Истинность желаний

Приглушенно щелкнула богато инкрустированная застежка золотых церемониальных наручей, завершая торжественный облик мужчины в алых одеждах. Седые пряди аккуратно зачесанные назад, скрылись под традиционным головным убором в тон одеянию. Расправив плечи, Верховный Магистр ордена Белого Пламени, взял книгу в тяжелом окладе белого золота. В ней четким, каллиграфическим почерком какого-то неизвестного, вероятно, давно забытого монаха, был приведен Свод — список нерушимых и неизменных законов, которые обязан был чтить всякий добропорядочный человек, и за соблюдением которых следил Пресветлый совет Семи. Пусть он прекрасно помнил каждый из них, но перед торжественными службами неизменно открывал книгу: ее вес и богатое украшение казались дополнительным, вещественным свидетельством его власти и могущества. Звон колоколов, разносимый еще прохладным, утренним ветром, проник в дорого обставленные тяжелой резной мебелью покои Верховного Магистра и, фактически, правителя Моро — большого, помпезного города, чьи обширные земли лежали южнее вставшей поперек горла Магистра, Флорины. Комната, впрочем, была небольшой и, на первый взгляд, не отличалась особой роскошью. Лишь обеспеченные люди да, пожалуй, художники и торговцы смогли бы по достоинству оценить уникальные породы дерева, росписи и редкие ткани скромных, на первый взгляд, обивок. Его Светлость умел казаться аскетичным там, где это было необходимо. В малые приемные покои допускались члены совета Семи, а перед ними Верховный Магистр обязан был выглядеть настолько непогрешимым, мудрым и справедливым, насколько это возможно для простого служителя Белого Пламени, быть идеальным Верховным – сдержанным, мудрым и справедливым. В первые годы своего служения, когда он только принял сан, Гиперион старательно собирать вокруг себя тех, кто легко поддавался обаянию его натуры и полностью разделял взгляды. Он умел лить мед речей, столь любимых простым народом, и мог ходить в бедные кварталы пешком, отсыпая монет семьям, где подрастали те, кто вскоре должен был принести жертвы Пламени во время ежегодного ритуала посвящения. Ночи же были иными, они прятали под своим покровом людские пороки: будь то общение с доносчиками или аптекарями, варившими запрещенные и опасные снадобья, или с соглядатаями. Магистр, несмотря на высокий сан, был всего лишь человеком. И не гнушался прибегать к услугам тех, кто следил за каждым уголком города, чтобы он чувствовал себя всемогущим. Мало, кто мог разглядеть скрытое за скромностью, добропорядочностью и рассудительностью молодого дона Агуарди, когда он только принимал высокий сан. Воспитанный, как наследник древнего рода, обреченный занять заранее отведенное для него место и, оттого, слишком рано познавший тонкости политики Ордена, он не сумел действительно проникнуться его идеями. Его отец считал, что достойный наследник обязан добиться поста Великого Магистра, потому уметь вынуждать людей поступать, как ему выгодно и недоговаривать там где это необходимо, юный Гиперион научился еще до своей первой жертвы во время посвящения Пламени. Столь ожидаемый всеми праздник погрузил Моро в круговерть забот: украшались центральные соборы и крошечные храмы в бедных кварталах, горожане побогаче вывешивали флаги города и вытканные золотом гербовые полотнища на своих балконах, те, что беднее спешно обновляли побелку, а хозяйки подрезали цветы и вешали на окна еще не просохшие после стирки занавеси. На улицах целую неделю царило непривычное оживление и суета: обычно занятые повседневными заботами люди предвкушали беззаботные гуляния . Однако, с наступлением утра, все будто замерло: ожидалась торжественная служба, затем речь Верховного Магистра, а после весь город разойдется, чтобы провести время со своими семьями и близкими. И только потом, после всех мирских радостей, этот день завершался большим торжественным шествием к стеле, где дети, прожившие семь зим, следуя Своду и под покровительством совета, принесут свои первые дары на церемонии посвящения Пламени. Затем аристократы, а после и простые горожане смогут отдать цветы и ароматную смолу в ежегодный дар священному огню. Колокола продолжали звонить в утренней прохладе, прогоняя сонное оцепенение и задавая тон дню. Переливчатый звук эхом отдавался от каменных стен, гулко растекаясь по еще пустым улицам и будто подталкивал жизнь вперед, к благочестивой радости, которая разливалась по убранным цветами и лентами улицам, невзирая на все сложности, преследовавшие город последние несколько лет. Сложности эти нарастали от весны к осени, от лета к зиме постепенно, как река, питаемая множеством ручьев. И, как ручьи, скрытые в лесу или горах, не ведали о мощи бурных речных вод, впадающих в Великое море, так жители Моро не могли из своих окон разглядеть те битвы, что вели все члены Пресветлого совета Семи. Это была сторона большей ответственности, власти, политики, ставок, интриг и выгоды, надежно скрытая от простых горожан уже долгое время за жестокими законами Свода, ложью и благочестием. Всеми же секретами и тайными помыслами Моро, как, и возможностями, которые они давали, владел лишь Верховный Магистр, пожизненно избираемый Пресветлым советом. Однако Гиперион Агуарди, облаченный в тяжелые, богатые праздничные одежды, в столь торжественный момент не признался бы даже себе, что им двигали жажда власти и поклонения, а вовсе не свет мудрости, смирение перед Сводом или желание служить во благо Белого Пламени, которые и должны были ретиво, как священную ношу, нести служители Ордена. *** Вдали от центральной площади Моро, в одном из дальних приходов, Клаудио Чезаре — некогда один из самых молодых, когда-либо посвященных в сан Магистра, подававший надежды и проявлявший немалые амбиции, член Ордена — напротив, уже окончил праздничную службу. Здесь в бедных трущобах не было ни цветов, ни лент, и колокол звонил всего один — в маленькой, древней каменной часовне, рядом с которой ютились тесные домики, сложенные из чего попало – от поеденных жуками досок, до кусков живописной лепнины, которую местные жители не гнушались тащить из куч, появлявшихся, если владельцы богатых домов меняли облицовку, добавляя помпезные фигуры Хранителей Пламени на и без того богато украшенные фасады. И служба здесь состоялась рано, еще до того, как посветлело пасмурное небо: рабочий люд после восхода устремился в центральный район, туда, где завершая пышную службу, Великий Магистр выйдет на площадь и, по давней традиции, произнесет речь для всего народа Моро. Вот уже шесть лет, Клаудио являлся магистром беднейшего прихода Веккио и отбывал эту службу, словно повинность, хотя огонь сердца и знаний нес в себе легко, и был этот огонь все тем же, что и много лет назад, когда он, еще восторженным юношей, постигал премудрости адвокатского дела в Университете Ваеццы. Тогда его учитель и наставник — предыдущий Великий Магистр — возглавлял Орден, а Моро был куда более свободным и счастливым городом. И дышалось тогда, по крайней мере в воспоминаниях, легче. На просторных площадях собирались компании юношей, увлеченных наукой, в бедных районах строили школы, чтобы каждый мог получить то, что считалось истинным светом в этом городе — знания. Да и с соседней Флориной в то время шла оживленная торговля: от порта ходили караваны, в Моро приезжали художники и поэты, привозились прекрасные произведения искусства, и еще совсем юный, но уже беспорно талантливый Сандро Фаберджанни расписывал высокий купол центрального собора. Скандал тогда, разумеется, вышел знатный. Увлеченный своим делом Сандро, воспевая красоту земную, не потрудился прикрыть срамные места фигур на фреске ни одеждами, ни лозами. Но о его творческом порыве говорили, посмеиваясь. После восьми лет управления Гиперионом Агуарди, родной город стал местом, где за такие обсуждения можно было заплатить немалый штраф, а художник бы попал в застенки за осквернение храма Белого Пламени, не смотря на то, что он этот храм и расписывал. Шесть лет назад Клаудио был вынужден оставить университет Ваеццы, где совершенствовал свои знания юриспруденции и даже начал посещать лекции по экономике с благословения предыдущего Великого Магистра, и срочно прибыть в Моро. Он успел только попрощаться: покровитель скончался практически у него на руках, унося с собой должность секретаря-представителя, для которой готовил смышленого юношу. Покровитель никогда не жаловался на здоровье, хотя возраста был преклонного и часто даже послания к прихожанам оглашал сидя, но его гибкость и снисходительность, а еще улучшающееся благосостояние горожан способствовали тому, что все, включая Пресветлый Совет, извиняли Верховному Магистру его слабости. После его кончины консервативная часть сановников и аристократии оказались расторопнее и освободившийся пост Верховного Магистра занял Гиперион Агуарди. Клаудио был уверен, что новый глава Совета разрушит все, чего добился предыдущий, но члены Пресветлого Совета, не прислушались к его словам, убежденные, что юнец просто не смог смириться с кончиной наставника и потому воспринимает нового главу Моро в штыки. Гиперион же, рассудил, что раз совсем лишить сана вольнодумца не выйдет – подобные действия кто-то может счесть подтверждением правдивости слов Клаудио, — стоит попросту указать выскочке его место и, заодно, назначив его Магистром, пресечь возможные обвинения. Потому, после почти десяти лет учебы в университете Ваеццы, изучения права, языков и основ ведения торговли Клаудио Чезаре обнаружил себя Магистром одного из беднейших кварталов Моро. Весть о назначении была преподнесена очень торжественно, как жест величайшей милости воспитаннику почившего Великого Магистра, и как возможность для амбициозного юноши проявить себя в городе, а не в далеком университете. Совет Семи подтвердил назначение с большим энтузиазмом, и Клаудио ничего не оставалось, как смириться хотя бы временно. Впрочем, приход хоть и считался одним из центральных, был отделен всего восемь лет назад, когда посреди трущоб отремонтировали маленькую ветхую часовенку. И настолько нищим и бесправным он был, что прислушиваться к нуждам его жителей никто бы не стал, да и проблемы его решались жителями без чьего-либо надзора и помощи. Гиперион, слишком занятый утверждением своей власти, через несколько лет перестал дотошно требовать отчетов, и Клаудио, наконец, смог делать то, что считал правильным — просвещать, наставлять на путь истинный и всячески способствовать улучшению жизни в Моро. Постепенно он снискал любовь и преданность простых горожан, так как умел внимательно слушать, грамотно распределять скудные средства и, что немаловажно, умело трактовать законы и даже Свод. Он сумел открыть ночлежку и столовую для бедняков, помогал бедным горожанам брать ссуды для аренды земли, чтобы они могли начать новую жизнь вдали от разваливающихся домишек Веккио и непомерных налогов города. В память о своем покровителе и с верой в силу знания, Клаудио учредил и сам вел занятия в школе при часовне, стараясь помимо грамоты и Свода привить детям и интерес к наукам, будто платил за свои годы в одном из лучших университетов мира. Много раз у него возникали неприятные беседы с Великим Магистром Агуарди, но Клаудио недаром постигал тонкости адвокатского мастерства — он знал, как действовать, чтобы ни в чем не преступать буквы закона, а в случае обвинений, знал, как можно ответить на каждое возможное из них. Совет Семи был снисходителен к юноше — никому не хотелось опять искать сановника, готового возглавить самый нищий во всем Моро приход, да и проблем с Веккио стало в разы меньше. Долго так, конечно, продолжаться не могло, Клаудио уже несколько раз замечал в толпах бедняков, которым он растолковывал тонкости законов, или их права, соглядатаев из числа вольнонаемников, оплаченных, он не сомневался, деньгами Агуарди. Поэтому молодой Магистр стал еще осторожнее, еще аккуратнее следил за тем, что и где говорит. Ему даже пришлось с большим сожалением сократить переписку со своим давним другом и учителем — ученым Пунтио да Виста, с которым они сошлись в Университете Ваеццы, когда тот читал юному еще Клаудио курс по общему мироустройству. Впрочем, осторожность не помешала ему отправить с почтовым гонцом письмо доброму другу: гонец был надежным — подросший мальчишка из тех, кого Клаудио обучал в приходской школе, время — раним, а день — праздничным. Все вместе гарантировало Клаудио, что именно сегодня его почту никто проверять не будет, и он сможет, наконец, задать вопросы относительно теории Множества Миров, над которой да Виста увлеченно работал. *** Высокие, стремящиеся ввысь своды храма, давили на каждого, кто так или иначе оказывался в его стенах. Внутренний простор словно бы опускался на плечи, заставляя ощущать себя ничтожно маленьким в этих древних, ослепительных стенах. Несмотря на солнечное и по-летнему теплое осеннее утро, внутри словно предгрозовой, промозглый холодок пробирался под одежду, и любой из прихожан, если бы задумался, признал, что сложно разобрать благоговейный это трепет, или просто холод заставляет сжиматься перед величием места. Даже пламя многочисленных свечей и жаровен с раскаленными докрасна углями не делали внутреннее убранство уютнее. В самом центре, там где каменные своды арок перетекали в купол, украшенный великолепной фреской, было возвышение – древний камень, с огромной медной чашей в три обхвата, где особенно ярко пылало пламя. Его, в отличие от свечей и светильников не гасили никогда. В довершение всего неизвестный зодчий, имя которого не сохранилось даже в старинных летописях, то ли для предотвращения пожаров, то ли чтобы еще больше впечатлить прихожан гулким эхо и высотой свода, создал систему, которая заливала пол собора водой. Игра света и тени создавали обманчивое ощущение отсутствия поверхности, сотни огней множились и увлекали прихожан в иллюзию бесконечного пространства без пола и потолка, без единой опоры, где единственной целью и маяком служило неугасающее Белое Пламя. Когда Великий Магистр Агуарди прибыл в храм, пол был еще сух, и каждое движение не сопровождалось влажным шепотом воды, а гулкое эхо разносило звук шагов и стук трости с навершием в форме жеребца по всему собору. — Магистр Агуарди, что привело вас сюда так рано? — подобострастно спросил один из служек, старательно кланяясь и тревожно комкая в руках тряпицу, с помощью которой натирал одну из чаш-светильников песком до слепящего блеска. — Хочу убедиться, что все пройдет гладко, сын мой, — мягко улыбнулся Гипперион, от чего молодой служка совсем побледнел, осознавая, что вопрос, заданный с желанием помочь, прозвучал, словно он требовал отчета от самого Магистра. — Если ты тут закончил, поди отдохни пока, до начала службы еще есть время. И остальным передай, что я буду молиться перед началом службы и отвлекать меня нельзя. Юноша часто-часто закивал, выронив ветошь, поспешно ее поднял и, бормоча извинения, а может быть, молитвы, поспешил к неприметной дверце между колон, за которой скрывалась потайная лестница, ведущая к резному балкону хористов, который, причудливо переплетенными каменными ветвями, будто вырос на стене. Гиперион проводил его тяжелым, пристальным взглядом и, убедившись, что тот ушел, двинулся в сторону пресвитерия, в котором могли находиться только представители Ордена. Там он провел все время до начала службы, не в молитвах, но в раздумьях о Флорине, которая прочно обосновалась в его мыслях: сегодняшний праздник с его богатыми податями приближал момент, когда блистательный город станет еще одним его сокровищем. Думы не о мире и знаниях, а о войне и власти занимали его, пока не зашумела по полу вода, не засновали, торопясь успеть с последними приготовлениями, служки и первые прихожане не начали занимать свои места. *** — Дети мои! — Верховный Магистр, как и полагалось в подобных случаях, возвел очи к небу и поднял руки, благословляя и будто охватывая все пространство и толпу перед храмом. Говорил он не громко, но, словно повинуясь его жестам, люди замолчали, а голос отражался от белого камня и множился, набирая силу. Тысячи глаз в благоговейном страхе и надежде обратились к фигуре в огненных с золотом одеждах. — Дети мои, сегодня тот день, которого мы, покорные слуги Белого Пламени, ждали весь год. Тот день, когда пора забыть о распрях и суете и вспомнить о том, что все мы — и бедные, и богатые, и здоровые и страждущие, — голос Магистра дрогнул, и Гипперион, глухо откашлявшись, продолжил, — все мы должны вспомнить о том, что независимо от звания своего и положения, все мы дети Неба и Благого Света, что оно нам дарует! Внимательный наблюдатель, окажись он за спиной Магистра в этот миг, мог бы заметить, что несмотря на благоговейную тишину, воцарившуюся на заполненной людьми площади, несколько десятков лиц, стоящих в первых рядах были далеко не радостными и уж точно не благоговейными. Позы их и выражения лиц были полны презрения и горечи, хотя взгляды и были прикованы к Магистру. Но никто не решался прервать его речей. Все знали, что могущественный Орден жестоко карал и за куда меньшие проявления недовольства. Клаудио же сохранял благочестивое, отстраненно-спокойное выражение лица, в то время, как мысли его были далеко. Уже несколько недель ходили слухи, что Магистр планирует усилить защиту города, используя наемников. деятельная натура требовала немедленных действий, например, доехать до гарнизона и лично убедиться в правдивости слухов, но, во-первых, Клаудио ждал ответа учителя Пунтио, который непременно надо было успеть получить лично, а, во-вторых, прежде чем что-то предпринимать, следовало узнать больше о планах магистра. Зачем тому требовались наемники, вот в чем заключался главный вопрос. Клаудио был уверен, что не для защиты: обширные сельскохозяйственные угодья прекрасно охранялись собственными силами Моро — в городе был свой достаточно большой гарнизон, а кузнецы, обеспечивающие их оружием, славились мастерством и далеко за пределами. Даже в Своде значилось, что сельское хозяйство является благочестивым занятием, самым достойным для простого населения, тогда как более знатные граждане должны нести свет заблуждающимся. Последнее однозначно трактовалось в пользу военного дела, и магистры Моро в прошлом часто отправляли рыцарей в Светлые походы. Но те времена давно прошли, с соседями поддерживались мирные отношения, земли и без походов были обширны и плодородны, а для их защиты вполне хватало армии, в которую входили представители знатных родов. Однако недалеко сияла подобно алмазу, ограненному искусным мастером, блистательная Флорина. Флорина, куда более богатая, благодаря торговле, возможной из-за широкого в тех местах русла Фьюмино, и благодаря талантам мастеров и художников, предпочитающих вседозволенность, а не жёсткие рамки Свода, которому неукоснительно следовали в Моро. — Сегодня священный день, когда те, кого мы еще вчера считали детьми, станут полноправными гражданами. День, когда желания их сердц соединятся с желаниями сердец других горожан. День, когда сила наших помыслов дарует городу и всем нам благополучие и процветание! — продолжал между тем Гипперион, и с каждым словом его голос был все внушительнее и словно бы сильнее, или это многочисленные горожане внимали его речи, затаив дыхание, в едином, полном трепета порыве. — У Моро много врагов. Многие завидуют нашим богатым, плодородным землям, нашим прекрасным равнинам, которые кормят нас, но они не ведают, что это все — плоды нашего трудолюбия и смирения, что презрев низменные личные желания, забывая о личном благе, мы делаем лучше всему городу и, в конечном счете, нам воздается сторицей за нашу небольшую жертву, которую мы отдаем священному пламени. Хорошо поставленный голос Гиппериона охватывал всю толпу, а выверенная речь задевала невидимые струны в душе каждого, но слишком погруженный в собственные размышления Клаудио, чувствовал только глухое раздражение вместо должного трепета, а ещё бессилие и сильную усталость. Как можно незаметнее зевая, он подумал, что так как у него все равно нет родных, с которыми он мог бы провести сегодняшний день, то вполне можно сесть в одной из исповедален и выспаться. Спать в любой позе он выучился наряду с остальными науками в университете, а исповедальни совершенно точно будут пустовать в праздничный день. *** Гипперион неторопливо шел через опустевший собор, предвкушая роскошный обед в кругу семьи; его племянница — Долора — прекрасно умела организовывать праздники и хорошо знала, что доставляет удовольствие дядюшке. — Светлого утра, Магистр Агуарди, — окликнул его пожилой мужчина в роскошных черных с золотом одеждах. Несмотря на богатый наряд и уверенную позу, взгляд его бегал, словно мужчина боялся находиться рядом с магистром. — Светлого утра и Вам, дон Шиволозо. —Относительно Вашего поручения, я… — Замолчите! — тихим шипением в ответ, оборвал Магистр. — Я ждал Вас утром, в покоях. — Простите, магистр, — побледнел его собеседник. — Я только… — Сюда, — Магистр уверенным шагом прошел через опустевший зал и остановился в плохо освещенном нефе, где в неверном свете еще не прогоревших свечей поблескивали лаком резные кабинки исповедален. Гипперион помедлил секунду, а потом снял с шеи небольшой ключ на тонкой длинной цепочке, затерявшийся в блеске золота церемониальных украшений: — Возьми, охрана предупреждена, тебя пропустят. — Могу ли я позвать с собой хоть пару помощников, Ваша Свет… — Нет! — шепот Верховного Магистра напоминал рассерженную змею. — Чем больше людей, тем больше проблем. Сходишь сам, если потребуется, несколько раз, и никому не слова. Сегодняшние подати раздели на три части, одна пойдет на снабжение, вторую передай через доверенных лиц наемникам, — голос Гиппериона понизился до едва-различимого шепота, — если они присоединятся к нам, Флоринцам не выстоять против столь многочисленного войска. — А третью часть, ваша Светлость? — осторожно и со всем подобострастием в голосе поинтересовался его собеседник. — Оставишь там, где договаривались. Я заберу, когда освобожусь от праздничных забот, — в голосе Магистра Агурди скользнуло раздражение. — Ее мы пока трогать не будем. “Как же, — подумал про себя Клаудио, спиной вжимаясь в стену, как будто это спасло бы его в случае обнаружения, не ощущая холода камня, и стараясь даже дышать через раз, — прикупишь себе парочку новых жеребцов, изворотливый ты, хитрый змей”. Ни Магистр Агуарди, ни дон Шиволозо не догадывались, что у их тихой, приватной беседы был свидетель: Клаудио, проснувшийся еще до первых фазанов, и отстоявший на ногах, как и полагалось представителю Ордена, всю службу в своем приходе и торжественную здесь, в центральном Соборе, как и планировал, решил, что вполне может себе позволить подремать немного. Собственно приглушенные голоса и выдернули его из дремоты, а когда он осознал, кому принадлежит один из них, счел за благо замереть и не шевелиться. К тому же неподвижность его позы позволяла лучше слышать приглушенный шепот и не быть услышанным самому. Голоса смолкли, и на секунду, когда сердце пропустило один удар, Клаудио подумал было, что его обнаружили, но эхо сводов дало знать, что собеседники закончили разговор и ушли. Проверять он, впрочем, не рискнул, и еще долго сидел затаившись в исповедальной кабинке, прокручивая невольно подслушанный разговор в голове. *** Синие прохладные сумерки начинали уже опускаться на Моро, когда большой колокол на башне главного собора зазвучал вновь. Если утром радостные переливы растекались по городу, то теперь протяжный гул созывал жителей на одну из отдаленных площадей, где не было ничего, кроме непрестанно горящего Белого Пламени, которое освещало и согревало Моро. По древним легендам огонь на этом холме разожгли два первых правителя, которые искали место для города, что сохранит свет и знания многих поколений. Обычно небольшой лепесток огня, горящего в большой медной чаше у подножия белокаменной стелы, в праздничную ночь будет полыхать кострищем и пожирать душистые травы и ароматную смолу, наедаться на год вперед, набираться сил и тепла от искренней веры горожан, чтобы защищать и оберегать уже их в непростые времена зимы. Марцелло Коста и Витто Игнацио, лучшие из лучших, сыновья аристократических семей, и одни из корпуса гвардии, денно и нощно следящей за Пламенем, и, заодно, порядком на площади, наблюдали, как синева сумерек мешается с оранжевыми бликами на лицах и белых одеждах стекавшихся к алтарю людей. Все они, кроме магистров и служек были сегодня в белом, в знак чистоты и смирения, все уже отдали свои подношения Пламени, но главное — первая жертва — та, что приносят все дети, пережившие восемь зим, будет принесена, когда первые звезды зажгутся на небосводе. Витто и Марцелло понимали какая огромная честь выпала им — нести караул в такую важную и торжественную ночь. Правда, старший сын рода Коста подозревал, что дело не в его благочестии, хотя о той истории со служанкой никто так и не узнал, кроме отца, разумеется, а в том, что на одного из жеребят в конюшне его отца положил глаз Великий Магистр. Марцелло не особо верил в гнев Пламени, поэтому радовался, что именно сегодня, в первую прохладную ночь, знаменующую окончание лета, можно греться у теплого огня. Другим, менее удачливым их соратникам приходилось патрулировать площади и улицы, где после захода солнца, стылый камень строений, казалось, забирал тепло у любого живого существа. Он плохо помнил свою первую жертву, потому что был слишком мал, разве только, будучи мальчишкой, жалел, что нельзя загадать военную форму и меч, как у отца, и вместо этого просить у пламени смирения себе и защиты Моро. Поэтому звонкий голосок разрезавший торжественную тишину на площади почему-то заставил его сердце сжаться: — Отец, а почему мое желание должно пойти на благо Моро? Можно я загадаю что-нибудь для себя? Торжественная тишина, которая царила на площади, казалось, колыхнулась вполне ощутимо. Гул шепота словно волна пронесся по процессии и разбился о величественную фигуру Верховного Магистра, который обратил свой взгляд на говорившего мальчика. — Неужели родители не рассказывали тебе о ритуале? Или может быть ты не знаешь Свод, дитя мое? — с доброжелательной улыбкой, плохо вяжущейся с холодным, пронзительным взглядом обратился к мальчику Гипперион; пламя колыхалось, дробилось в золотых украшениях его одежд, и в неверном свете наступивших сумерек казалось, что сам огонь играет на одеждах Магистра, не причиняя никакого вреда — зрелище завораживающее и пугающее, потому что не осталось в этом мире такой магии, которая могла бы сделать стихию столь покорной. Марцелло отметил, как побледнел отец ребенка, и как мать — изящная, красивая женщина — инстинктивно сделала шаг вперед, приобнимая мальчика за плечи одной ругой, а второй судорожно сжимая руку мужа. — Простите, ваша Светлость, он еще мал и любит фантазировать… — с поклоном и боясь поднять глаза, поспешно проговорил мужчина. — Разве не пережил он восемь зим? — Нет, ваша Светлость, только шесть, мы просто подошли поближе, чтобы он мог посмотреть ритуал… — Что ж, — Гипперион сделал паузу, и казалось, что вся площадь, каждый человек из торжественной процессии затаил дыхание, — надеюсь, что последующие две зимы воспитают его характер, а с помощью родителей и учителей он лучше узнает суть многих вещей. Как тебя звать, дитя мое? — Чезаре, — робко ответил мальчик, смущаясь всеобщего внимания, но с любопытством, присущим его возрасту, исподтишка, разглядывая Гиппериона. — Ты можешь следить за ритуалом со мной, хочешь, Чезаре? Но взамен ты должен пообещать внимательно изучить Свод и не задавать впредь таких… странных вопросов. Договорились? Мальчик решительно кивнул и доверчиво вложил свою маленькую ладошку в руку Магистра, предвкушая интересное зрелище и не замечая встревоженных лиц родителей.