Напалм

Взрыв разносит на щепы соседский автомобиль, иверень летит ему в щеку. Лицо пошло мясом, ошметки свисают вниз. И слезы, слезы, слезы вновь. Герилья цветет и перекрашивает улицы в черный, но Чонгук не так это назвал бы — хаос. Беспросветный хаос. Песок летит в глаза, налипает на мокрые куски кожи, а боль стынет где-то не тут, где-то в глубине. — Чонгук! — его имя. Его зовут. Чимин зовет. — Я же говорил тебе не высовываться из дома, — у Чонгука охрипший голос. Самому не верится, что все это происходит. Это, знаете… порой откроешь глаза, поглядишь вокруг себя, и невольно хочется спросить: как же так? Как так вышло? И что я здесь делаю? Перезарядить оружие, делать вид, что не замечаешь недостающий кусок собственной щеки, нервная система пощадила. Чимин бледным привидением стоит в два шага от него, и лица на нем нет. Еще бы. У него на периферии чуть не взорвался старший брат. Обычный день под новой властью — публичное отрубание ног, женское обрезание и казни. Публичные. Город слег пеплом, позади них горит дом, впереди раскинутая американцами база, через три квартала на запад из окон ведется стрельба, рынок и магазины закрыты теперь уже насовсем. Солнце жжет так, что подошвы кроссовок плавятся на бетонных плитах. И соль полирует кожу. — Тэхён еще не вернулся, — зачем-то невпопад заявляет Чимин. Тэхён. Слышишь это имя — хочется всунуть дуло винтовки в рот ему и выстрелить. Чонгук морщится, облизывает губы от кровяного покрова. Жар иссушает жидкость в два чертовых мгновения. Детство, мячик с соседскими ребятами, расстрел, переворот, Тартар. Вся жизнь. Над головой свистит ракета. Если закрыть глаза и по звуку определить курс полета, выйдет, что ее выпустили с севера. При толике везения она окажется не ядерной — система ПВО в стране разгромлена к черту, армия не справляется с бушующей грозой, командования нет. Бардак царит полный уже которое — десятое? — лето подряд. Чонгук задерживает дыхание. Хоть бы ты не возвращался, Тэхён. Лучше тебе умереть от чьих-нибудь пуль. Лучше пусть тебя растерзают в лагере для военнопленных, будут то северяне, американцы, комбатанты, наемники или террористы, уже не имеет особого значения. Все в глубине души до ужаса одинаковые. Пусть ты исчезнешь. — Мать дома? — он отвлекает себя от зрелища. Чимин озирается по сторонам, молится про себя, чтобы никто не вышел, отвечает тихо «да». Рана ноет, требует перевязки. До ушей долетает отзвук рекламного шума от прилепленных к зданию билбордов. Никакой взрыв, никакая герилья никогда не помешает рекламной кампании самсунг — и это даже, почти что, смешно. — Слушай меня сюда. Напротив универа есть ларек с сигаретами. Сбегай туда, возьми с собой автомат, — Чонгук машет рукой в сторону броневика, Чимин поджимает губы. — Зайдешь на склад. Если владелец будет там, убьешь его. Нам нужны четыре пропуска. Справишься, и мои ребята вытащат вас отсюда. — А как же ты? И Тэхён… — Я еду в столицу. — Но, Гук-и, — он обеспокоено заглядывает ему в глаза — в то, что от них видно, — в двух часах оттуда сейчас отряды Дэйджи, они могут прорваться в город в любой момент. — Делай, что я говорю, Чимин. У тебя все равно нет выбора. Самолеты перестали летать — в тот же момент глава семьи перестал себя корить за то, что вовремя не отправил детей прямым рейсом в Штаты. По сравнению с континентом, те казались куда более безопасным местом. Хрупкий военный паритет трещал по швам уже десятое, наверное, лето подряд. Над полуостровом пахло… концом света. Чимин приближается к нему опасливо, стирает кровь со лба и скул. Белая когда-то рубашка потеряла свой цвет, ему строго-настрого запретили ее стирать, чтобы экономить воду. Для времен таких Чимин совершенно не подходит характером — ему следовало родиться на полвека ранее, когда страна была еще до. А ведь предсказывали. Говорили, что такой быстрый взлет, какой страна пережила после шестидесятых, не может быть без последствий. Из одной из беднейших экономик они превратились в одну из успешнейших экономик, а затем снова скатились на полное дно. Внешний долг увеличивался катастрофически быстро, росла безработица, голод. Потом начались протесты. Правительство пало; с севера вторглись войска. Все. Табор уходит в ад. Чонгук хмыкает. Кто же мог подумать пять лет назад. Уж точно не они, школота. — Давай, не стой тут, — он толкает брата в спину. — Вали за документами. Не достанешь — не пропустят. — Они и так не пропустят. Папа сказал, что на границе хватают всех. — К тому времени пограничников тоже перестреляют. Режим не протянет больше суток. Как же он ошибался. Под укрытыми полуобрушенной крышей и балками, под десятком занавесов из покрывал, за сваленным в кучу мусором и проводами узилось окно. Дверь была выбита к чертям. Ее проход заслоняли ящики и тележка, полная булыжника для тяжести. Чонгук протиснулся в проем, спрыгнул с подоконника вниз. В доме было душно. Пахло плесенью, сухими специями, молоком. — Сынок? Ох, что с тобой сделали, — мать вышла из соседней комнаты, порывисто обняла, сразу же кинулась протирать йодом порванную щеку. Низенькая, полноватая, со сморщенным, как всегда, лицом, казалось, она не менялась с годами от слова совсем. Чонгук отстранился раньше, смахнул с себя налет любви. Не это ему сейчас было нужно. — Отец где? — Он ушел за водой, — она откинула полотенце с плиты. — Покушай, есть рис, каша, консервы… — Я не голоден. Ложь — последний паек был во вторник, с тех пор продовольствие в город поставлять перестали. Чонгук не знает, в чем дело, но догадывается. Генштаб давно не отвечает. Гарнизон захвачен силовиками правых, у армии проблемы с логистикой, да и, что уж там, большая часть призывников просто свалила. Некому их осуждать. В глотку забивается противное, липкое чувство страха. Где-то рядом рушится дом, но не это приковывает его внимание. Черные найки виднеются под ковром. Как выстрел в уши. Тэхён скользит в дом, словно тень, но тут же теряет весь запал и без былого изящества грохается вниз. Похоже, он умудрился найти щель в потолке, раз ему не нужна дверь. Чонгук смотрит, как он отряхивается, выпрямляется, глядит ему в глаза — виноватость. Беги, думает Чонгук. Беги, пока я держу себя в уздах. Мне хочется сломать тебе шею. «Я зашел за ботинками» — не произносится вслух. Ситуацию спасает — может быть, портит — мать, что тащит его, хотя бы соседского ребенка, к столу и всучивает плошку и единственную в доме вилку. На своих не хватает, а ты чужих кормишь, хочется заорать на нее. Тэхён мямлит отказ, скользя взглядом ко взрослому. Он — ободранный птенец. Лоб, виски и затылок царапинами испещрены. У Чонгука же по венам бежит тревожный звоночек, хруст в кулаках и так и тянет… Тонкий, комариный писк. Размазать Тэхёна о стену, как комара, чтобы красное пятно осталось и ошметки сползали по деревянным брусьям — одна мысль эта восторг вызывает. Чонгук так жаден до крови. Кажется, он не всегда таким бывал, но сейчас он только таким себя помнит, свое отражение в воде, свою вездесущую злость. Мать уходит из комнаты, Тэхён осторожно, пытаясь не нарваться, выскальзывает из-за стола, вытаскивает свои забытые кроссовки, натягивает на босые ноги без носков. Робко поднимает на Чонгука взгляд. Силится что-то сказать — бесполезно. Удар приходится в челюсть. Мальчик отлетает, ударяется о стену спиной. И рот зажимает, чтобы, не дай бог, госпожа Чон не расслышала. — Не появляйся у нас, — просит Чонгук почти миролюбиво. — И не попадайся мне на глаза. Тэхён мотает головой, слабо мычит, отхаркивает слюну с кровью на ковер. Слезы опять брызгают из-под век. Чонгук силу не рассчитал — выбил ему зуб, и ох, если бы это было что-то новое. — Я к тебе пришел, — невесомо, неслышно. Чонгук отстегивает чехол с патронами. — Мусор не разбрасывай. Сложенная вчетверо распечатка попадает ему в руки, он разворачивает ее, хмурится — его, Чонгука, фотография. Так даже разбирает смех. Тэхён таскает всюду с собой три года старую карточку с его лицом. Преданность на уровне шавки дворовой — плюнуть и прибить. Тэхён выхватывает ее из его рук, с каким-то отчаянием прижимает к груди. Две струйки вытекают из разомкнутых губ и вниз, по подбородку, мерзко… — Отдай, — шепчет. А сам уже забрал. — Убирайся. — Прости. — Ты просишь у меня прощения каждый чертов раз, — Чонгук устало вытирает с лица пот, осушает спиртовым полотенцем задетое. Будут шрамы, но что с того. По крайней мере, у него на месте ноги и руки, в отличие от многих местных. — Нам лекарства завезли, — с виноватым видом подходит ближе, силится не замечать ни раздражения, ни ярой ненависти в чужих глазах. Чонгук вздыхает. Откуда таких берут, откуда. Тэхёна бьешь — он не затыкается. Выгоняешь — лишь ближе лезет. Целишься пистолетом — запуганно шепчет свое «извини». Никаким «извини» ничего не исправишь, неужели это так сложно понять. Столица. Надо думать об этом. Не о Тэхёне. Тот, в чуть замедленной съемке, пошатываясь, точно борется в голове и выбирает между двумя катастрофическими исходами, подходит. На расстояние удара. Чонгук ударил бы вновь, раскрошил бы это красивое лицо. Расцарапал, как Тэхён ему душу. — Перекись нужна еще, — свистящим шепотом. И эти наивные, восточные глаза. На пол-лица, честно. — Сгинь, — у Чонгука заканчиваются синонимы к «уходи». Боль накатывает только сейчас опоздавшим рейсом, с улицы слышен визг, кто-то умирает снова. Тэхён цепляет ткань, прикасается кончиком к кашице, что теперь вместо щеки. Самому ведь больно, а он будто бы и не замечает. Чонгук, чертыхнувшись, считает на раз-два-три, а потом толкает его на пол. Прилетает в бок — ботинок, в голову — ребро ладони. Тэхён упорно прокусывает рукав, жмурится, скулит, но выдерживает приступ до конца. — Однажды ты сдохнешь, — без обиняков сообщает Чонгук. — Позови меня. Я посмотрю. — Почему сам не прикончишь? — еле слышно. — Еще порох на тебя тратить. Тэхён поломанно садится, слез уже нет. Только горечь. Будто обсуждают не смерть его, а деловую сделку. — Не жалко тебе пороха. Я же знаю. — Чимин расстроится. Только потому. Всхлипывает, прячет горе за глупым «спасибо», и, наконец, уходит. У себя уже дома достает его же фотографию, не выдерживает, крик наружу рвется. На полке у него лежат все еще браслеты дружбы, что они с Чонгуком сделали, когда им было по пять и семь. В ящиках под — груда мусора, разобранная любимая Чонгука машинка, которую он в девять Тэхёну подарил. Лачуга, где он живет, уже почти-почти, только руины остались, прилепленные воском к дому Чонов. Город ломится под солнцем, от взрывов через каждые три шага — ад, сорок градусов, вода почти кончилась. Все они давно потеряли разум. Потолок заволок дым. Чонгуку не нравятся журналисты из Deutsche Welle и NBC, завалившие тротуар. Ему не нравится, что Джин дает им интервью, что репортеры два ломанных слова на корейском не могут сказать, а из их страны устраивают шоу для американских зрителей. Он даже не особо против, когда репортеров затаскивают в минивэн стражи местного правопорядка, можно угадать, что будет дальше — их свяжут, посадят на колени, расстреляют и зальют видео в интернет. Кажись, этот прием здешние террористы почерпнули у игиловцев, и он, который в первую очередь должен этим парням противостоять, даже не встревает на сей раз в процесс. Разницы между их армией, американской армией, многочисленными ЧВК, распростертыми по всей стране, и экстремистами, согнавшими президента с кресла, давно уже нет. Людей взрывают все. Их день — странное шествие. Из сорок четвертой роты осталось шесть человек, из них, кроме него и Джина, никто не остался в городе. Американцы взяли южный порт, кое-как отбиваясь от одиночных атак странно вялой северной армии, периодически ругались на гребаных «дэйзи» — террористов-смертников. Здание суда разгромили в понедельник, университет — во вторник, две больницы — в четверг. На вечный шум уже не обращаешь внимания. Дэйзи, или Дэйджи, прикрываясь расхожими религиозными речами, запретили женщинам и детям выходить из домов. Посреди площади установили сцену, и каждый день, в девять утра, на глазах у народа кого-нибудь лишали ступней. Эти люди забавно падали на руки, пытались подняться, бежать. На самом деле их ждала смерть от потери крови, но все они, лежа на сцене, думали, что выживут. Это было даже немножко смешно. Каждую секунду от мины мог умереть Чимин, отец, мать. Тот же Тэхён. Все они к этому готовы, особенно после записки, оставленной милостивыми спецслужбами три дня назад в оконном проеме. Там им обещали перерезать всем Чонам глотки, если те не свалят с улицы за сорок восемь часов. Чонгук подогнал к дому девяностомиллиметровый Паттон III, и от них отвязались. На какое-то время. — Не советую, — Сокджин опустошил флягу в один миг. — Они взяли под контроль все выезды. Автобан перекрыт, до Сеула можешь разве что пешочком через русские базы. Два шага не пройдешь. — Не может быть. Должен же остаться хоть один способ выбраться из этого гребанного города. — Есть. Вон, — он ткнул пальцем наверх. — В небо. — Нам подгонят хьюз, или предлагаешь сразу в висок? — Не подгонят. Они разнесли склад с оружием, сейчас отстреливаются на границе нашими же гранатометами. Все заграбастали, черти. — Решили в заложники весь город взять? — Думаю, Дэйджи пытаются договориться с правительством. Если не выйдет, на нас скинут пару ядерных боеголовок. — Что-то ты больно спокойно об этом говоришь. — Да? — Джин легко встряхивает плечами. — Мне-то без разницы. Я найду эузовцев, вольюсь в их ряды и подожду, пока администрация президента-демократа не отзовет войска обратно в Штаты. — Зайцем хочешь улизнуть? — Еще бы. — Ну-ну. — А иначе ты из города не выберешься. Значит, они могут перерезать все население, думает Чонгук, наблюдая, как под крики толпы заключенным отрубают куски ног. Зрелище не для детей, конечно. Мужчина, в котором он с долей жалости узнает своего старого школьного учителя, ревет так, что за горами слышно. Им, этим цветкам, Дэйджи, все нипочем. Надо тоже купить себе затычки в уши. — Горé сердца, — гремит сверху. Чонгук прыскает. Ладно террористы, но мнить себя священниками, это уже чересчур. — Что за крестовый поход вы тут устроили, идиоты? — орет он, и сквозь гул и вопли вокруг этого не слышно. Иногда хочется просто поорать. Выйти на улицу и заявить всему миру: меня все заебало. Сделайте что-нибудь. Он-то думал, что с подросткового возраста эта тяга к протесту прошла, ан нет. Еще как в душе теплится. Он бредет по расторгнутым улочкам, что так выглядят, будто их друг от друга отклеили и бросили в разные стороны. Иксан весь такой расклеенный. И все они тут, его обитатели, впроголодь и без ночи сна, шатаются призраками. На окраине меньше полицейских, меньше стрельбы — Чонгук приходит сюда, когда пытается отдохнуть. Дома отдых его не ждет. Дома его ждут пятеро мужчин в масках. В правой — сугиура, китайцы. В левой — браунинг, американцы. А ведь десять лет назад еще в Корее простым гражданам было не достать оружия. Как меняются времена… Дома его ждет Тэхён, связанный, с мешком на голове. Отец, мать, брат — ни слуху, ни духу. Чонгук мысленно благодарит себя, что додумался сменить одежду на цивильную, а погоны запихать под пол. Как гласит старое правило, террористы и военные друг друга не очень жалуют. — Еще один, — и на него разом три дула. Чонгук поднимает руки в смиренном жесте. Нечем ему сопротивляться. — Ищете чего-то? — интересуется, будто за чаем у друзей. Тэхён чуть дергается от его голоса. Узнает. — Заткнись, — мужчина указывает ему на пол. В невыносимых солнечных лучах сверкает кожа на костяшках перчаток, глаза выцепляют характерную нашивку, Чонгук вскидывает брови — спецназ? Откуда? Или парень так, поиздеваться решил, пришпилив на рукав темно-синий значок? Они могут. — Имя, фамилия, удостоверение личности, — о, старая песня. А трусы тебе не надо показать, думает он. Останавливает инстинкт самосохранения и рядом дрожащий Тэхён. — Ли Сухён. Двадцать восемь лет. Безработный. Удостоверение на полке. Смогут ли эти бараны отличить настоящий документ от подделки? Вряд ли. Чонгук незаметно скрещивает пальцы, пока мужчина хмуро разглядывает пластиковую карту. Страха, как ни странно, нет. Чонгук не против стать одним из тысячи трупов, что сегодня украсит фонтан родного города. Только Тэхён рядом — до ноздрей долетает его запах. Запах пота, тот боится. Почему-то Чонгуку никогда не мешали его естественные запахи. — Здесь должен жить Чон-младший, рядовой второго класса, — силовик обращается к нему. — Где он? Чон-младший, рядовой второго класса, спокойно пожимает плечами. — Не знаю. Я здесь третий день только. Мой старый дом разбомбила американская армия. Нет, все же террористы. Полиция, хоть и беспомощная, но не настолько тупая, чтобы их отпустить. Чонгук разминает мышцы, выпивает поллитра воды, одним махом стягивает с Тэхёна пакет. Слезы, испуганный взгляд, белые губы. М-да. — Все кончено. «Спасибо» — безмолвно. Опять благодарит. Чонгук проводит ладонью по линии его лица, задерживается на подбородке, давит слегка. Какой… податливый. И глупый. Из веревок выбирается сам, подползает к Чонгуку ближе, обнимает обеими руками — его трясет. Чонгук не помнит, как у людей должно биться сердце. У него все внутри под слоем льда. — Не надо, — молит Тэхён. — Не говори ничего. До ужаса странно ощущать на себе его губы. Чонгук не шелохнется, когда Тэхён, все еще неуверенный в том, что творит, кладет ладонь ему на затылок, выцеловывает по дюйму линию челюсти, согревает дыханием грубую кожу. Чонгук прикрывает глаза, проваливается вон из этой реальности. Перестань, перестань, что ты делаешь — эхом. Прекрати же. Ты сошел с ума. Ты совсем свихнулся. — Тэхён… Голос ломается, предает. Мальчик же широко распахивает глаза. Отрывается от своего занятия, сжимая ворот жилета, ластится испуганно. Бред, мелькает у Чонгука в мыслях. У меня руки по локоть в чужих кишках. На пальцы намотаны чужие нервы, я должен сидеть в окопах, жрать раскаленный воздух, сдохнуть где-нибудь под гранатой. Что он, что он тут делает. Он же маленький. — Извини, прости, — Тэхён потупляет взгляд. — Я не… — Замолчи. Тэхён понуро кивает. Он ожидал всплеска злости, но Чонгука словно вырубили. Он так кошмарно слаб, блуждает в потоках своей головы. Хочется душу вынуть и отдать ему в руки — если б это хоть как-то помогло. Тэхён на все готов, на все, лишь бы тот на миллисекунду улыбнулся. Не знает Тэхён, что у старшего в голове сирены воют. Пальцы жжет — по костяшкам бежит трещина. Тэхён вмиг вспоминает про свои раны, порывается их спрятать — поздно, Чонгук замечает. Выхватывает ладонь. К глазам приближает, так и не спросив то самое. О, как он ошибся начет этих ребят. Так просто они никогда никого не отпускали. — За что? — хмурым голосом. Тонкая кожица, что меж пальцев, разрезана к чертям. Опять он проливает свою кровь, а Чонгук ведь говорил ему свалить. — Спрашивали, где ты, — Тэхён прячет глаза. — Я сказал, что не знаю. Они не поверили. — Подставил спину, чтобы меня не выдать? Скажи мне, — Чонгук откидывает его ладонь. На лице неимоверная усталость, злоба. — Зачем? Потому что… необъяснимо. Тэхён ему ничего не сказал бы, не смог бы. Просто в таком странном, пугающем мире, в городе без воды и системы, когда по сточным желобам течет вместо дождя желчь, а озверевшие психи кидаются друг на друга, нельзя было терять последние ниточки. Путеводные, если угодно. А у Тэхёна эта ниточка одна, сидит сейчас рядом с ним, впервые не поднимает на него руку, не ударяет больно-больно. Тэхён ведь об этом не упоминал. Все синяки, что наносит Чонгук, вдвое больней обычных. — Ты — идиот, Тэхён, — говорит совершенно серьезно. — Ты слабак. Ты никчемен. Мальчик съеживается. — Я знаю. — На тебя пули жалко. «Никчемен» — любимое Чонгуково слово. Тэхён слышал его двести тысяч раз.

...