Мой кот пришел назад

Мы все об этом знаем, верно? Нет ничего тайного, что не станет явным. Невозможно бесконечно врать и отмалчиваться, рано или поздно карты обязательно будут раскрыты. И наш герой, раз за разом укрепляя опасную связь, как никто понимал: настанет день, и ему придется рассказать лучшему другу, что Хан Нуньен Сингх, безжалостный сверхчеловек, убийца, жадное до войны чудовище, снова на свободе. Рассказать – или правда откроется сама, силой обстоятельств. Просто как-то так вышло, что, пока Маккой готовился преподнести Джиму новость о побеге Хана, в медийной повестке возникла сенсация покруче. Маккой и Хан – безжалостный сверхчеловек и далее по списку – переспали (дважды). Было совершенно очевидно, что и этот туз не получится долго держать в рукаве, но ни один момент не казался Маккою достаточно подходящим, чтобы заявить: «Я облажался, Джим. Боже, ты даже представить себе не можешь, как сильно я облажался!» Дни летели. «Энтерпрайз» покоряла космос, последний рубеж, капитан Джеймс Тиберий Кирк смело шел туда, куда не ступала нога человека. Доктор Леонард Маккой притворялся, что ничего не происходит, и боролся с собственной Памятью. Проигрывал, как обычно. А потом Мириам предложила ему встретиться на Беренгарии VII и немного поболтать о жизни. «Я задержусь здесь по делам до конца недели. Найди время», – написала она. Это не было чем-то из ряда вон, Мириам иногда писала. Раз в полгода-год у нее возникало желание поболтать с Маккоем о жизни, и Маккой каждый раз соглашался на встречу, потому что… ну, потому что. Беседы были изматывающими и бессодержательными. Колония на седьмой планете системы Беренгарии, бурно растущая и крайне перспективная, лежала прямо по курсу. Маккою даже не нужно было выпрашивать у Джима пару свободных дней, передавать свои смены, подыскивать шаттл и бронировать койку в гостинице при космопорте – «Энтерпрайз» в любом случае ждали там как можно скорее для передачи чертовски важных растительных образцов Споку и его команде. Ну разумеется, их ждали. Маккой давно подозревал, что кто-то в экипаже сливает Мириам полетную карту «Энтерпрайз» в реальном времени – иначе как объяснить эту сверхъестественную способность находить его по всей галактике с той же легкостью, что и в Декатуре? И само собой, ни одна живая душа на корабле в день прибытия на орбиту Беренгарии не нуждалась в экстренной помощи. Их не атаковали, не взрывали, не пытались захватить, а Скотти взял паузу в испытаниях реактивных ускорителей и отпустил половину своих ребят подышать свежим, нерециркулированным воздухом на планете. По давней традиции, перед встречей Маккой провел ночь без сна, накручивая себя мыслями и воспоминаниями. И преуспел в этом настолько, что даже на поверхность черствого, подавляющего эмоции вулканского разума внезапно всплыл островок сострадания. – Вы рассеяны и напряжены сверх обычного, доктор, – произнес Спок за завтраком, промокнув губы после своего пресного лилового супа и аккуратно сложив салфетку на поднос. – Да что ты. – Позволю себе озвучить наблюдение. Четыре года и пять месяцев назад, исследуя местные джунгли, наша экспедиция случайно разбудила одного из Draco Berengarius, гигантских крылатых ящеров, способных к пирокинезу. Исключительно дискомфортная ситуация, и ее вероятность, по предварительным подсчетам, была ниже десятой доли процента: вид находится на грани вымирания. – Безумно интересно. К чему это все? – У проводника, который вызвался отвлечь рептилию, чтобы остальные могли отступить к челноку, был точно такой же взгляд, как у вас в настоящую минуту. – М-да? – Вы словно бы собираетесь, перефразируя известное земное выражение, сунуть голову в пасть дракону. – Какое трогательное беспокойство, мистер Спок. Не стоило. Даже сарказм получался вялым и вымученным. Маккой и правда был не в лучшей форме. – На Беренгарии есть драконы? – немедленно оживился Джим. – Ну, по крайней мере, насчет одного могу дать гарантию. Вторую неделю обдирает до нитки кого-то из здешних дельцов покрупнее. Джим и Спок были в курсе насчет Мириам и «найди время». Джим познакомился с Мириам перед одной из предыдущих бесед о жизни, еще на Земле. Короткого обмена приветствиями хватило обоим, чтобы невзлюбить друг друга до печенок: Джим с тех пор согласно кивал каждый раз, когда Маккой при нем называл бывшую стервой, а Мириам… ну, Мириам раздражали абсолютно все, с кем Маккой хоть немного сближался. Неважно, в каком смысле. Спок до сего дня счастливо избегал прямых контактов, но слышал разное – и, по большей части, тактично помалкивал. Никаких (дурацких) вулканских расспросов о нелогичных человеческих отношениях. Все-таки временами парень выходил из режима калькулятора с голосовым вводом, и с ним даже приятно было иметь дело. Когда Джим накануне заявил, что в его капитанском праве не отпустить Маккоя в увольнительную (а заодно назначить пару дополнительных смен вне графика, надежно укрыв поляризованной броней медотсека, поднять дефлекторные щиты и, на всякий случай, начать прогрев фланговых пушек), Спок с расовой педантичностью напомнил: капитан не может отклонять поданные по форме прошения старших офицеров без веской причины. И сразу следом – перечислил все пункты Устава, прецеденты и циркуляры, на которые капитану необходимо сослаться, чтобы смочь. В общем, друзья поддерживали Маккоя по мере сил, и Маккой испытывал благодарность, правда. Но он должен был сам разобраться со своей жизнью, хотя бы с какой-то ее частью. Поэтому Джим одобрил увольнительную, и свидание с бывшей женой решительно перетекло из ночных кошмаров в планы на уик-энд. Местом встречи Мириам выбрала бар в десяти минутах ходьбы от космопорта, и Маккой ни капли не сомневался: это окажется самый приличный (и дорогой) бар в системе, если не во всем созвездии. Не только лишь потому, что Беренгария VII за последнее десятилетие успела стать важным торговым узлом Федерации и в ее инфраструктуру активно вкладывались, но и потому, что у Мириам были стандарты. Маккой постарался прилично одеться. Его гражданский гардероб не обновлялся со времен поступления в Академию, так что задачка была та еще. На берег сошел заранее. Мириам была пунктуальна, как синдром Аспергера, и чужая несобранность легко приводила ее в бешенство. Но район порта – обычная история в быстро строящихся торговых городках – проектировал пьяный кретин под порошком с Рукава Галадора. Вдобавок, на планете проводили какой-то фестиваль (кажется, посвященный тем самым вымирающим драконам), и часть дорог перекрыли для праздничных шествий. Через десять стандартных минут Маккой не добрался до бара, как должен был, а безнадежно заплутал в густой сети извилистых улиц, подземных и надземных переходов. С грехом пополам сориентировавшись по общественной голокарте, все же отыскал нужное заведение, но задержался в итоге просто чудовищно. И вот наконец этот момент настал: Маккой, одолевая внутреннюю дрожь, шагнул в уютный полутемный бар, владелец которого явно знал толк в классических южных спикизи, обогнул стойку – и увидел ее. Мириам сидела за столиком на небольшом возвышении, словно на подиуме, желтый электрический свет бил ей в лицо, резко очерчивая скулы. В темных волосах, собранных в высокую прическу, играли золотые блики. Спинка диванчика напротив закрывала тело ниже груди, и Маккой от стойки видел только часть безупречной картинки, будто бы выстроенной профессиональным режиссером: надменное лицо с тонкими яркими губами, изящный изгиб шеи и обнаженные плечи. Как хорошая актриса, Мириам не смотрела на кого-то конкретного в зрительном зале. Не искала глазами бывшего мужа. Казалось, она и вовсе его не ждала, а позировала для светской хроники, идеальная и недоступная, словно звезда из другой галактики. Если разобраться, Маккой в целом никогда не вписывался в ее стандарты – точно так же, как инопланетные бордели не вписывались в стандарты самого Маккоя. И точно так же, как Маккой однажды оказался в притоне на спутнике Дельты-IX, Мириам однажды оказалась миссис Маккой. Она была на взводе – тут гадать не приходилось. Желание развернуться к стойке и взять двойную порцию виски, дьявольски сильное, накатило приливной волной, но Маккой сдержался. Опоздание плюс запах виски – и брезгливые упреки затянутся на полвечера. А хотелось спросить о Джоанне, о том, как они обе сейчас живут (по-настоящему, без притворства, без масок – как?). Как погода в Атланте. Помнит ли еще Джо, что где-то на дальних космических рубежах у нее есть отец, бестолковый и никудышный, но преданно, горячо любящий. Поэтому, собрав в кулак всю свою отвагу, трезвый и напряженный, как перед генеральным сражением, Маккой широкими шагами пересек зал. Мириам по-прежнему смотрела не на него, а прямо перед собой, и можно было первым взять слово: небрежно оправдаться, похвалить прическу, поздравить с очередной блестящей победой в суде, искрометно пошутить. Хотя нет, шутить точно не стоило. Впрочем, знаете, какая разница? Наш герой в любом случае не смог произнести ничего внятного, ничего хоть сколько-нибудь осмысленного. Потому что едва Леонард Маккой одолел все ступеньки платформы с VIP-столиками, как ему наконец открылся маленький, но важный нюанс (мог бы заметить и раньше, если бы не переживал так сильно): Мириам ждала его не одна. – Леонард, – выплюнула она, не поворачивая головы. И, Боже праведный, эти интонации были способны замедлить глобальное потепление. – Доктор, – добавил с диванчика напротив Хан Нуньен Сингх. Так невозмутимо, словно они расстались утром за завтраком и вот теперь вновь встретились за обедом, и кроме них во всем долбаном баре не было больше никого. Да какого хрена, мрачно подумал наш герой, ну почему, почему, черт возьми, именно сейчас. А вслух ничего не сказал. Ведь не существовало в мире слов, способных хоть как-то исправить его абсолютно безвыигрышный сценарий.

***

– Леонард, – холодно роняет Мириам. – Доктор, – мягко, почти ласково вторит Хан. Маккой резко садится. Далеко не сразу до него доходит: из двух свободных мест он неосознанно выбрал диван, занятый Ханом. Возможно потому, что – вот ирония! – прямо сейчас Хан не выглядит так, словно мечтает его убить, расчленить труп и впиться зубами в еще теплое, кровоточащее сердце. В отличие от. Еще позже, много позже Маккой поймет: выбор места имел значение. В баре негромко играет музыка, одновременно узнаваемая и до тошноты безликая – машинная импровизация по мотивам «ревущих двадцатых». Пахнет крепким алкоголем и вишневым дымом, словно где-то рядом стоит курильница. Мужчина и женщина за столиком молча, не сговариваясь смотрят на Маккоя так, будто теперь его очередь выступать с речью. У Маккоя нет с собой завещания. Ни в медшколе, ни в Академии Звездного флота почему-то не рассказывали, как выкручиваться, если на твое свидание с бывшей женой внезапно притащился твой случайный любовник, бывший мировой диктатор. Возможно, навигаторам и связистам рассказывали, но медикам – точно нет. – А… что тут происходит? – в конце концов все же выдавливает из себя Маккой. Они в самом деле похожи, его бывшая жена и случайный любовник. Хан спрашивал однажды, отчего Маккою вообще вздумалось их сравнивать, но тогда ответ ускользал, а теперь вдруг лежит на поверхности. Пылкий темперамент, перепады настроения «по щелчку», ревность, ошеломляющая харизма и способность одним взглядом замыкать на себе мысленный контур старого сельского доктора. Тонкая светлая кожа, неправильные, резкие, но по-своему гармоничные черты лица, королевская осанка, глаза неповторимого, неуловимого цвета, темные волосы… Отросшие пряди падают Маккою на лоб, прохладные и гладкие как шелк. Похожи, словно брат и сестра. И оба надели черное. Положа руку на сердце, если бы однажды Маккой узнал, что Мириам тоже аугмент с улучшенными генами, сверхсилой, сверхинтеллектом и встроенным где-то между фосфатными группами стремлением завоевать весь мир, он бы даже не слишком удивился. «Дружище Боунс, да у тебя, кажется, есть типаж!» – хохочет на левом плече дьявол голосом Джима Кирка. Мириам свирепо складывает руки на груди, как будто слышит. – Мне стало любопытно, – спокойно признается Хан. – Эта женщина сильно наследила в вашей жизни, доктор, в вашей личности, привычках, убеждениях, вкусах. Вы не сломались, пережив все, что пережили из-за меня в небе над Сан-Франциско, но явно изменились из-за нее. У меня были дела неподалеку, и, завершив их, я заглянул познакомиться. «Ты что, опять выпрыгивал из падающего звездолета вниз головой?» – чудом не слетает с языка Маккоя. Чертов Мистер Меня Учили Убивать Голыми Руками А Правильно Расставлять Приоритеты Не Учили, тебе же на самом деле есть, чем заняться. Раз уж идиотам везет, и Федерация до сих пор не заметила, что ее склады опустели на семьдесят два холодильника – может быть, ты воспользуешься ситуацией и наконец заляжешь на дно, как и обещал? Или хотя бы минимизируешь свое присутствие на публике, или начнешь маскироваться. Потому что, знаешь ли, еще после взрыва в архивах Звездного флота твое лицо оказалось на билбордах и брандмауэрах в самых неожиданных уголках галактики (и это правда не облегчает задачу тем, кто мечтает забыть о твоем существовании). – Вот как? А я уж было подумал, тебе срочно нужен адвокат по гражданским делам, – яростно шипит Маккой; обернувшись к Мириам, пытается улыбнуться, получается криво. – Эм. Понимаю, вышло слегка неожиданно. Это… – Я знаю, кто это, – обрывает Мириам на полуслове, ее голос звенит металлом. – Слежу за новостями. Она выглядит как человек, который из последних сил сдерживает вспышку гнева, но (почему-то) не как человек, который готов проявить гражданскую сознательность и доложить о беглом преступнике беренгарианской службе безопасности. И запуганной тоже не выглядит. Недоумение Маккоя длится пару стандартных секунд, потом Мириам добавляет: – Удивительно, как все меняется. Семь лет назад ты отказался от секса в доме моих родителей, потому что папа был за дверью, а теперь связался с парнем в федеральном розыске. Не страшно? – и картина начинает понемногу проясняться. – Серьезно, приятель? Ты мог сходить на фестиваль огнедышащих драконов, но выбрал рассказать моей бывшей, что мы трахнулись? Маккой просто не выдерживает, первым не выдерживает, у него же с детства туго с терпением. Из всех странных, непредсказуемых, не поддающихся никакой логике решений Хана это – самое дурацкое. Даже маскарад на Танаане отсюда кажется не таким бессмысленным: в конце концов, они отлично провели время, сбросили напряжение, а к остальному экипажу перестали цепляться сексуально одержимые аборигены. Мистер Никто Не Выступит Против Меня вспугнул их, как ястреб – разгулявшееся воронье. Но лицо Мириам вдруг бледнеет. Так сильно бледнеет, так болезненно, мучительно застывает, словно в нее выстрелили из фазера. И Маккой, слишком поздно прикусив свой длинный глупый язык, осознает со всей ясностью: Хан не рассказывал ей ничего. Чем бы эти двое ни развлекались, пока Маккой, как бактерия с поврежденными рецепторами хемотаксиса, бродил вокруг администрации космопорта, снова и снова сворачивая в неправильные переулки, Хан не озвучивал напрямую, что случилось между ним и Маккоем у Аликанте VII и на приеме танаанского лорда-протектора. Просто у Мириам были догадки. У Мириам всегда они были, беспочвенные как лишайники и поразительно однообразные в своей сути. Настал день, и догадок накопилось столько, что Маккой подал на развод и сбежал из Атланты в глубокий космос. Как бы ты ни любил человека, как бы ни сходил по нему с ума – если тебе не готовы довериться и на грош, отношения долго не протянут. Паранойя не может быть здоровой, Боунс. Впрочем, ты лучше меня это знаешь. – Мужчины, – чарующе, едва ли не нараспев произносит Хан, словно вспоминая старую сказку, – становятся безумно изобретательны, когда хотят избежать близости. – Вывод из личного опыта, мистер Харрисон? – Что вы, ни в коем случае. Врожденная наблюдательность. – Ну разумеется, я так и подумала. И давно вы наблюдаете за моим мужем, мистер Харрисон? – За вашим бывшим мужем, миссис Маккой. Диалог почему-то продолжается так, словно Маккой не сидит в паре футов от них, словно он ничего и не говорил. Мириам быстро приходит в себя, глазам возвращается хищный блеск, губы растягиваются в улыбке, а поза становится обманчиво расслабленной. Хан откидывается на спинку диванчика с ленивой небрежностью, как будто его пребывание именно в этой точке пространства – самое естественное, что случилось во Вселенной с момента ее зарождения. Стол между ними почти пуст, перед Мириам – бокал воды с лимоном. По залу курсируют два мобильных репликатора и какой-то юркий парень с подносом (второй бармен или, может, администратор), но к «подиуму» никто и ничто не приближается. Словно всем, кроме Маккоя, еще от входа видна табличка «этот угол проклят». Он машинально подмечает: «мистер Харрисон», Джон Харрисон. Значит, лучшую часть правды в новостях все же не показали. – А почему вы называете его «доктор»? Заводит игра во врача и пациента? – Можно сказать и так. Наше знакомство началось с этого, – пару мгновений лицо Хана выражает сложную эмоцию, которую Маккой не в силах однозначно классифицировать: любопытство? удовольствие? сомнение? – Но вы сейчас заставили меня задуматься, отчего прежде я не использовал имя. Леонард. Мне нравится. Сильное имя сильного человека, воина и лидера. Ситуация хуже, чем неподходящая, но от низкого вкрадчивого голоса, который так медленно, по слогам произносит «Ле-о-на-а-ард», будто пробует каждый звук на вкус, моментально бросает в жар. Маккоя все устраивает в «докторе», он привык к этому обращению, он уже лет пять или шесть скорее «доктор», чем кто-либо еще. Против имени (по крайней мере, первого, «Горацио» может идти к черту) обычно тоже нет возражений, но прямо сейчас Хану лучше бы перестать. – Как мило. А познакомились вы… Впрочем, нет, не говорите, я сама угадаю. Леонард вылечил вам сломанную руку? Это снайперское попадание, до нелепости случайное и до зубовного скрежета предсказуемое, заставляет Мистера Наблюдательность снова посмотреть на Маккоя в упор. На самом деле Мириам говорит о себе, не о Хане: ее история с Маккоем началась со сломанной руки. С дежурства в приемном покое, куда вдруг шагнула прямиком из другого мира ослепительно красивая, яркая девушка, испуганная и злая от боли, как затравленная лисица. Бытовой травматизм уравнивает всех перед лицом дежурного врача, но, представьте себе, кое-где на Земле еще сохранилась настоящая любовь – та, что поражает мгновенно и насквозь. Одна процедура костной регенерации – и жизнь доктора Маккоя разделилась на «до» и «после». И надо же, Хан не забыл, что с его плечом Маккою тоже пришлось повозиться. – Не совсем. Но чуть позже мне выпала возможность оценить его профессионализм по достоинству. Хан отзывается ровно, отстраненно. Под толстым слоем безразличия можно отыскать иронию – если знаешь, что она там точно есть. Маккой вспоминает Сан-Франциско. Хан, обездвиженный, прикованный к медицинской кушетке, что-то ему говорил, говорил и говорил, поначалу вот так же спокойно, потом зло и отчаянно. Маккой видел, как движутся его губы, но все слова сливались в сплошной белый шум. Первое, чему вас учит неудачный брак – не слушать. Нужно было относиться к нему как к вещи, как к ресурсу, без эмоций. Не как к убийце или опасному психопату, не как к человеку вообще, потому что человек должен отвечать за свои поступки, а на это совсем не было времени. Нужно было смотреть на Хана и видеть его кровь, сыворотку и форменные элементы. Маккой смотрел на Хана и видел, что костные отломки в его плече срастаются неправильно, очень быстро срастаются – и неправильно. Его приковали так, чтобы мог шевелить плечами, и он конечно же это делал, и боль только подстегивала его, а не тормозила. Поэтому в какой-то момент Маккой взял паузу в исследованиях, убрал формирующуюся костную мозоль и поставил фиксатор. Затем пригляделся повнимательнее к ране на голове, подозрительно кровоточащей вопреки сверхрегенерации, и обнаружил трещину в черепе. В конце концов, он действительно профессионал, а профессионал не может спокойно смотреть на следы торнадо на своем поле и не пытаться вернуть все как было. Маккой вспоминает прохладную бледную руку, протянутую к нему сквозь отверстие в бронированном стекле изолятора. – Значит, я права? Сломанные кости твой тайный фетиш, дорогой? Внезапно Маккой больше не призрак, и все внимание их маленькой вечеринки целиком сосредотачивается на нем. Взгляд Хана тяжелый, пристальный, изучающий, но не колючий. Он не делает ничего «собственнического», никак не подчеркивает (несуществующие) особые отношения между ними, не сокращает расстояние ни на дюйм. Но Маккой тем не менее чувствует влияние неукротимой центробежной силы, словно он планетарный спутник с постоянной орбитой, луна Хана Нуньена Сингха. И Мириам тоже, кажется, что-то такое замечает, и откровение ей совсем не нравится. – Да, да, давайте сейчас поговорим о моих фетишах, почему бы и нет, – каждая секунда этого мучительного фарса раскрывает Маккою новые грани неловкости. – Можно погромче, еще не весь Альфа-квадрант вас услышал. – Плохие парни? – Мириам водит указательным пальцем по краю своего бокала. – Меня правда это удивляет. Ты никогда не намекал, что любишь пожестче. Она хочет сказать что-то гадкое, зацепить всерьез. Ей неприятно происходящее, и кто-то должен за все ответить. Затаившись, как кошка перед прыжком, она ищет брешь в обороне противника, тщательно выверяет каждое оскорбление. Маккой научился безошибочно определять в Мириам эту жажду крови и жестокости, готовность к решительному удару, но до сих пор понятия не имеет, как предотвратить катастрофу. Логично, пожалуй, вызвать огонь на себя: еще тридцать-сорок вариаций «неблагодарного козла» Маккой точно переживет, и лучше уж так, чем если Хан по-настоящему взбесится. Вот только пока Маккой выбирает логику, Мистер Деликатность выбирает похоронить все его благие намерения одной ядовитой фразой: – Удивительно, – говорит он. – Муж оставил вас… сколько лет назад? И вы до сих пор переживаете это как брошенная женщина. Вам не к лицу. От желания отвесить Хану хорошую затрещину начинает печь ладони. Да, силы не равны, но, Бога ради, ублюдок же напрашивается! Маккой подается вперед, ставит локти на столешницу и, опустив голову между рук, сцепляет пальцы в замок на затылке. Глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться и срочно придумать запасной план, пока не началась стрельба. Снова неудержимо тянет промочить горло. Обмен любезностями стремительно набирает обороты. – Я разве интересовалась вашим мнением? Но если уж вы высказались, отвечу тем же: вам будет очень к лицу тюремная решетка, мистер Харрисон. – Представляю, как восхитительно это прозвучит в суде: виновен в преступлениях против Федерации и в том, что доставил удовольствие доктору Маккою. Маккой с гулким стуком прижимается лбом к полированному дереву. – Отличная рекомендация для тех мест, куда вы вскоре отправитесь. – Вы в самом деле пытаетесь мне угрожать? – голос Хана звучит насмешливо и беззлобно, он спорит как победитель (знать бы еще, что с условиями и что стоит на кону). – Зачем? – вопросом на вопрос парирует Мириам. – Я достаточно долго в своем деле, чтобы не торопить события. Вас поймают так или иначе, вы заварили кашу, которую никто не простит и не забудет. И пусть сейчас мой муж по какой-то загадочной причине вами очарован… – Бывший муж, миссис Маккой. Помните об этом. – …вы – человек без будущего, мистер Харрисон. Сами себе угроза. И очень скоро даже Леонард избавится от своих нелепых иллюзий – и от вас заодно. «Даже Леонард», Господи. – Эй, я вообще-то все еще здесь, вот прямо тут, слышу каждое слово. – Знаешь, что удивляет меня сейчас больше всего? – сразу цепляется Миссис Разъяренная Фурия, нехорошо прищурившись. – Не сам наш разговор, я давно ждала чего-то подобного, задолго до развода. Но из всех медсестер, с которыми ты проводил выходные, из всех твоих коллег, которые звонили среди ночи, из всех твоих приятелей, имя им Легион – вот этот? Я ставила на капитана Кирка. Раздражающий тип, но хотя бы красавчик. Или он бросил тебя, когда стал капитаном? Твою мать. Если начистоту, Маккой никогда не сомневался в главном таланте Мириам – выводить из себя кого угодно, хоть бы и святого. Но что она так быстро найдет красную кнопку Хана и так резко, без предупреждений нажмет ее до упора, совершенно не рассчитывал. Осанка Мистера Смертельно Опасного моментально перестает быть расслабленной. Некстати вспоминается: Хан ведь однажды спрашивал о Джиме, намекал, что их дружба странная, слишком преданная для дружбы, слишком глубокая и жертвенная. Маккой, кажется, в тот раз отшутился. Мысленный контур доктора Маккоя целиком заполняется возмущением. Абсолютно любые догадки Мириам – дурацкий ревнивый бред. Маккой никогда не спал со своими медсестрами, коллегами и всеми теми «приятелями», которых богатое воображение Мириам регулярно под него подкладывало. Он был врачом и трудоголиком, мужем и отцом – и ему хватало, не было смысла искать близости на стороне. И даже если в какой-то из бесконечного множества вселенных между ним и Джимом Кирком когда-нибудь случался секс, в своей собственной Маккой предпочитает не знать об этом ровным счетом ничего. Отрицания теснят друг друга, сталкиваются, сливаются в один огромный неудержимый протест. У Маккоя нет времени объяснять, что обвинения ложны. Маккой не хочет ничего объяснять. Он уже потратил на это годы и, поглядите-ка, толком ничего не добился. – Да вы оба спятили?! Хан предостерегающе качает головой: они по-прежнему в баре, вокруг другие посетители, и кое-кто из них оборачивается на крик (впрочем, быстро теряет интерес, кого в праздничный вечер волнуют чужие семейные разборки). Маккой переходит на громкий шепот, но каждое слово цедит с прежним пылом, бурно жестикулируя и размахивая руками. – Если бы год назад кто-нибудь сказал мне, что ты, – он выделяет это «ты» и уверен, что Хан поймет: «ты», портрет из учебников истории, покоритель множества народов, генетическое совершенство, – однажды затеешь кошачью драку с моей бывшей женой, я бы решил, что у парня не все дома! Не знаю уж, чего конкретно ты теперь добиваешься, но немедленно прекрати! Мистер Доставщик Удовольствия выслушивает свою часть отповеди молча, с напряженным, сосредоточенным лицом. Выражение «кошачья драка» точно перешло в стандарт из западной культуры, и, кажется, прежде Хан с ним не сталкивался. Маккой не готов давать пояснения, в его планы на ближайшие пару дней не вписывается сломанная челюсть. – Но кое в чем он прав, – резко повернувшись к Мириам и указав на Хана большим пальцем левой руки, продолжает Маккой. – С меня хватит. Да, мы с ним… у нас… Словом, тебя это вообще не касается! А почему именно он, можешь придумать сама. Или, так, просто навскидку: потому что у мистера Харрисона всего-то семьдесят два родственника, и, представляешь, никто из них до сих пор не высказал мне, что я слишком много работаю и слишком мало зарабатываю! Постная физиономия папаши Мириам, главного источника упреков, до сих пор занимает почетный угол в коробочке кошмаров. Маккой женился на принцессе, Его Величество с первого и до последнего дня не одобрял этот мезальянс. Трахаться в его доме Маккой не согласился бы и под прицелом ионной пушки. Наступает тревожная тишина. Музыка продолжает играть, посетители бара пьют и беседуют, но в ушах Маккоя почему-то все равно звенит, словно он в пустой комнате. Мистер Гарантированно Испорчу Вашу Увольнительную выглядит чуть менее опасным, чем минуту назад, и есть шансы снова обойтись без жертв. Мириам плотно сжимает челюсти и сверлит невидящим взглядом бокал. Ее тонкие пальцы едва заметно подрагивают вокруг хрупкого стекла. Впервые с момента, когда все покатилось к чертям, Маккой допускает такую мысль: что если не только он застрял тогда в прошлом на долгие годы и не смог двигаться дальше, не оглядываясь через каждый шаг. Выдержав минутную паузу, Мириам шепотом чертыхается, говорит: – С меня тоже достаточно, – и поднимается, чтобы уйти. Хан останавливает ее хваткой на запястье, вынуждает слегка наклониться над столом. Зная его возможности, жест почти нежный, осторожный и безболезненный, скрупулезно просчитанный – разве что слишком стремительный. Маккой не успевает даже моргнуть, как все уже случилось. Мириам не кривится от боли и не удивляется, только маска ленивого безразличия на ее лице рассыпается окончательно, обнажая ненависть и ответную готовность вцепиться оппоненту в горло. – Вы никому не расскажете о том, что видели сегодня, – тихо и уверенно произносит Хан. Скрытая угроза заставляет Мириам наклониться ниже, уже по собственной воле. Так, чтобы зрительный контакт был прямым и близким. – Не бойтесь. Я не подставлю отца своего ребенка. Начинается сцена после титров. Маккой закатил бы глаза, но не может позволить себе отвлечься: две звезды любительской труппы вот-вот перейдут к пощечинам, не поделив амплуа гранд-кокет. Джоанна – аргумент, который Мириам всегда вытаскивает под лучи софитов с предельным надрывом, ее непобедимый Джокер, самый ценный реквизит. Маккой ждал чего-то подобного еще после «брошенной женщины» и был удивлен, когда его вдруг впервые не ткнули носом в худший из жизненных провалов. Оказывается, номер просто переехал в конец программы. С Ханом он имеет оглушительный успех: плечи «портрета из учебников истории» снова каменеют, а хватка на руке Мириам тут же исчезает, ладонь бессильно опускается на столешницу. – Думаешь, с тобой будет иначе? – освободившись, Мириам отчего-то не спешит выпрямляться, наоборот, склоняется к Хану еще, уже неприлично близко: делает контрольный в голову. – Ошибаешься. С тобой будет так же, мы слишком похожи. Смотри на меня и запоминай. Он не может долго интересоваться теми, кто ничем не болен. А потом она изящным, небрежным движением подхватывает с сиденья свою сумочку и уходит, гордая и торжествующая. Оставляя Маккоя беспомощно хлопать глазами, слишком потрясенного, чтобы тоже попытаться удержать эту невыносимую, разрушительную, страшную женщину-стихию – и хоть что-нибудь ей возразить.

***

– Ты слышал? Ну разумеется, Хан слышал. Хуже того, в самом деле запомнил, поверил безоговорочно. Маккой изучил его достаточно, чтобы отметить сейчас и морщинку между бровей, и неестественно прямую спину, и слишком глубокое, словно под счет, дыхание. Вдруг становится мучительно стыдно перед ним. В этом нет никакого смысла, никакой последовательности: Хан сам выбрал разворошить чужую корзину с грязным бельем, и его проблемы, если что-то ему там не понравилось. Маккой всей душой ненавидит выяснять отношения, тем более публично – это неловко, нелепо, и никто в таких ситуациях не показывает себя с хорошей стороны. Например, сейчас он мог бы не тянуть резину добрую четверть часа, а сразу жестко обозначить границы, не позволить двум хищникам делить его как добычу. Замешкался, спасовал – и вот пожалуйста, они наговорили друг другу скверных вещей. «Если бы я в самом деле интересовался теми, кто болен, – вертится в замкнутом контуре, – мы бы даже не встретились. Не было бы никакого начальника медслужбы USS «Энтерпрайз» Леонарда Маккоя, я до сих пор торчал бы в Атланте, женатый на женщине с насквозь больным разумом». – Это полная чушь, – отрезает Маккой. – Насчет причин развода и… Выкинь из головы. Мы с ней не сошлись характерами – вот и все, вся история. Если было так уж интересно, мог бы просто спросить у меня. Знаешь, где-то между рассуждениями о войне и гомосексуальности стайных животных. Хотя ума не приложу, зачем тебе вообще понадобилась эта информация. – У вас есть ребенок. Хан кажется задумчивым, меланхоличным, никак не реагирует на сарказм, словно в самом деле выбит из колеи. Логика и причинно-следственные связи опять выходят в открытый космос. Какая, к черту, разница, что там с семейным статусом у человека, с которым вы пару раз хорошо покувыркались и возможно (очень даже вероятно) никогда больше не увидитесь? Маккой почти уверен, что и в старом недобром двадцатом веке сексуальные контакты с разведенными отцами-одиночками не были табуированы. Он правда не понимает, почему именно эта фраза задела Хана сильнее всего. У большинства высших офицеров Звездного флота, собравшихся на обсуждение теракта в архиве, были дети или даже внуки. Мистер Возмездие тогда и глазом не моргнул. – Точно, – невесело усмехается Маккой. – Ребенок. Лучшая часть истории. У тебя самого есть дети? Или… вернее… Сегодня однозначно не его день. Сперва как на духу выложил Мириам все, чего ей знать не следовало, теперь топчется по больным мозолям. Вряд ли Джон Харрисон успел обзавестись детьми – был слишком занят, штампуя торпеды и дредноуты. А вот Хан Нуньен Сингх мог успеть. Ему, наверное, было чуть за тридцать перед заморозкой, тема наследия и наследников – часть джентльменского набора любого вождя примитивной общности. Маккой, освежив на досуге свои знания об аугментах и Евгенических войнах, не нашел ни строчки о потомках Хана. Но на Земле ведь тогда было шумно, документы горели, свидетели гибли, данные могли просто-напросто затеряться. Если у Хана и были когда-то дети, теперь, три сотни лет спустя, все они несомненно мертвы. Ответное молчание заставляет нервничать. Хан сканирует своими нечеловеческими глазами как трикодером, и это, оказывается, совсем не страшно. Маккой и сам пытается понять, изучить, разгадать, Хан занимается тем же, он в своем праве. Маккой – последний из землян, кто стал бы высмеивать боль отца от потери ребенка, но Хан ведь не знает, что у него в голове. – Извини. – Не стоит. Насколько мне известно, никто из моих женщин не понес от меня. – Ладно. То есть, ну… Получается, все впереди, – Отлично, еще пара таких заходов, и хватит на сборник «Как создать неловкую ситуацию, а потом усугубить». – В общем, что я хотел сказать: если женишься и почувствуешь, что вы свернули куда-то не туда, ни в коем случае не думайте о детях как о средстве спасти положение. Будет только хуже. Брак все равно развалится, только сломанных жизней в итоге окажется больше. Жена при разводе заберет дочь, чтобы сделать тебе больно, заберет вообще все, кроме твоих костей. А потом отправит дочь в интернат, просто потому что у нее твои глаза и брови, – и будет дразнить тебя крохами знаний о ее первых успехах и первых слезах, как голодного пса на привязи. – Отличное местечко, что-то там про углубленную астрофизику и ксенолингвистику. И больше ты ее не увидишь. Вероятность повторения Ханом его матримониального пути так исчезающе мала, что даже Спок не стал бы вычислять эти миллиардные доли процента. Маккой понятия не имеет, почему раз за разом выворачивает душу перед Мистером Я Создан Побеждать и почему тот вообще его слушает. Разве воинственное сверхсущество, привыкшее уничтожать все, что отказалось подчиняться, не должно воспринимать жалобы на жизнь как слабость, достойную только презрения? – Как именно ваша жена «забрала» вашу дочь? – воинственное сверхсущество изумлено настолько, что не пытается это скрыть. – Веришь или нет, она очень хороший адвокат по гражданским делам. Одна из лучших в Солнечной системе. – И вы ей позволили? – А я, по-твоему, должен был ворваться в суд с костяным копьем наперевес и просто перебить всех, кто высказался за передачу опеки? – Маккой на секунду представляет себя в тех серых лохмотьях, которые Хан носил на планете-песочнице. – Да брось, приятель. Ты не настолько дремучий, не прикидывайся. Достаточно прожил среди нас, простых смертных двадцать третьего века, и знаешь, как сложно, несправедливо и по-дурацки наш мир временами устроен. – Ваша бывшая жена хочет вас вернуть. Маккой скептически хмыкает и обращает свое внимание в зал, смотрит, как внизу, за соседним столиком, двое грузных телларитов важно покачивают в воздухе бокалами, отмечая удачную сделку. Не то чтобы он считал Мириам неспособной на глубокие чувства. Когда-то они точно любили друг друга, потому что только люди, которые любят, способны причинить друг другу так много душевных страданий, мстить за разрыв с такой остервенелой, звериной жестокостью. Но затем случилось слишком много всего. Они давно перешли ту грань, за которой уже нельзя строить что-то вместе и не вспоминать обиды. – Брехня. Ты же рядом со мной сидел последние пятнадцать минут. Слышал ее, слышал меня. Слышал «даже Леонард», более чем прозрачно намекающее, что по шкале сообразительности Мириам Маккой доктор Леонард Маккой находится где-то между трибблом и тритикале: чуть смекалистее растения, но определенно тупее урчащего мехового шара. –  Ты не можешь всерьез заявлять… Это не работает так. – Это именно так и работает, Леонард. Ну вот, опять. Насколько проще, оказывается, было держать себя в руках, пока Мистер Сексуальный Голос не называл его по имени. Всего лишь не называл по имени, Господи. – Окей, давай порассуждаем. Объясни мне, чертов ты манипулятор: если отношения действительно так работают, если, отняв у человека все, что было ему по-настоящему дорого, сделав его жизнь на родине невыносимой, преследуя и постоянно напоминая, из-за чего вы вообще расстались, ты пытаешься убедить вернуться и начать с начала, почему я не хочу возвращаться? – Маккой невольно горячится, так резко, порывисто и широко разводит руками, что цепляет кончиками пальцев тонкую рубашку Хана у ключицы. – На какой срок вообще рождаются такие планы? Прошло почти семь лет, и я по-прежнему не хочу. Если честно, с каждым годом хочу все меньше. – А чего вы сейчас хотите? Что-то в его неземных глазах, интонациях, наклоне головы вынуждает Маккоя запнуться и потерять мысль. Хан – обладатель настолько мощной энергетики, настолько плотной, едва не физически ощутимой ауры личности, что его присутствие в комнате невозможно игнорировать. Любое пространство вокруг принадлежит ему, подчиняется ему, оттого внимание и влечение Хана рождают странную иллюзию: Маккою кажется, весь мир смотрит прямо на него, человека, в целом, совершенно заурядного, восхищается им, откровенно жаждет ответной симпатии, ловит каждое слово. – Вы спросили меня, – медленно, с расстановкой произносит Хан, – почему я здесь, зачем потратил свое время и чего добиваюсь. Маккой вообще-то не спрашивал, скорее недоумевал и злился, но сейчас поддается. – И чего? – Вас. Вот так просто. Хан поворачивается, мягко задевая коленом бедро Маккоя, тянется к нему, но в последний момент останавливается, словно не до конца уверен. Дело, само собой, в чем-то другом. Альфа-самцы всегда уверены, в этом их сила, суть и главное заблуждение. Они уже были вместе, и Хан не может не знать, что Маккою было хорошо с ним и сейчас, пусть не разумом, но телом Маккой точно согласен повторить. Но Хан замирает, не допуская контакта обнаженной кожи, и покорно ждет. Как будто последний, решающий выбор всегда не за ним. Очень легко, очень правильно – качнуться вперед, ловя чужое дыхание, накрыть ртом теплые мягкие губы, скользнуть ладонью по высокому вороту к волосам, привлечь ближе. Что поделать, Леонард Маккой не святой, он не может вечно противостоять искушениям, он когда-то любил принцессу, а потом встретил проклятого короля – как сказал бы Спок, если бы знал детали: все логично, а логичное неизбежно. Получив однозначный «зеленый свет», Хан поначалу сжимает его почти яростно, почти слишком, как не делал прежде никогда. Не целует, а будто клеймит: мой, мое, выбери меня, возьми меня, растворись во мне. И в груди рождается ответный огонь, злость и страсть пополам. Маккой тоже давит, прикусывает, врывается языком во влажный жар чужого рта, сильнее тянет за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Не ласкает, а ставит на место: я тебе не трофей, не игрушка, я не буду терпеть, мне все твои хитрости давно надоели. Дурацкий воротник мешает попыткам оставить следы на шее, и Маккой, не спросив разрешения, вслепую находит пальцами застежку. Дергает вниз, раскрывая сразу до лопаток. Отстранившись, резко оттягивает верх рубашки, утыкается носом в ямку под челюстью, лижет и всасывает тонкую нежную кожу. Хан явно слегка ошарашен его напором, но не протестует, быстро смиряется. Сдается. Поощрительно гладит плечи, негромко стонет – и Маккоя ведет, когда чужое горло вибрирует под языком. Возможно, Хану любопытно, что будет делать хороший парень Леонард Маккой, если позволить абсолютно все. Насколько глубоко может пасть человек, если передать ему вожжи и полностью отказаться от правил. Маккой отпускает жесткие темные волосы, чтобы скользнуть ладонью по животу, коснуться чувствительных сосков; рубашка, расстегнутая сверху и задранная снизу, расходится на спине еще сильнее, до пояса – нелепая преграда, и Хан мог бы снять ее совсем, но выбрал подчиняться и пока не получил нужного приказа. Они оба сидят на диване боком, это тоже неудобно, но Маккой кое-как вклинивается между разведенных ног Хана, подхватывает его за левое бедро и наполовину втягивает к себе на колени. Податливость сильного, тренированного тела опьяняет. Уложить бы его на стол, такого согласного, ручного хищника, раздеть до конца и взять прямо в этом желтом электрическом свете, под тягучий южный джаз и звон бокалов. Целовать, раскрывать долго, заставить просить, заставить не быть тихим – если хочет, чтобы Маккой был его, пусть признает, что тоже принадлежит. Пусть все это слышат. Все. Слышат. Твою мать, они до сих пор в чертовом баре! Раскаленный разум окатывает холодным душем. Маккой резко отстраняется – но Хан по-прежнему отчасти сидит у него на коленях и обнимает, и оттолкнуть его не так-то просто. Сбежать далеко не получается. Мистер Совершенство, насильно выдернутый из тепла и неги, смотрит сердито, недовольно. Как будто был совсем даже и не против оказаться на столе и кричать. – Что? – Мне надо выпить, – тяжело сглотнув, произносит Маккой. Он проводит ладонями по лицу, пытаясь вернуть себе чувство контроля над собственной плотью, но это не помогает. Лицо горит, губы печет, ладони тоже слишком горячие. Что на него нашло? Один поцелуй, всего лишь поцелуй – и немного остаточных эмоций после некрасивой сцены – и Маккоя швырнуло в водоворот безумной, одержимой похоти. Хан выпрямляется, застегивает рубашку. Все еще напряжен и недоволен, как будто и не догадывается, в чем проблема. – Вам нравилось. – Я чуть не трахнул тебя прямо в зале долбаного бара! – Да. И вам нравилось. У Маккоя заканчиваются слова. Бессмысленно объяснять, почему они не могут заняться сексом в публичном месте. Ханом владеют эмоции, но вообще-то у него есть еще и мозги. Как только эмоции утихнут, он согласится, что им нужно было притормозить. Лучше всего теперь предложить ему уйти куда-нибудь в тихое, уединенное место, без камер и туристов – там они, наверное, могли бы продолжить. Вот только у Маккоя закончились слова, и он снова не доверяет самому себе. – Мне надо выпить, – хрипло повторяет он и разворачивается к лестнице, ища глазами мобильный репликатор. – Мне надо… О. Привет, Джим. Джеймс Тиберий Кирк поднимается по ступенькам на подиум. Расслабленно падает на диванчик напротив, где прежде сидела Мириам, улыбается широко и лучезарно. – Привет.

***

На этот раз молчание длится гораздо, гораздо дольше минуты. Маккой окончательно теряет связь с реальностью. Все не могло сложиться именно так, в один безумный, бесконечный вечер: Мириам, Хан, Джим, прошлое, настоящее и невозможное будущее – целая жизнь Леонард Маккоя, втиснутая в тесный задымленный зал ретро-бара. Джим, наверное, тоже ждет каких-то оправданий, но их нет. – Ты, вроде, и не удивлен, – зачем-то отмечает Маккой. – Еще как удивлен, старина. Но ты, наверное, хотел спросить, был ли я в курсе, что год назад Хана опять пробудили от криосна, дали молоток и велели строить «Возмездию» братика. А он прикончил этим молотком своих новых покровителей и сбежал. Да, я был в курсе. – И, полагаю, руководство Звездного флота до сих пор разбирается с предателями и не готово выделять ресурсы на мою поимку, – Хан снова собран и насмешлив. – И вы лично тоже решили не проявлять инициативу. Похвальная обучаемость, капитан. Маккой тычет пальцем ему в грудь, проверяя, не морок ли сидит рядом с ним, не бред ли воспаленного сознания. Тело Хана под тканью все еще пылает, сухой жар остается на коже даже после того, как Маккой опускает руку. – Ты тоже не удивлен. – Разумеется. Я не прожил бы так долго, если бы не научился замечать за собой слежку, Леонард. Если вам интересно, капитан Кирк вошел в бар примерно на двадцать минут раньше вас, занял второе справа место у стойки. Вы задели его плечом, когда огибали репликатор. Ну да, Маккой тогда немного переживал и видел перед собой только конечную цель. А еще не допускал и мысли, что лучший друг будет следить за ним в увольнительной. Джим накануне сказал, что весь день проведет с ботаниками, принимая на борт важный груз. «Эти накладные, путевые листы, спецификации – мне и трех смен не хватит, чтобы со всем разобраться». Вот же… фантазер. – Ты что, следил за мной? – у Маккоя нет никакого права злиться сейчас, но он злится. – Наврал, что будешь в лабораториях – и следил? – Хэй, я просто хотел… Черт, Боунс, ты выглядел как оживший мертвец за завтраком. И я знал, что твоя бывшая выжмет из тебя все соки. Думал, мы выпьем потом, сходим на фестиваль или посидим прямо здесь. Ты выговоришься, и станет легче. Но Маккой выбрал трудный путь и снимал напряжение, засунув язык в рот Хану Нуньену Сингху. Джиму явно требуется время, чтобы это переварить. Он настолько шокирован, что пока ни слова не сказал о предательстве – хотя у него все права. Маккой предал доверие своего лучшего друга, но именно Джим почему-то объясняется. Наверное, так им обоим привычнее: Джим совершает безумства, Маккой разбирается с последствиями, Джим объясняется, Маккой ворчит, что предупреждал. Обратную схему не прорабатывали. – Спок тоже где-нибудь здесь прячется? – Коммандер? – Хан немного удивлен. – Нет, в зале его нет. – Не думал, что скажу это, но: спасибо, дружище Спок, хотя бы кто-то в нашей галактике верит, что я способен поговорить со своей бывшей женой без группы поддержки! На плечи падает тяжелая, обреченная усталость. Будь что будет, решает Маккой. Хан, кажется, не настроен на драку, в худшем случае просто сбежит. Джим не станет поднимать шум в зале, вокруг слишком много гражданских. Если ошибку Маккоя, его ложь и трусость простить нельзя – значит, такова судьба. Видит бескрайний космос, он более чем заслужил и презрение друга, и конец карьеры, и трибунал. – Боунс, – вздохнув, произносит самый героический капитан Млечного Пути. – Знаешь, я в последнее время часто советовал тебе расслабиться, отпустить проблемы, найти себе кого-нибудь. Но, честное слово, вообще не это имел в виду!