Последний бросок на север

Ягер терпеть не мог долгие поездки на машине и не потому, что его укачивало или затекало все тело, это больше не беспокоило, а потому, что они повторялись из раза в раз. Все было настолько одинаково, что спроси у него, где он был четыре месяца назад, он бы с привычной уверенностью ответил: «В S III Ордруф!», хотя в этот концентрационный лагерь он только направляется.

Четыре месяца моей жизни, а какая бессмыслица, подумалось Ягеру. Он часто так размышлял, проезжая мимо черноты полуразрушенных городов; а где бы сейчас он мог бы быть?.. Может, он был бы давно покойником? Уж лучше так, мысленно решил Ягер, лучше умереть на поле боя от вражеского снаряда или пули, чем перерезать себе горло от скуки! — Еще немного осталось и будем на месте, герр штандартенфюрер. — заметив унылый взгляд начальника, ободряюще улыбнулся Тилике.

Хайн Тилике. Молодой офицер, уже дослужившийся до звания гауптштурмфюрера, представлял из себя мало интересного. Даже не читая личное дело Тилике, Ягер прекрасно знал, кто перед ним: выросшей одной матерью и вечно жалеющий ее сын, подался на военную службу, чтобы прокормить болеющую родительницу; прилежный и ответственный Тилике служил своему командиру почти с собачьей верностью и был невероятно горд, когда его назначили адъютантом. Ягер же не понимал, откуда в этом мальчишке столько неподдельного восхищения и однажды, выпив немного больше коньяка, чем обычно, Ягер спросил его об этом, на что Тилике удивленно ответил: — Да как же, герр штандартенфюрер? Танковый ас, за день уничтоживший 19 танков СУ-76 в сорок третьем, а операция «Вайс»? А «Марита»? А в сорок первом сдержали атаку 8 танков Т-34! — упиваясь говорил Тилике, пока не заметил передернутое лицо начальника.

Т-34… Тогда Ягер думал, что легко справится с ним, в этом Богом забытом месте, селе Нефедово… Ведь был же он почти у Москвы! Меньше ста километров оставалось… Ягер жаждал забыть то место, тот воздух, которым дышал, тот холод, который пронизывал все его тело, но не забывал. Какое унижение, вновь подумал Ягер, ведь он мальчишка!

С того времени для Ягера, когда-то танкового аса — больше он не мог про себя так думать, ибо оставленный позор на его репутации, да еще и на лице в виде шрамов, не оставляли ему никакого шанса — все остановилось. Хоть его и назначили руководить территориальным подразделением S III Ордруф и еще остальными концлагерями в этом округе, Ягер начинал ненавидеть свое новое звание. — Приехали! — сообщил Тилике, ринувшись выходить из машины, как только она остановилась.

Ягер выдохнул, мысленно пытаясь собраться, и вышел из машины, дверь который учтиво и с особенным удовольствием придерживал Тилике. Ягер пошел на встречу, поджидающего их человеку. Подойдя ближе, он смог его разглядеть: седовласый и невысокий, его некрасивое лицо с мелкими чертами не выражало почти ничего, пока Ягер не отдал честь. — Герр штандартенфюрер, — старик повторил за ним, — рад видеть вас в S III Ордруф. Как добрались? — Благодарю, герр оберштурмбаннфюрер… — Зовите меня Вальтер. Ягер наигранно улыбнулся, и мужчины двинулись дальше.

***

— Должен признаться я даже никогда не слышал об этом месте, — оповестил Ягер, когда Вальтер показал ему его кабинет. — Неудивительно, — улыбнулся старик, — Хоть и этот концлагерь не меньше остальных, он несколько… обычный. — Я вас не понимаю, — чуть раздражился Ягер, — Говорите без экивоков. — Хорошо, — мягкий тон Вальтера сменился, — Здесь нет ни газовых камер, ни разработок лекарств от малярии… Присаживаясь напротив собеседника, Ягер ухмыльнулся. Вряд ли само лекарство интересовало тогда врачей Вермахта… Хотя некоторые, с которыми Ягеру удалось повстречаться, искренне верили в идею спасения от малярии путем голодовок. — …единственное, что здесь могут — это повесить, — продолжал Вальтер, — но если герр штандартенфюрер посчитает, что следует возобновить разработки… — Я не верю в медицину. — отрезал Ягер. Его никогда не интересовали ни врачебные эксперименты, ни газовые камеры, ни другие изощренные пытки, ни, тем более, концентрационные лагеря. Место Ягера всегда было на поле боя, в гуще событий, где каждый день как последний; а сейчас он здесь… Не выдержав пустой болтовни Вальтера, Ягер отправил его в штаб. А пока не прибежал Тилике, готовый исполнить любой приказ, Ягер еще раз оглядел свой новый кабинет: тусклый, темный, душный, но с новой мебелью и стеклянным шкафчиком с графином коньяка. Как предусмотрительно… Ягер наливал уже третий бокал и не хотел останавливаться. С недавнего времени он не представлял свой день без выпивки. — С недавнего… — проговорил Ягер тишине, — Скажи уже как есть! Четыре месяца назад это началось! — он выпил еще бокал, — Если б хоть раз попался этот проклятый русский… В дверь постучали, да так, что Ягер чуть не подпрыгнул, однако это помогло быстро взбодриться. — Герр штандартенфюрер, разрешите, — это был Тилике. — Заходи, — равнодушно выдохнул Ягер. — В котором часу завтра случиться обход заключенных? — Тилике присел напротив Ягера. — Разве герр оберштурмбаннфюрер тебе не сообщил? — Я думал, это Вы решаете… — Ради Бога, Тилике! Здесь уже есть свой заведенный до нас порядок, не вижу причин от него уклоняться. — Да, — робко кивнул Тилике и направился к выходу, однако словно что-то вспомнив, вновь вернулся к столу командира, — Я все же не понимаю, как герр оберштурмбаннфюрер может выбрать достойного командира танкового взвода! — Что? — опешил Ягер. — Герр оберштурмбаннфюрер не сказал, что герр оберфюрер лично Вам поручил собрать танковый взвод из заключенных солдат в этом концлагере… Ягер медленно соображал из-за выпитого коньяка, однако суть уловил. Заключенные солдаты, танковый взвод… Ягер отрешенно спросил: — Кто сидит в этом лагере? Кого больше? Тилике задумался, пока не увидел возбужденный взгляд начальника: — Русских.

***

Заключенные лагеря S III Ордруф работали по шестнадцать часов в сутки с небольшим перерывом днем, однако за это время уже успели приглядеться к новоприбывшим; на этот раз их было куда больше и прибыли они несколько недель назад, в основном, это были женщины. Все они были больны и истощены и потому к ним особо никто не подходил, а если и удавалось, то они либо наводили крика, либо тут же сбегали; и никто не говорил из какого лагеря они прибыли. Анна ничем не отличалась от этих женщин, за исключением лишь того, что была еще молчаливей; она работала усердно, глупо полагая, что сможет выслужиться, так про нее думали остальные, работавшие с нею, женщины. Помимо этого те считали Анну, что не на есть блаженной чудачкой, ведь та во время дневного перерыва вместо того, чтобы посидеть или понюхать табака — тем, кому удавалось достать подобное удовольствие никогда не отказывали остальным — стояла под открытым небом и смотрела на него, покуда снова не прикажут работать. Однажды во время такого перерыва к ней подошла женщина: — Ты русская? — спросила она на ломанном русском. — Русская, — спокойно отозвалась Анна, продолжая глядеть на небо. — Чего ты туда смотришь? — женщина посмотрела в верх, — Бога, что ли, хочешь разглядеть? Так знай, его нет! Анна молчала, пока женщина вновь не заговорила: — Хочешь табаку? — Нет, спасибо. — Странная ты, — подытожила женщина, — Все вы, новенькие, странные. Анна не ответила, женщина попыталась снова. — Так это правда, что про тебя говорят? — А что же про меня говорят? — устало отозвалась Анна. — Что ты и еще другие женщины, — она наклонилась к ней поближе, — не хотят говорить откуда они приехали, потому что на самом деле вы неугодные подстилки фюреров… — Какая глупость! — ответила Анна, уходя от женщины. — А вот и нет! — не унималась та, — Боишься, что тебя здесь затравят? Тут за такое и побить могут… — Мне и от немцев хватает… — Скажи, что не права! — Ты не знаешь о чем говоришь и благодари Бога, что, вероятно, не узнаешь. Перерыв закончился и все вернулись на работу. Для Анны этот день оказался тяжелее остальных и хоть на физическую усталость она давно не обращала внимание, на нее словно уронили мраморные плиты и ведь понимала она, что дело здесь не изнуряющем труде, а в воспоминаниях, которые непрошенным гостем ворвались в мысли. В эту ночь ей было не заснуть, в бараке было еще душнее; спертый воздух душил, ни ветерка. Анна услышала легкий шум у самой двери барака, где лежала дощечка. Приподнявшись, она разглядела знакомый силуэт, встала с клеенки, служившая и простыней, и матрасом и подошла к выходу. — Откуда ты? — Из Варшавы, — ответила женщина. — Как тебя зовут? — Анна присела на дощечку. — Вислава. А тебя? — Анна. — Не спится, Анна? — Страшно засыпать… — Почему? — Боюсь, что проснусь и снова там… — Анна поежилась, смотря на свои руки. Женщина посмотрела на нее. — Где там? — В Равенсбрюке.