Вольность и самоубеждение

      — Уходите.       Голос Хана разносится мольбой по прохладной ночной террасе, но стук каблуков не намерен затихать.       — Мистер Хан...       — Уходите, я прошу Вас, — его ладонь мажет по лицу, пытаясь облегчить ту пытку, в которую он ввязался, но та снимает лишь маскарадную маску — никак не боль.        — Выслушайте, — тихое, но прозвучавшее уже совсем поблизости.        — Зачем Вы здесь? Зачем?!       Шаг затихает, а после наседает тишина. И Джисон будто затылком ощущает, как лорд облокачивается на камень с обратной стороны колонны и протяжно выдыхает в сырой воздух.       — Потому что я грешник, привыкший потакать собственным желаниям. Я больше не мог этого вынести. Без Вас...       В холодок на коже Хана теперь закрадывается и толика зависти. Лорд бесстрашен и волен даже после всех тех слов, брошенных Джисоном. А он же просто не может позволить себе признаться в том же...       — Разве я не ясно дал понять, что не намерен быть одним из Ваших желаний? Как Вы только…       — Довольно! — отрезает тот, — Вы последний лжец, мистер Хан, и этим Вы изводите не только одного себя.       — Откуда Вам знать?!       — Я был с Вами в ту ночь. Когда Вы слегли с горячкой, я был с Вами.        И последующий спешный тяжкий шепот пробирает до самых костей.        — Тот вечер стал моим спасением и мучительной гибелью одновременно. К тому времени я уже чувствовал, как теряю рассудок в Вашем присутствии, и когда я услышал, чье имя Вы так исступленно произносили в бреду, я... я потерял его окончательно.       Маска выскальзывает из ослабшей ладони Джисона и падает к ногам. Теперь обнажено не только его сердце — он полностью. Виден насквозь даже под тусклым лунным светом и за толщей гранитного камня. Он раскрыт.       — Но тогда у Вас была невеста.       — Она есть и сейчас, — звучит на грани нещадной истерии.       — Да, — выдыхает Минхо. — Это так.       Вторая маска падает к первой, задевая край и скользя по полу цветастым комом, а Джисону приходится зажмурить глаза крепче, лишь бы появляющаяся перед ним тень лица лорда перестала его слепить.       — Потому, — сбивчиво шепчет Минхо лицом к лицу, — если я ошибаюсь, если грех застелил мой разум, и если мисс Шин — единственная, кто способен будоражить Ваше сердце так же, как Вы мое — велите мне уйти. Оттолкните, вмажьте по лицу, бросьте перчатку и пристрелите на дуэли, сделайте что угодно! Дайте мне знать, и Вы более никогда меня не увидите.       Воздух накаляется до предела, становится натянутой швейной ниткой, застрявшим механизмом, в котором вот-вот сдвинутся шестеренки. Растаявшим воском свечи, находящимся на грани. На грани от того, чтобы лорду — уйти, а Джисону — его прогнать.       — Одна пощечина, и я исчезну из Вашей жизни, — шипит лорд, опустив веки и уже почти соприкасаясь с ним лбом, а рядом с плечом Хана оказывается его намертво сжатый кулак, расцарапывающий ткань белоснежной перчатки о шершавый гранит. Его глаза не зажмурены, но закрыты с нажимом, ноздри раздуваются, а лицо дрожит в судорожном и горьком отчаянии, в готовности быть униженным.        А Хана открыты. Но терзаний в них не меньше. Сразу прочтешь, что в них плещется: и желчь, и боль, и острое, необузданное желание.       — Ну же! — чуть ли не криком ударяет в его лицо.       Нет, лорд не красив и не пленителен, и тени, играющие на его подставленных скулах, не добавляют ему ни капли святости или обыкновенной чести. Нет, он распутник, позволяющий себе слишком многое из раза в раз. И всегда таким был. Все это — обыкновенное искушение, созданное им же. А потому рука Хана вздымает вверх, напрягается и вытягивается струной. И Минхо зажмуривается чуть сильнее, слыша, как ладонь рассекает воздух, но... последующего удара не ощущает. Трясущаяся ладонь замедляется у самой щеки, словно завязнув в чем-то неосязаемо тягучем. Та не слушается и ложится на щеку мягко, почти невесомо, отчего лорд приподнимает веки, но взгляд не успевает подняться в его стеклянные и покрасневшие глаза. И ни совесть, ни стыд Джисона не пробуждаются в мгновение, когда он ловит своими губами губы Минхо, которые прижимаются грубым рывком так отчаянно, что собственные начинают неметь с каждой секундой этого неконтролируемого и безрассудного порыва.        Сладко, оттого и тошнотворно.        Лорд пробирается ладонью к загривку и наперекор поцелую обхватывает осторожно, словно держит что-то хрупкое, норовящее разбиться под натиском его руки.       Упоительно, оттого и мерзко.        Хан теряет контроль, размыкает губы в желании глотнуть воздуха полной грудью, ведь иначе он попросту упадет замертво. Но Минхо напирает сильнее, не желает никаких остановок, и Джисон содрогается с головы до ног, когда чувствует на своем языке прикосновение чужого, а внутри опаляющий жар и желание большего.       И это блаженно, оттого и отвратительно.       Он сжимает чужие предплечья, и неясно: то ли пытаясь выскользнуть из терзающего плена, то ли остаться в нем навсегда. Но находит в себе последние ничтожные силы, чтобы надавить лорду на плечи и рассоединить их лица.        — Нет, — шепчет, точно в бреду, — нет, нет, нет!       Он ведь как собственный отец.       Его сковывает болезненным спазмом, отчего лицо принимает должный подобному состоянию вид, словно он бесслезно плачет. Минхо в мгновение обхватывает его щеки, заглядывая в глаза со всей возможной тревогой.       — Мистер Хан...       — Простите, — выдавливает он и выскальзывает из хватки его ладоней, направляясь к ступеням, ведущим в сад.        Мерзость — пульсирует в голове, когда он бредет к дверям дома, облокачиваясь рукой на стену, лишь бы не свалиться из-за растущего в голове тумана. А каждый, кого он встречает на лестнице своего же дома, будто давится желчными усмешками, скрываясь за масками, и прикрикивает вслед «Ненормальный! Больной ублюдок!». Все как сговорившись надрываются в один голос, что его уже ничего не спасет. Никакое лечение.       Постель в покоях горяча, хоть с утра никого не стесняла, а воздух в комнате — отравляющий пар, не способный пробраться в легкие. Джисон сжимает в кулаке одеяло, точно то способно облегчить его терзания, а сам зарывается в подушки лицом. Он один, в тиши и темноте, но вокруг голоса, кружащие, как черные вороны.

Я больше не мог этого вынести. Без Вас.

О да, их двое, моя старшая сестра уже давно вышла замуж.

Тогда я уже чувствовал, как теряю рассудок в Вашем присутствии.

Она очень ждет, когда и сама сможет стать тетушкой...

Если она - единственная, кто способен будоражить Ваше сердце так же, как Вы мое...

Тетушкой... моих малышей...       Лежать становится невыносимо, как и сидеть. Открыть окно, расстегнуть все пуговицы на рубашке и даже запустить в стену чернильницу, забрызгивая черным все вокруг, — тоже.       Ему давно уже нигде нет покоя. Ни в каком-либо месте, ни в чьем-либо присутствии. Лучше б заклевали его эти вороны насмерть, лишь бы он никогда не знал собственной судьбы.       Лишь бы никогда не тянуло его ничтожную душу к нему.       И лишь бы никогда Юна не выходила на террасу в поисках Хана, и никогда бы не видела его брошенной маски, лежащей под чьей-то незнакомой.

*

      Календарь лечения, страница вырванная и спрятанная подальше от человеческих глаз.        В это время он всегда зашторивает окна, несмотря на то, что вся садовая зелень уже начинает погружаться во мрак. Вероятно, это — выработавшийся рефлекс, оставшийся еще со времен проклятой порнографической книжки. А может, обыкновенное желание спрятаться.       По стенкам запотевшего граненого стакана медленно ползут капли влаги — вода в нем ледяная, ведь так, по совету врача, будет терпимее. На столе нет ничего, кроме воды, одинокой свечки и жутковатого пузырька с пожелтевшей бумажкой. Одного лишь взгляда на него достаточно, чтобы вновь ощутить ту дрожь, пробежавшую на недавнем приеме.       — Неужели ни один из способов Вам не помог за все это время?        — Нет, доктор, теперь проблема в другом. Мне кажется, мы перестарались. Теперь мое желание нездорово, чрезмерно. Я одержим только лишь этими мыслями.       — Удивительно.       И этот диагноз подходит ему гораздо больше, нежели отсутствие желания. Его рукава закатаны, а волосы зачесаны назад. Он помнит, что на первых порах терапии может быть нетерпимость, может стошнить.       — Я мог бы предложить Вам кое-что, что я бы отнес к крайним мерам, но учтите, что побочные эффекты могут быть пугающими. А последствия весьма... плачевными.       — Насколько сильно, доктор?       — Это средство может убить всю Вашу мужскую энергию, вплоть до неспособности иметь детей. Я не могу прописать Вам его без Вашего согласия.       — Я согласен на это.       Плевать он хотел на продолжение рода своего ненормального отца. Джисон откручивает крышку, испытывая леденящий страх, ведь осознает, на что себя обрекает. Но желание покончить со всем этим все равно сильнее.        — Будьте осторожны с дозировкой, мистер Хан. Не более двух капель.       Две капли падают в стакан и растворяются белой дымкой. Ни запаха, ни цвета. Но при первом опасливом глотке язык сразу же немеет от едкой железной горечи, разъедающей рот, а после и горло. Его предполагаемо тошнит. Но так даже лучше. В этот момент он специально заставляет себя думать о своем нездоровом влечении, о сне, о поцелуе, о нем. Ведь только такая реакция должна возникать у человека в здравом уме при одном лишь упоминании подобной грязи.       Только теперь он ощущает в десяток раз больше боли. Помимо возросшей собственной теперь каждой частичкой мучащегося сердца он чувствует и его боль тоже. Джисон ведь не смог оттолкнуть его тогда, позволил своей безвольности взять верх. Допустил тот жалкий поцелуй, охотно поцеловал в ответ, тем самым породив еще большие мучения не только самому себе. И теперь предполагаемые терзания лорда занимают в его душе значимую часть пыток, смешиваясь с его и образовывая бездонную пропасть в груди.        Это непривычно, но на этот раз он позволяет себе думать о нем, о его муках и своих греховных желаниях тоже. Ведь что ему теперь терять? Месяц, и от его вожделения не останется и следа. Но неясно, облегчают ли все эти раздумья его боль, или, напротив, давят сильнее.       В тот же день он получает письмо и узнает отправителя по одному только адресу. Но он не пугается, не спешит бросить его в огонь. Но и не читает. Только лишь забирает в свои покои, кладет на стопку бумаг на столе, и испытывает взглядом каждый раз, когда настает время мучительной терапии.        Следующий день все такой же тошнотворный, выворачивающий желудок наизнанку. За три проклятых дня вкус железа уже успел отпечататься на языке и вызвать отвращение к одной лишь обстановке, к полумраку, к обыкновенной холодной воде, к любому упоминанию каких-либо лекарственных препаратов.        Но только не к лорду.        Второе, третье, четвертое письмо приходят раз за разом. Он потерялся в подсчете, в них, в себе. Он уже не уверен, что именно его терзает. А может, уже не терзает вообще. Его угнетенное и попросту уничтоженное состояние стало настолько привычным, что показалось естественным. Будто все вокруг испытывают то же самое, будто мир всегда был вот таким — бесцветным.       Это был пятый или шестой день терапии, уже было не особо важно их считать. Чем дольше он лечился, тем болезненней становился его вид, а на беспокойства близких уже не хватало сил оправдываться. Он почти перестал помогать сестре готовиться к свадьбе, сбросив всю ответственность на Марту и мать. Под глазами залегало все больше черноты, из рук все вываливалось гораздо чаще, и даже появилась нетерпимость к свету. А внутри все никак не гасло ничтожно маленькое пламя, словно от почти растаявшей свечки. Казалось, никаких условий для его существования не осталось: ни кислорода, ни тепла, даже фитиль почти полностью превратился в пепел. Но, как назло, он продолжал подергиваться в отчаянных попытках выжить. Наверняка это те самые письма не давали ему погаснуть, но разжечь камин и уничтожить их у Джисона не хватило сил. Да и, к тому же, в последнее время он желал находиться только в полной тишине и изоляции. Не хотел, чтобы уют трещащего камина или тепло голосов его семьи имели ко всему этому хоть какое-то отношение.               — Где мистер Хан?! — отчеканивает лорд Ли, появляясь на пороге их дома быстрее, чем можно было ожидать.        — Доброго вечера, Ваша светлость.       Минхо дышит загнанно, ведь весь путь пришлось одолевать верхом, но все равно прибавляет голоса, обращаясь к дворецкому, — Где он? Мне нужно его видеть по неотложному делу.       — Боюсь, это невозможно. Милорда не велено отвлекать от терапии в это время.       Минхо замирает, — Какой к черту терапии? Что с ним?!       — Этого мне неизвестно, Ваша светлость.       — Скажите где он, немедленно!       — Мне не велено...       — Да чтоб тебя... — шепчет он, преодолевая ступени ведущей на второй этаж лестницы широкими и скорыми шагами.        Сидя перед очередной дозой разведенного препарата, Джисон не задумывался ни о чем. Ни о прогрессе терапии, ни о собственном будущем, ни о чьем-либо еще. В голове было так пусто, а в душе безразлично, будто и там, и там хорошенько и не раз промыли бесцветной жидкостью с привкусом железа. Может, на самом деле он вообще предпочел бы умереть в то мгновение, но не сумел разобрать желания.       Зато разобрал другое — голос, кричащий его имя. Знакомый глуховатый тон был как никогда звонок и встревожен. Тот был напуганным, но все равно ощущался как нечто светлое, продирающееся сквозь черно-белую толщу, как огонь маяка. И Джисон вдруг осознает, что желал его услышать. Дверь распахивается, с грохотом врезается в стену, и тогда следом появляется вторая мысль — увидеть его он тоже желал.       — Мистер Хан? Что с Вами? Что Вы... — тараторит лорд, сокращая расстояние.        А Джисон сжимает ладони и давит себе на лицо, лишь бы все скопившееся за долгие месяцы не хлынуло позорными слезами. Его желания притуплены, но в чем он точно не сомневается, так это в том, что он не хочет, чтобы лорд видел его столь опустошенным и слабым. Не хочет, чтобы тот понял, насколько он жалок, что не способен даже забыть его без посторонней помощи.        Но никто не спрашивает Минхо, хочет ли он, чтобы Джисон его забывал.       — Вы не ответили ни на одно мое письмо, мистер Хан, — его тон все еще нежелаемо резок, когда он наклоняется над столом в попытках заглянуть в его глаза, но Джисон лишь горько и протяжно выдыхает, ощущая подступающий к горлу ком. И Минхо от одного его вида тоже начинает чувствовать подобное. — Что это? — его взгляд падает на стол. Он приближает стакан к губам, дотрагивается языком на пробу, а после его передергивает. — Что за яд Вы пьете? Кто прописал Вам это? Что с Вами случилось?        На множество вопросов ответ остается один — Хан судорожно набирает в легкие воздух сквозь зубы, держась из последних сил.       И раздраженное беспокойство Минхо вынужденно превращается в мягкое. Он обхватывает его руку, намертво вжатую локтем в столешницу, а ладонью в лицо, и та расслабляется незамедлительно, будто только этого ей и не хватало. Она открывает часть его лица, и лорд встречается с его потухшим взглядом, в котором только ему одному видна надежда — даже сам Джисон ее давно потерял.       — Расскажите мне, — говорит лорд, и теперь на своем запястье ощущает обхват чужой руки. — Расскажите, и я смогу Вам помочь.       — Не сможете.       Теперь и другая ладонь Джисона сжимает ослабшие пальцы вокруг второй его руки. Но не для того, чтобы оттолкнуть.       — Вы рвете мою душу. Неужто Вы сейчас скажете, что умираете?       — Нет, — сейчас жить хочется особо сильно. Пока лорд Ли здесь. Пусть он разочарован, а Хан не в состоянии связать и двух слов. Пусть его появление здесь нежеланно разумом Джисона, пусть он клялся себе его забыть — только лишь он вновь заводит его поврежденное сердце.        И это очень похоже на поражение.        Его ладони сами собой перебираются на лицо Минхо, словно проверяя, здесь ли он, или Хан совсем обезумел.       — Я не могу Вас понять... Расскажите...       Джисон мотает головой — не сейчас. Не когда лорд выглядит настолько искусительно, будучи взъерошенным паникой и долгой дорогой. Все мысли Хана заполнены только лишь руками, губами, прикосновениями. Холодные пальцы касаются щек и уголков глаз лорда, в чьем взгляде он находит свою когда-то потерянную светлую жизнь. Последние капли стыда предают его, и он наклоняется над столом, прижимаясь губами к его.       И на этот раз его разумом овладевает не грех — отчаяние.        И кого судить за убийство его стыда и совести? Ведь, как назло, в происходящем он не ощущает ничего того, что могло бы вызвать омерзение или желание прекратить. Ничего, за что можно было бы ухватиться и не упасть на дно, соприкасаясь спиной с обломками разрушенной чести.       По его загривку теперь движется не холодок — ладонь Минхо, сжимающая так сильно, что отдает тянущей болью в висках, а губы вынуждает разомкнуться. Джисон тонет, забывается, не может вспомнить, где находится и что делал минутами ранее. Падает в темноту, и сопротивляться, карабкаться вверх, сдирая пальцы в кровь, больше не остается сил.       Но вдруг лорд останавливается, — Постойте, — и шепчет в самые губы, — А Ваша невеста? Предпочту умереть, нежели сыграть роль разлучника.       Но разве Хан имеет право так ее называть, если уже позволил себе согласиться на препарат, заведомо обрекающий ее на неимение детей, которых она так горячо желает? Разве имеет он право называть ее невестой, если за все это время и не вспомнил о ней и ее переживаниях? Разве прощается подобный эгоизм?       — Нет, — не прощается, — мы не помолвлены.       — Но Вы...       — И уже никогда не будем.       И вновь целует, позволяя раздробить свое достоинство окончательно. Минхо, не мешкая, обходит стол, не оставляя между ними расстояния, и даже гордость Джисона оказывается уничтожена, ведь в это мгновение его будто нарочно не задевает то, что он оказывается прижат к краю стола как стыдливая девица; что напирает не он, а на него. И что это не лорд не может вынести и дня в его отсутствии, а он, в первую очередь он.        — Что Вы со мной делаете... — поцелуи Минхо остаются россыпью на щеках и скулах. Он оттягивает ворот его рубашки, обжигает ниже. И в мгновение ослабшая рука Джисона в поисках опоры падает на стол позади, опрокидывая стакан и расплескивая по полу содержимое, не принесшее, как оказалось, никакой пользы.        Ведь сейчас его желание разгорается в тысячу раз сильнее прежнего.       Желание не только ощутить касания на каждом зудящем участке кожи, но и оставить самостоятельно. Повсюду.       Но лорд оказывается гораздо смелее него. Он терзает шею, ключицы, впивается в подставленный кадык, прикусывает и душит, а после вдруг ощущает губами протяжную вибрацию. Джисон прижимает руку ко рту и покрывается холодком, пугаясь собственного вырвавшегося голоса.       Минхо вылавливает его оробевший взгляд и за эти долгие секунды успевает расплавить, раздавить Хана под тяжестью собственного, — Вы безжалостны...       Он сжимает его хрупкие запястья, силой отодвигает от его лица, а после покрывает беспорядочными спешными поцелуями костяшки, ребра ладоней, тыльную сторону.       И Хан дрожит.        — Я хочу Вас, — срывается с его губ неприкрытая правда, и терзания совести за сказанное не одолевают его секундой позже. В этом ведь, выходит, и смысл: отчаявшемуся дозволено все. Даже самое страшное.       — Безжалостны...        И страсть омрачает разум окончательно, когда пальцы лорда скользят по пуговицам его рубашки, а поцелуи ощущаются везде, где начинает открываться кожа.       — Вы так сладок...       — Лорд Ли...       — Невероятно...       — Прошу Вас...       — Просите? — Минхо вновь возвращается к его лицу, продолжая расстегивать вслепую, пока не добирается до линии брюк, — О чем же?       И то, что Хан собирался произнести в ответ, застревает в горле, поблизости с колотящимся сердцем. Ведь в эту секунду их тела соприкасаются, и на него, словно ледяной дождь, обрушивается окончательное и бесповоротное осознание того, что лорд тоже мужчина.        И Хан готов проклясть себя за то, что испытывает еще большее вожделение от одной лишь только мысли об этом.        Движения замирают, а шум поцелуев сменяется тишиной. Опустив веки, Джисон придерживает его за плечи на ничтожно маленьком расстоянии от себя, пока в голове стучит один единственный вопрос, звучащий до невозможного скверно. Но когда он все же решается посмотреть в его глаза, становится очевидно без слов — лорд тоже не ощущал подобного раньше. Ведь даже в его всегда уверенном и темном взгляде появляется нечто беспокойное.       И теперь Джисон видит, как лорд задерживает дыхание, когда Хан едва ощутимо, на пробу толкается вперед.       Не-вы-но-си-мо.       Лава в миг захлестывает в легких, колени подгибаются, и Джисон бесчестно опирается на стол, перебираясь ладонями к его лицу и повторяя из последних сил, — Я так сильно хочу Вас...        И лицо Минхо вновь скрывается за ворохом рюш хановой рубашки.        Это в точности как оказаться связанным и брошенным на морское дно. Как находиться под обломками и умирать мучительно медленно, не имея возможности пошевелиться. Но руки Джисона все же соскальзывают вдоль его тела, от нестерпимого зуда в кончиках пальцев, от желания чувствовать это не в одиночку. Он пробирается под грубую ткань его сюртука, спадающего с плеч в ту же секунду, и обжигается при первом же касании.        Вместо хрупкого девичьего стана он встречает крепкий и пылающий. Вместо нежных, трепетных поцелуев на женском теле ощущает пьянящие и грубые на собственном. И каждое движение лорда, каждая секунда, когда их тела бесконтрольно, но намеренно соприкасаются друг с другом, растит и множит его сладостное, но горькое исступление.       Он мягко падает на постель и утопает в жаре продолжающихся поцелуев, против воли задерживая дыхание каждый раз, когда из горла собирается вырваться нечто более умоляющее.        — Будьте со мной, — Минхо улавливает это почти сразу, — Внимать Вашим стонам — неимоверное наслаждение.       Но будучи наполовину загипнотизированным страстью, Хан не до конца осознает услышанное. Он с огромным усилием продирается через беспросветный туман желания в голове, лишь бы не потерять сознание вовсе. И вскрик сам собой слетает с его губ, когда ладонь лорда добирается до самого низа и сжимает его через брюки.       Пальцы Джисона крепко оборачиваются вокруг его запястья, и движения внезапно останавливаются.       Минхо рассматривает его лицо тщательнее, вглядываясь в каждую морщинку, в каждый взмокший сантиметр кожи и пульсирующие на висках вены, прежде чем едва слышно спрашивает.        — Вам неприятно?       Ладонь Хана впивается сильнее, мутные глаза распахиваются, а вздох перед сбивчивым последующим ответом выходит коротким и сдавленным:       — Прошу Вас, сломите меня, растерзайте, как безжалостный хищник. Заставьте пылать, разорвите, уничтожьте... Прошу Вас... все, что Вам угодно. Все, что Вы только пожелаете сделать. Все, что...       Его мольба прерывается резким шумным вздохом, потому как Минхо падает рядом и рывком тянет его за пояс, вынуждая повернуться лицом к лицу.       — Любое Ваше желание...       И Джисон рассыпается на нескончаемое количество частиц, утыкаясь в сгиб его шеи, ведь лорд продолжает ласкать его усиленнее, уже не сквозь ткань, точно так же, как он сам мог ласкать себя когда-то, но никогда прежде во время этого ему не хотелось забиться в агонии, как сейчас.       Он осмеливается приподнять веки, посмотреть в его глаза. Играющее в пламени свечи лицо напрочь отличается от образа, что прежде преследовал его во снах, похожих на творящееся здесь. Глаза лорда, сталкивающиеся с его, гораздо более бездонные, лицо более чарующее, а губы — дразнящие. И Хан в очередной раз соединяет их лица, смиряясь с тем, что и его сознание — последний предатель, раз было способно на такой чудовищный обман.       — Вы сводите с ума… — выдыхает Минхо, как только появляется возможность. И вкупе со слегка царапающими пальцами на затылке его слова звучат как успокоение, как отвлечение. Ведь на какое-то время Хан перестает чувствовать прикосновения к себе, а мгновением позже зажмуривается и задыхается, не успев набрать воздуха в легкие. Минхо обхватывает их обоих, соединяя вместе и сливая воедино.       И, находясь в этой изнуряюще-упоительной близости, Джисон теряет всякие границы. Ему становится абсолютно не важно, кем приходится лорд и как они оказались в его постели, заматерев в этом блуде.       — Мы будем вечно гореть в аду, — бредит не он — что-то, что осталось в его подсознании.       — Нет воздаяния слаще, если рядом будете Вы.       И пропадает эхо того тягостного ощущения, когда мир окрасился в серый, а самого его можно было принять за живого мертвеца. Он жив, он чувствует, он сгорает. Он не желает возвращаться за ту грань, где каждый чертов вечер его ожидает изляпанный запотевший стакан и неотвязное чувство опустошенности. Их носы беспорядочно сталкиваются в нарастающем темпе, а приоткрытые губы Хана снова одолевают поцелуем, и тогда он осознает последнее — он ни за что впредь не лишится возможности чувствовать это.       Ни за что.       Пальцы Джисона цепляются за его скулы, затылок, небрежно тянут на себя, будто возможно еще ближе и еще порочнее. И через несколько секунд в пламя почти догоревшей свечи, стоящей на столе, попадает пушинка, отчего та искрится, делается ярче, вспыхивает разноцветными бликами и шипит, заглушая последний хриплый вскрик в этой комнате. А после неумолимо потухает в глубине подсвечника, погружая стены во мрак и оставляя тяжелое дыхание под обязательство ночи.