастающая внутри злость не дает Джисону распознать фальшь каждого его слова. Мистера Кима ведь каждый знает как того еще подстрекателя, любящего забавляться человеческими чувствами. А в толпе, если и прошел слушок, то уж точно не столь громко и драматично. Он делает это только ради того, чтобы поддеть и вытащить больше слов. И это сразу же смекает Минхо, подходящий сзади.       — Вам лучше уйти, — он весьма грубо отталкивает Кима за плечо. И резкость движений сразу отзывается несколькими испуганными вдохами из толпы и оторопелым Джисона.       — О, лорд, не знал, что теперешняя очередь перед наследником графа столь велика и, — Ким делает паузу, искоса оглядывая его с ног до головы, — недружелюбна.       И теперь злость вскипает в Минхо: он толкает его в грудь, отчего тот делает несколько спешных шагов назад, а брови его насмешливо взлетают вверх от подобной дерзости.       — Завязывайте распускать сплетни, мистер Ким, — шипит лорд ему в лицо, — Если еще хотите находить себе места в Англии. Не забывайте кто я.       Ким усмехается лишь сильнее, но, разглядывая во взгляде напротив полную серьезность, меняется в лице, а улыбка медленно превращается в оскал и вовсе исчезает с лица зачинщика этой перепалки. Он расправляет плечи своего сюртука манерным смахивающим движением и, сочась желчью, отступает и уходит прочь.       А лорд, пытаясь совладать с гневом, застрявшим в жилах на горле, оборачивается к Джисону, по пути собирая оживившийся шепот и кучу всполошенных дамских взглядов. И звон колокольчика, сообщающий о начале второго акта, играет на руку, хоть и подобия разговора не случилось, а глаза Хана только больше наполнились неясной горечью, которую он не спешил объяснять: лишь выразил подобие благодарности взглядом и, словно ставший чужим, поспешил пройти в зрительный зал.       Он знает, что поступает подло. Он знает, что от случившегося не сбежать, ведь он собственноручно стер дорогу обратно, забросив лечение и поддавшись глупому сердцу. Он знает, что между ними теперь не будет как прежде. Он больше не будет прежним. Но страх будущего и уязвимость в настоящем в эту минуту оказываются сильнее. Сейчас они отчего-то настигают с новой силой, пробираются под самую кожу и напоминают о себе прямиком оттуда, царапаясь и извиваясь словно связанный птенец.       Что будет дальше? На что он себя обрекает?       Но и в беспокойном взгляде лорда он не находит ответа, когда поворачивается к нему на пару мгновений, прежде заняв свое прежнее место.       Во втором акте актриса поет на удивление сладостно, хоть и гулко. Смутьянку на сцене приговаривают к смерти, и на последние слова ей остается не более одной арии. Но к разуму Джисона пробираются не слова — мелодия. Она только лишь мнимо успокаивает, на деле же обнажает всю его душу, повышает чувственность каждой его частички до немыслимого предела и оставляет его в одиночестве с самим собой, как бы он этого не пытался избежать.       Внезапно пропадает и сцена, и зрители, и сестра рядом. Лишь он, голос, и темная пустота вокруг, позволяющая не отвлекаться и просмотреть, как бьется сердце под одеждой. Неровно. Оно болит. Ему очень и очень тяжко. Джисон растирает грудь от внезапного болезненного спазма. Хочется помочь ему оправиться.       Голос на сцене затихает и уступает оркестру — значит, бунтарка мертва. А ныть в груди все не перестает, напротив даже, кажется, колет сильнее. И Хан в попытках понять, отчего, оглядывает зал, но не преуспевает. Тогда прислушивается, сводит брови чуть к середине, и в эту секунду сердце заходится слишком быстро, а во рту пересыхает, когда он различает звук выученного до каждого мельчайшего треска инструмента. Из оркестровой ямы под сценой звучит пианино. Звучит давно забытым отцовским голосом и всеми его совершенными ошибками. Пальцы начинают зудеть, как от быстрой игры, спина затекать, как от долгих занятий, а на плечо ложится ладонь, как легла одним осенним днем, когда он еще не знал, что чувствует ее в последний раз.        — Ты молодец, Джисон.       Маленький мальчик расплывается в улыбке, оборачиваясь на отца. В глазах сияет тысяча маленьких искорок.       — Совсем скоро я начну дотягиваться до педали и тогда буду играть гораздо лучше!       Мужчина по-отцовски взъерошивает сыну волосы и усаживается рядом.       — Значит, мой долг — помочь тебе.       Воспоминание сменяется другим. Вспышка, и светлый искренний образ будто чьей-то кистью рисуется корыстным, словно только этого хочет — опорочить отцовский образ вплоть до мельчайшего воспоминания. Добрые глаза обращаются в низкие поступки. Теплые объятия в пустую половину родительской кровати. Отец, стоящий рядом с мамой, в отца с абсолютно незнакомым ему мужчиной, на которого он ее променял.       Он осознает, что смотрит на профиль лорда Ли в это мгновение. Ощущая недоброе, Минхо поворачивает лицо, и взгляды сталкиваются.       Джисон точно так же предал мисс Шин. Он повторил каждую ошибку своего проклятого отца.       Хан подрывается с места, нарушая гробовую тишину в зрительном зале, и выносится с балкона, не заботясь ни о чем, лишь бы все эти звуки, все воспоминания и мысли затихли хоть на одну чертову секунду.       Минхо вскакивает сразу же. Мисс и миссис Хан осматривают его как никогда испуганным взглядом, а Чан кивает, обозначая согласие с тем, чтобы проверить все ли в порядке. Фигура лорда скрывается за шторкой, ведущей на балкон, спустя всего несколько мгновений, но Чан же не возвращает свои мысли к спектаклю еще очень и очень долгое время.       Вечер до неуютного прохладен. Ряды стройных елей и кустарников в саду давно уже погрузились в синий мрак, слушая пение неусыпного соловья и чуть покачиваясь от легкого ветра. Хан присоединяется к ним внезапно, разрушает покой летней ночной природы. И рокот вмиг стихает, будто что-то предчувствуя.       Хан сжимает ладонью лицо, останавливаясь в глубине сада, где расстилается ночная дымка и куда не дотягивается желтый свет фонарных столбов театра.       А Минхо уже стоит позади, вглядываясь в его спину. Сбивчиво дышит и порывается что-то сказать, что-то спросить или узнать, но Джисон перебивает дрожащим голосом.       — Мой отец. Мой отец был таким же! Таким же больным и ничтожным ублюдком, как и я!       — Что?! Нет! — лорд приближается к нему, вскинув руки, но Хан пятится назад, будто не считает себя достойным всего, что он говорит, — Вы не больны! Не ничтожны! Вы не Ваш отец, слышите?       Но Джисон лишь беспомощно мотает головой.       — Вы и меня, должно быть, считаете больным? Но, постойте, как же, — Минхо хватает его ладонь и крепко прижимает к своей груди, — как же может биться так больное сердце? Разве может оно чуть ли не разрывать грудь своим биением? Разве может эта любовь быть больной?       Лицо Джисона искривляется, а в глазах скапливается влага. Под его пальцами, накрепко сжатыми чужой рукой, бьется отчаянно и неровно, словно крича о помощи из последних сил.       — Любовь между двумя мужчинами. Только вслушайтесь, как это звучит, — он отворачивается вдруг, прячет взгляд, против воли вырывая ладонь из его хватки, ведь чувствует, как неконтролируемо дрожит каждая мышца его лица, готовая вот-вот предать его невозмутимость.       — Нет, посмотрите на меня, — ладонь лорда ведет его лицо обратно и прикасается так тревожно и умоляюще, что Хан находит в себе силы посмотреть на него сквозь пелену перед глазами. — Мне не претит ни то, как это звучит, ни то, что значит. Не имеет смысла, что о подобном думают или говорят. Плевать, что ни мораль, ни религия никогда не будут нашими сторонниками. Вы поселились в моей голове, Вы стали последней мыслью перед сном и первой после. Вы заполнили всю мою душу, где бы она ни находилась. Вы стали моей душой. И все это просто не может, не может называться болезнью!       Джисон опускает веки, и первые слезы необратимо падают друг за другом на ворот. Минхо, пытаясь успеть, предотвратить, не позволить, стирает каждую большими пальцами.       — Нет, нет, нет, прошу Вас.       Отчего они беспрерывно катятся по его лицу? Страх это, отчаяние, разочарование или ненависть? И почему вдруг становится абсолютно не важно, что лорд стоит напротив и видит его настолько жалким? Джисон ощущает тепло его губ на висках, ощущает, как тот сцеловывает каждую слезинку, из-за чего бы она ни возникала, и тогда становится ясно.       Вина.       И просто так она не отступит.       Руки Джисона повисают на чужих, ведь и прикосновений он после всего недостоин. Он вырывается из тепла его ладоней, и горячие влажные щеки сразу окутывает ветром. Он отходит к каменной стене, снизу доверху обвитой плетистыми розами, и только вновь закрыв глаза, он может продолжить.       — Я пытался вылечиться.       — Вылечиться?..       — Я готов был погубить себя, только чтобы все мое нутро не тянуло к Вам так истошно. Готов был сделать что угодно, лишь бы не прекратить бороться с самыми порочными и запретными желаниями. Лишь бы не прекратить бороться с мыслью, что я не хочу быть ни с кем, кроме Вас, — застрявшие в горле всхлипы не дают набрать полную грудь воздуха, отчего каждое его слово выходит сдавленным. А после он устремляет взгляд в его немигающие глаза. — От Вас. Я пытался вылечиться от Вас.       Такой многословный и несдержанный, красноречивый и пылкий лорд Ли вдруг замолкает.       — Даже насильственный брак казался не таким уж и жестоким приговором, после всего случившегося. И то средство, которое мы разлили той ночью. Оно должно было убить во мне всякое желание. Я был согласен даже на это, лишь бы Ваш образ перестал посещать меня во снах.       Минхо покрывается холодком немого ужаса. Медленно прикрывает рот рукой. — Почему же Вы... не сказали этого раньше...       Плечи Хана вновь начинают дрожать. Разве мог он сказать это раньше? Тогда, когда самым страшным было — прекратить и отдать судьбу в чужие руки. В чьи-то более надежные и теплые, залечивающие скопленные раны из раза в раз, как бы далеко их не отталкивали. Сидящее внутри безумие наконец занимает верх, завладевает ослабевшим телом Джисона, и прижимает его затылок к стене в очередном истеричном приступе. Грубо и безжалостно.       — Простите меня! — шипы роз расцарапывают кожу головы и ладоней, кулаками вжимающихся в стену. Так ведь проще. Вытерпеть физическую боль гораздо легче. — Я больше не хочу всего этого! Я не хочу избавиться от Вас!       Омерзение внутри заглушает даже взбешенное сердце, и Хан бессознательно, точно в бреду, замахивается головой сильнее, готовясь окончательно перекрыть все то, что ноет внутри, но... ладони. Он встречается затылком не с шипами, а с теми же мягкими ладонями, принимающими его как ни в чем не бывало, а рядом с ухом тихо-тихо отзывается дыхание:       — Что же Вы с собой делаете, душа моя...       И руки Джисона вмиг вскарабкиваются по его спине, обреченно хватаются и прижимаются сильнее, лишь бы только не оказался тот сладкой иллюзией или выдумкой его больного воображения.       Лорд выдыхает глубоко и вымученно, держит его голову так, будто та может дернуться к шипам в любое мгновение.       — Мне страшно. Мне так страшно...       — Я помогу Вам, — поцелуи на лице словно лечебная вата, — Прошу только, подпустите меня, не стройте стен. Позвольте мне Вам помочь, и Вам не будет страшно, слышите? Позвольте только, прошу…       Минхо и сам льнет ближе, чувствуя дрожь от лежащего на плече лица, что отзывается болью в сердце. Прикрывает глаза, шепча на ухо что-то успокаивающее, в последний раз целует в висок. Ладони наконец выбираются из черноты его прядей, спадают Хану на плечи, а на костяшках рук тем временем расцветают жгучие кровавые ссадины.       Вновь заводится стрекот сверчков, просыпаются ночные птицы, из театра слышится приглушенное пение скрипки. Дышать становится легче.       А на крыльце мигает кончик зажженной и выкуренной сигареты, раздается стук ботинок, и чья-то фигура заходит обратно внутрь фойе, не выжидая окончания сцены, что развернулась в глубине сада.             И была увидена.