Из мяты и крапивы

Хан Джисон появляется в дверях кабинета кафедры своего любимого факультета и ловит рекордное количество раздраженно закатанных глаз от отдыхающих преподавателей. — Профессор Сон, староста передала, что вы меня искали. Отвлекаясь от чашки горячего кофе, преподаватель рукой просит пройти к ней и сесть рядом. Одета она, как всегда, с иголочки, и Джисон правда восхищается, хоть и ее разочарованное уставшее лицо при появлении одного из самых проблематичных студентов ею курируемой группы немного портит общее впечатление. И чуточку пугает. — Я думаю, не стоит объяснять, почему ты здесь? — Да, это лишнее, — Джисон смущенно поправляет свеже-тонированные синим волосы и нервно прокручивает колечко в ухе. Ему обязательно нужно занять чем-то руки, если он волнуется, иначе он рискует своими припадочно-дрожащими руками свернуть все, что попадётся на глаза. На самом деле, весь факультет (и даже больше) уже был в курсе последней выходки одного из троицы «этих безбашенных недо-рокеров недо-реперов с факультетов журналистики, лингвистики и спорта». То они погром устроят в актовом, вымолив ключи шестью огромными глазками, то перебудят весь этаж в общаге, бешено реагируя на каждую новую (гениальную!) идею для микстейпа. Сегодня под раздачу курирующего преподавателя Сон попал только самый несносный, по ее личному мнению — Хан Джисон, который вчера попался за распитием алкоголя прямо на парах. «А я говорил, что если ты берёшь стаканчик из-под кофе и наливаешь туда кофейный ликёр, тебя все равно спалят, глупая белка», — говорил после Чанбин и долго смеялся над этим щекастым гением мысли. Бан Чан добрые полчаса ворчал что-то о том, что за такое нарушение — прямая дорога на отчисление и прощай легальные общажные сборы их группы, а у них, между прочим, почти готов альбом. Однако он быстро успокоился — к счастью, был у них один козырь. Ким Уджин. Старшекурсник и любимчик многих преподавателей. В тайне он тоже был участником группы, в тайне — чтобы не подпортить сильно свою репутацию перед выпуском общением с неуправляемым молодняком. Сам по себе он был спокойным и слишком рассудительным, так что уж точно никто бы и не подумал, что Уджин записывает треки с безумной троицей и увлекается такого рода музыкой. Он пообещал поговорить с куратором Джисона и постараться сместить гнев на милость. Ну, вот и сейчас Джисон, в своих потертых чёрных джинсах и черной рубашке с рисунком из сотен обложек легендарных рок-альбомов, сидит напротив усталой преподавательницы и надеется на божью помощь. — Хан Джисон, и что мне с тобой делать? — профессор Сон внимательно вглядывается в щекастое раскаивающееся лицо студента и не понимает, как можно быть таким очаровательным ребёнком сейчас при ней, и таким несносным оболтусом в любое другое время. — Можно ли мне как-то загладить вину? Принудительные общественные работы, знаете, как для преступников, но не самых двинутых, — шестеренки в голове Хана быстро двигались, придумывая самому себе идеи для наказания, не замечая кислое снисхождение куратора на лице. — О, все что угодно, только не туалеты драить, а то в них дольше десяти минут никто выдержать не сможет, сами понимаете, там чуть ли не радиация… — Студент Хан! — чуть повысив голос, прервала преподаватель, и Джисон прикусил губу. — Боюсь, университет не переживет твоего благотворительного облагораживания. Но есть у меня для тебя очень важное задание, как ты знаешь, от которого ты уже не имеешь права отказаться. Джисон наигранно тревожно сглотнул слюну. — Союзу студентов не хватает рук для организации весеннего фестиваля. Сценарий, установка стендов, поиск инвентаря — нужно будет делать все, что скажут. Джисон и рта не успел открыть, как преподаватель продолжил, чуть строже: — Если не согласен, мне придётся доложить на тебя в деканат. Будешь плохо выполнять обязанности, или на тебя будут жаловаться — также доложу в деканат. — А если на меня будут просто так жаловаться. У активистов же не все дома, мало ли что им в голову взбредёт. — Хан Джисон, не испытывай мое терп… — Все-все! — Джисон резко поднялся на ноги, что аж голова закружилась. Преподаватель инстинктивно выставил руку вперёд, чтобы на всякий случай придержать закачавшегося нерадивого студента. — Буду служить им верой и правдой. Преподаватель, порядком уставший от джисоновой энергии, быстро оставил последние указания. Завтра после занятий ему нужно было, как штык, присутствовать в студцентре, найти председателя и получить свою порцию каторжной работы. Весенний фестиваль через две недели. Стоит надеяться, что активисты на своём энтузиазме подготовили все ещё месяц назад, а оставшаяся работа осталась чисто символическая. *** — Активисты душные и злые. Позже этим же вечером Хан по своему обычаю ворвался в общажную комнату Бан Чана, желая успокоить нервы и получить бесплатную психологическую консультацию старшего хёна. — И неадекватные. Подытожил Хан, пластом лёжа на чужой кровати и подкидывая к потолку теннисный мячик. — Я тоже был активистом в школе, — не отрываясь от экрана ноутбука, напомнил тому Бан Чан. — Что же сейчас нет? — Ушёл на заслуженную пенсию. Хан несогласно замотал головой. — Нет, просто ты повзрослел и понял, что активность следует проявлять только по отношению к своей собственной деятельности, а не сидеть до ночи в университете и прожигать молодость на придумывания конкурсов. или чем они там ещё занимаются? А, ну и ходить с надменными лицами, словно они лучше всех. Чан по-доброму усмехнулся: — Звучит, как личная неприязнь. Что, девочка, которая нравилась в школе, выбрала не свидание с тобой, а придумывание конкурсов? — Я тебя люблю, конечно, но сейчас ты получишь мячиком по голове. Хан начал прицеливаться, и хоть сидящий к нему спиной Чан не мог этого видеть, это, видимо, не помешало ему почувствовать: — Попадёшь по ноутбуку, и тебе конец. Злобы в голосе не было, но, тем не менее, прозвучало угрожающе правдоподобно. Хан опустил руку с мячом и беспомощно заскулил: — Может это и не так плохо, не пришлось бы завтра идти в это змеиное логово. Чан впервые за вечер соизволил обернуться в сторону друга и мягко поддерживающе улыбнулся. — Расслабься. Поверь, время незаметно пройдёт. Не удивляюсь, что тебе ещё и понравится, что тебя потом от внеучебной деятельности не оторвать будет. И про музыку забудешь. Джисон скептически фыркнул. Ну да, конечно. Он представил себя в темно-зеленом бомбере с отличительной нашивкой их университета, в котором щеголяли только самые отъявленные любители проводить в стенах университета и дни, и ночи, и в счастье, и в горе. Представил и содрогнулся, как от болезненного укола. Завтрашняя встреча топила его вдохновенный дух на создание музыки. Впрочем, только до того момента, пока в комнату не пришли Чанбин с Уджином. За шлифованием бита к новому микстейпу, он безрадостное свое неизменное будущее забыл. Не забыв перед этим повторить свой список жалоб, посвященных жестокой судьбе и жестоким активистам, конечно же. *** Словно специально, в «судный» день пары проходили быстрее, чем он успевал залезть в потрепанный блокнот и придумать хоть несколько хороших строчек для будущих треков, словно само время было против него. На экран телефона, а именно на маленькую иконку с кастомными часами. С каждой сменяющейся цифрой в голове рождались новые давящие мысли, в совокупности превышающий диалог главного героя в любой самой занудной книге. На собрании наверняка будет много людей, много на относительное маленькое пространство. А еще он никого не будет знать. Такое приводит его в неконтролируемую панику, хоть и никому, кроме трех своих друзей, он об этом распространяться не станет и под дулом пистолета. У него, между прочим, образ крутого безбашенного парня, а сегодня он отчего-то даже подчеркнул это еще сильнее: черная большая футболка с ляпистым принтом какого-то монстра из наверняка известной видеоигры, массивные кожаные ботинки на платформе и красными шнурками длиннее прожитой жизни Хана, ну и гордость Джисона номер один — вырванные в честном бою у такого же неадекватного любителя панк-гранж в самом далеком углу секонд-хенда, куда добираются только самые стойкие — черные джинсы с натуральными потертостями, кастомными дырами и грубыми цепочками у карманов. Еще и сидящие идеально по фигуре, а такие находки, к слову, случается реже, чем появления Джисона на парах по физической культуре. Образ, мягко говоря, получился ярким. Хан не забыл и глаза подвести для большей выразительности, а про горсти колец и цепочек в ушах и на пальцах можно не упоминать. Прозвенел звонок с последнего на сегодня занятия, и Хан от безысходности и нежелания идти в активистское змеиное логово разве что головой с разгону не ударился о парту. Пройдя тягучее столпотворение заметно повеселевших и взбодрившихся одногруппников и выбравшись из аудитории, Хан заприметил в коридоре самую широкую спину этого университета и быстро нагнал Чанбина уже у лестницы вниз. — Хён, друг, Бинни, куда идешь? — Хан непринужденно приобнял его за плечо, словно все это время шел с ним рядом. — В кафетерий. — Ты уже был там сегодня, я тебя видел! И вообще, у тебя разве не закончились занятия? — Ну так с того раза несколько часов прошло, — возмутился хён. — Я есть хочу, а в общаге у меня в меню только пыль и застоявшаяся вода. Ты чего привязался? — подозрительно спросил он, когда понял, что Хан странным образом тоже домой не торопится. Но, видно, осознание дошло до него быстро, Чанбин хитро ухмыльнулся. — Точно, у тебя же сегодня встреча. Прямо сейчас, насколько я помню, а тебе наказали не опаздывать, балбес. Хану больше ничего не осталось, кроме как попытать удачу, на которую он привык не рассчитывать. — Чанбин-и, молю, сходи со мной на это собрание. А я тебе поесть куплю. И пыль в твоей комнате протру, чтобы не было соблазна ею подкрепиться. Чанбин безапелляционно завертел головой, не поддаваясь умоляющим огромным глазам. — Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в студцентре, дружище. Ладно бы час, но мы оба знаем, что раньше, чем через часа четыре, они домой не засобираются, — Хан состроил такую страдальческую гримасу, что пробрало бы кого угодно. Но не Чанбина. Он похлопал его по плечу со снисходительной улыбкой на лице. — Прости, братишка, но нужно было в стаканчике из-под кофе пить кофе. Беги отмаливать грехи, я буду за тебя молиться. И бросил его одного в коридоре. Хан только и успел крикнуть отчаянное «предатель», когда увидел, что Чанбин еле сдерживает смех. Ничего-ничего, недолго ему смеяться, смерть младшего друга будет на его совести! На ватных ногах Хан добирается до аудитории, определенной под активистскую штаб-квартиру, номер которой ему отправили еще утром. Хотя, идя в нужную сторону, становится понятно, что номер совсем и не нужен — он просто может идти на увеличивающийся шум голосов, смех, крики и еще сотню неизвестных ему звуков, не поддающихся четкому определению. Перед закрытой дверью Хан делает глубокий вдох и настраивает лицо на беззаботное скучающее выражение. И заходит. Внутри аудитории человек двадцать, не меньше. Все заняты участием в какой-то дискуссии, направление которой Хану уже не суждено проследить, так что его приход остается практически незамеченным. На фоне не сильно громко играет попсовая мелодия, на столах по центру аудитории золотые горы стаффа, от пакетов с шариками до отключенных колонок и микрофонов. Джисон проходит внутрь, не зная, кому именно его подарили как персонального раба. К счастью, один миловидный парень все-таки подходит к нему, подсвечивая своей широкой улыбкой все пространство вокруг. — Привет! Тебе что-то нужно? А то стоишь, как щеночек потерянный. Конечно, Хан узнал парня. Ли Феликс — тот самый студент, которого знает весь университет и даже больше. В каждой бочке затычка, в каждом мероприятии ведущий, в каждом конкурсе участник. Сам Хан с ним ни разу не контактировал, они и на факультетах разных, и на жизненных установках, но судя по всем рассказам о нем, он буквально так же, как и внешне, хорош внутренне. — Я тут пришел к вам срок отбывать, — ухмыляется Хан. Наконец, дискуссия завершилась, и остальные стали замечать появление нового гостя. Кто-то оглядел его равнодушно, кто-то надменно, кто-то презрительно (последних было больше всего), репутация все-таки действовала. Но не на милого Феликса, судя по всему. Шутку он либо не уловил, либо тактично промолчал. Никто никогда этого не узнает, потому что ответ прервал чарующий строгий голос: — Ты опоздал на десять минут. Хан поворачивает голову в сторону звучащего упрека и видит любовь всей своей жизни и, кажется, самого красивого парня во вселенной. Слава богу, у него рот не открылся от эстетического шока. Парень вышел из романтического аниме, и это не шутки: мятный свитер поверх белоснежной рубашки, темно-бежевые брюки, сидящие идеальней, чем на моделях самых именитых модных домов, и классические белые кеды. Ох, нет, и, конечно, мятные носочки в цвет свитера. Хану хочется затискать мятного мальчика в объятиях, потому что он кажется невероятно мягким и свежим, а потом он снова смотрит в чужие большие глаза. Глаза, которые хотят убивать, не меньше. А, да, Джисону пора бы ответить. — Извини. Мне как раз десять минут назад звонили из Рая, сказали, что у них сбежал самый красивый ангел, пришлось тебя поискать. Лицо Мятного мальчика оставалось непроницаемым и пугающим. Он сверлил взглядом Хана даже не моргая. Хвала всему, Феликс рядом прыснул от смеха и сбавил градус внезапного напряжения: — А ты хорош. Нет, правда. — Какой ангел? Я больше поверю, что в Аду порвалась цепь, держащая бешеного цербера, и вот Минхо тут, — прозвучало со стороны, куда все обернулись. Парень непринужденно сидел за отключенной диджейской установкой, будто ничего не произошло. Мятный мальчик, или, точнее, Минхо, наконец-то ожил: — Собакам слово не давали, Сынмин-и, — и криво улыбнулся. Хан тихо присвистнул: — Вот это у вас тут дружная атмосферка. — Ты не смотри на них, они на самом деле друг друга обожают, — ответил Феликс, после чего под недовольным взглядом Минхо ретировался за стол к большой группе активистов. — Итак, я же правильно понимаю, ты — тот самый студент, которого профессор Сон нам подбросила, — Мятный мальчик говорил отрывисто и холодно. И похож он был на кота, дикого, но безумно очаровательного. Хан кивнул. — Зовут тебя как? — Хан Джисон. Для тебя можно «будущий муж». Мятный мальчик нервно вздохнул и так закатил глаза, что удивительно, как они на место встали. — Значит так, будущий муж. Я Ли Минхо, председатель союза студентов, твой куратор до окончания работы над фестивалем и твой сонбэ. Так что прочищаем мозги и вспоминаем официально-вежливый стиль общения, студент Хан. — О боже, тебе что, пятьдесят? Не становись душнилой, я только-только впервые в жизни влюбился. Минхо никак не отреагировал на выпад: — Встречаемся мы каждый день, кроме выходных, после занятий в этом кабинете. Сегодня для тебя работы никакой нет, так что, считай, день-знакомство. Давай мне свой номер и можешь идти домой. Встретимся завтра. Если есть вопросы, задавай. — Какого родиться с внешностью божества? — Ты сегодня угомонишься? — на лице Минхо изобразилось искреннее недоумение, и Джисон чувствует свою маленькую победу — у него впервые получилось вывести Мятного мальчика на эмоции. — Прекращай по-хорошему. Или мне придется вернуть тебя профессору и плевать мне, что с тобой станет, — немного подумав, оглядел Хана с ног до головы, и добавил: — И одевайся по-человечески, мы не на панк вечеринке и не на собрании общества любителей кринжовой моды. «Да уж, внешностью божества и характером закоренелого засранца», — вот так и разбиваются неокрепшие молодые сердца. Две недели теперь терпеть эту угрюмую занозу. Ладно, хотя бы рядом будут еще дружелюбный Феликс и смешной Сынмин. С ними он готов познакомиться поближе. Это нужно, иначе один он быстро сойдет с ума. Но Ли Минхо… нет, этот мятный мальчик уже раздражает до бабочек в животе. Хан ненавидит бабочки в животе. И не мята это вовсе, а сорняковая крапива, как оказалось. Возвращаясь в общежитие, Хан мысленно ставит галочку на свое собственное утверждение, что «все активисты душные и злые», нисколько не удивляясь, но и не испытывая ни малейшего удовлетворения от своей правоты.