Напалм

На пленке висит «Хён, купишь мне мороженое?» Хён. Нет, так не называют друг друга соседские дети, так вообще никто друг друга уже не называет. В четырнадцать лет Тэхён оставил первый смазанный дружеский поцелуй на щеке. В пятнадцать Чонгук пообещал себе испортить ему жизнь. Чонгук морщится. Запекшиеся раны щиплет от соли. Уже прошло двое суток, а он до сих пор не придумал, как пройти мимо пограничников — фальшивое удостоверение не прокатит. Под вечер небо накалилось докрасна, а белый шар, давно уж переставший напоминать солнце, угрожающе навис над крышей храма. Час молитв. Религиозная полиция собиралась по домам. Соседский паренек — сын торговца — сидел, покачивая ножкой, на каменном выступе под крышей. Коленки ударялись о ветер. Руки машинально точили булыжник. — Эй, — ноль реакции. — Юнги, — парень поднял голову. Кудри спали на узкий лоб. — Слазь оттуда. — Мне папа сказал оставаться здесь, — совершенно безразличным тоном. — Твой папаша из тебя приманку собакам делает. Вали в дом, быстро. Комендантский час. — Вас ваш брат ищет. — Хорошо. Юнги спрыгнул, одним ладным движением оттянул наверх ставни, юркнул внутрь. Чонгук выпрямился. Раздражение нарастало, кочевало по вискам головной болью, в ушах стоял гул. Хотелось, как ни грустно, убивать. В первую очередь никудышное недоразумение, что Юнги служил отцом. Парнишка почему-то оказался последней привязанностью Чонгука на этой планете. Ужин проходил тихо. Чимин обмолвился про Кима, и, поняв, что сглупил, быстро заткнулся и дожевывал молча. Чонгук ощущал себя погано. Мать, беспокойно мельтешившая перед глазами, все никак не могла сесть — он трижды прикрикнул на нее, пока настроение в доме не стало совсем невыносимым. Уши требовали тишины. К его характеру все давно привыкли, но Чонгук все равно вырвался на улицу, чтобы продышаться. Видеть близких дольше четверти часа он не мог. Их тоже порой хотелось пристрелить. Взгляд заволокло дымом. Он зажег последнюю сигарету, закурил. Облитый бензином, город воспламенялся. Упорно не хотело садиться солнце. Разогретые за день калитки, прутья и заборы теперь не могли остыть, и прикасаться к ним было нельзя — кожа могла слезть от ожогов. В конце улицы мелькнула его тень. Чонгук затянулся, выпустил из легких сгусток. Разум медленно отключался. Ноги сами вели его к обвалившейся квартире. Сразу с порога бьет сильным запахом хлорки, медикаментов и чего-то еще. Тэхён чуть не опрокидывает на себя кастрюлю, стоит ему увидеть его в двух метрах. Руки непроизвольно дрожат. Чонгук пожевывает сигарету во рту, думает, с каких пор его так боятся, равнодушно-ровно шагает вперед. Мальчик бел, с него словно с потом сошел весь загар, вся краска. Тэхён всегда подбешивал своей трусостью. Чонгук ведь еще даже ничего не сделал. — Воду кипятишь? Он чуть видимо кивает. В глазах снова эта вина, вина… — Зря. Тэхён закрывает глаза, когда сигарета подбирается к его коже. Чонгук вжимает тлеющий окурок в его шею. Вскрик. Кастрюля падает на пол — кипяток заливает босые ноги. Чонгук смотрит на него с долей интереса. Мальчик не кричит — воет от боли, трет покрасневшие глаза, тело, поджимает разбухшие ступни. Кожа слезает ошметками. Над разлитой лужей поднимается пар. Сложно представить, насколько ему сейчас плохо, Чонгук никогда такого не испытывал — он оглядывает свои твердые армейские ботинки, заглядывается на красные мальчишеские ноги, и удивление скользит в душе. Он замечательно знал, что этим обернется. Несложно догадаться, что тяжелую кастрюлю после ожога на шее он в руках не удержит, и что его, Чонгука, кипяток никак не может задеть. Все равно, что если бы он взял и облил его собственноручно — так удовлетворение растекается по телу. Тэхён разлепляет веки, сквозь слезы поднимает на него дрожащий взгляд. Дикая пустота. Больно-больно-больно… больше ничего в голове. Даже обиды, горечи нет; она придет потом, когда спадет боль. Чонгук выпрямляется. Мальчик недели две не сможет ходить. Ступни покроются уродливыми пузырями с жидкостью. И еще непонятно, кто будет его кормить и выхаживать. Хоть в глубине души и понятно. Никто. У Тэхёна никого нет. — Посторонись! Тележка переезжает горб, оказавшийся дворовым котом. Животному не повезло оказаться раздавленным колесами, кучер не контролирует скорость, несясь прямо на людей. Чонгук рассеянно смотрит, как лошади врезаются в толпу, и визг и ор перекрывает мысль. Он сдавливает виски. Опять они орут. Жара идет четырнадцатый день. Каждое утро народу обещают дождь, каждое утро дождь не наступает, как не наступает облегчение. Чонгук видит свою будущую могилу — надпись «он никого не любил и умер от обезвоживания». Выстрелы в соседнем квартале. На них просто не обращаешь внимания. Сегодня еще кто-нибудь умрет. Еще где-нибудь взорвется мина. Еще где-нибудь поднимется зариновое облачко. Еще где-нибудь скончается в лазарете чей-нибудь отец. Люди будут сотнями выходить на митинги, не понимая пока, что ни черта от них не изменится, а устав от мирного бунта, возьмут в руки оружие. Завтра свергнут очередное правительство, введут очередные санкции, умрут еще чьи-нибудь дети. Завтра состоятся очередные саммиты Большой семерки. Завтра будут созваниваться американский и французский президенты. Мир, щелкнув шестеренками, будет вращаться вновь. Сквозь наплыв людей он видит в углу площади захудалый киоск. Когда-то покупал здесь Тэхёну мангу. Денег вечно не хватало, они впитали это с молоком матери и никогда не просили еще, но Тэхён, выросший в другой семье, не привык к экономии. У него был надувной мячик, редкие на тот момент кроссовки adidas, даже радиоуправляемый вертолет. Да, его родители имели кое-какой доход. Но это все было неважным. Не счесть, сколько раз Тэхён из-за него обдирал коленки, сбегал с уроков, стрелял из рогатки в голубей. Не счесть, сколько раз Тэхён из-за него умирал со смеху от очередной глупой шутки, пока они оба стояли в школьном коридоре, ожидая своей очереди к директору за нагоняем. Чонгук сжимает кулаки. Память настойчиво подбрасывает, одно за другим, воспоминания. Как он старался забыть, а мозг ведь не обманешь. Ни под алкоголем, ни под первитином, что уж говорить, если впервые выпили они тоже вдвоем. Им по тринадцать и пятнадцать соответственно было. Тогда все еще было нормальным. А может, лишь самообман. — Слава в вышних Богу и на земле мир, — звучит с трибун. Чонгук оборачивается, разглядывает толпу, что волной падает на колени. Публичные чтения — то, что даровали людям в обмен на свободу. Наполовину нерелигиозная страна воспела христианство, как святую надежду, что кто-нибудь придет и спасет их. Американцы на эту роль не подошли. Все-таки забавно, как люди тянутся к богу в такие моменты. —Благодарим Тебя, ибо велика Слава Твоя, — священник смотрит, кажется, только на него. Чонгук делает три шага вперед. Опускается на колени. Быть может, он почувствует хоть что-то. — Господи, Сын Единородный, Иисусе Христе. Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца. Берущий на Себя грехи мира, помилуй нас. Где-то на востоке гремит очередной взрыв. Наверное, все-таки добрались до офиса мэра. В одной руке у Дэйджи — Библия, во второй — автомат, и все это слишком походит на абсурдные средневековые войны. Непонятно даже, это убийство здесь прикрывается религиозной оболочкой, или религия прикрывается одеялом из убийств. Но все одно. — Аминь, — священник затихает. Кажется, даже стрельба прекратилась. А, нет. Только кажется. Чимин достал им пропуска — и до ужаса похож на немого, а в глазах пустота. Все же пришлось убить. Чонгук кривится, рассовывает по карманам штанов патроны, еле сдерживается от едких комментариев. Пора привыкать. Морали нет. Когда хочешь жить, мораль тебя не ебет. Чудом только они живы до сих пор. Какая-то гребанная везучесть, иначе он это не объяснит. Чимин — снова о нем — битый час проводит не дома, и Чонгук все-таки догадывается, куда тот ходит. Интересно, сдал его Тэхён или нет. Он сплевывает на асфальт, вытирает огрубевшие ладони о тонкое тряпье, выгружает бидон с водой перед заваленным входом. Три галлона. На пару дней должно хватить. Металл нагрелся на солнце, пальцы покрылись пузырями — и это пройдет. Чонгук себя так зверем чувствует. Голодным, но не до еды. Чимин подскакивает на ноги, стоит ему завидеть старшего брата. У юрты низкие потолки, мусор мешает нормально передвигаться, окна изнутри завешаны рваной тканиной, лишь бы внутрь меньше света проникало. В глазах его нет злобы — Тэхён не рассказал. Кто бы сомневался. Господи, насколько он глуп и безнадежен. Какое чудо, что до сих пор дышит. — Тэхён пролил на себя кипяток, — Чимин вскидывает голову. — Мы должны о нем позаботиться. — Правда? Какая жалость, — и Тэхён слышит в этом голосе только яд. Слезы сами брызгают из глаз. Он столько раз обещал себе и ему не плакать, а Чонгук умудрялся делать больно каждой фразой, каждым жестом. — Я посижу с ним вместо тебя. Иди пока, передохни, — и Чимин благодарно кивает. А у друга на лице чистейшая паника. Нет, он не может уйти. Оставаться наедине с монстром слишком страшно, а Тэхён не сможет удрать. Как знать, может, именно в этот раз он бы попытался. Но ноги все еще в волдырях, внутри все еще болит, а Чонгук приближается неминуемо, шаг за шагом. Он — все. Он — месть, биение, причина мурашек на коже. Тэхён искренне надеется, что все еще не сошел с ума, хотя давно в этом не уверен. — Не подходи, — все-таки пытается. А у Чонгука смеющиеся зрачки и необычайно хорошее настроение. — Боишься по морде получить? — Не сегодня, — молит. — Пожалуйста, Чонгук, я не смогу встать… — А смысл тебе вставать? Все равно не убежишь. Мальчик корчится на облезлой койке. Горячие слезы ручейками текут по щекам, и Чонгук бы растрогался, будь он еще хоть немного человеком. А так эти слезы ничего не значат, Тэхён и так их льет сутками напролет, нет, чтобы встать и начать что-то делать, нет, он предпочтет ползать у его ног и пытаться выдавить жалость. А жалость еще никому никогда жизнь не спасала. Ненужное во времена апокалипсиса чувство. — Ты ужасен, — задыхаясь. — Сто лет тебе говорю. Уезжай. Убегай. Ты мне глаза мозолишь. Я же сорвусь однажды. — Я никуда не уйду. Не уйду, пока… не простишь. — Мразей не прощают. Мразей — от одного этого слова веет жестокостью. Чонгук бьет без рук, взглядом. Уничижающими тирадами. Тэхён протягивает к нему ладошку, умоляет перестать, не делать больнее, не делать еще хуже — Чонгук дергается в сторону, точно от самой возможности касания скрутило желудок. Убери свои мерзкие пальцы, читается на нем. И страх. Непонятно, откуда, и почему сердце так мечется — Чонгук то ли его опасается, то ли себя. — От тебя несет говном, — выплевывает. Ложь, потому что несет от Тэхёна только Тэхёном. Тот самый запах, что совершенно не возмущает легкие, хотя должен бы. — От тебя несет махоркой, — шепчет в ответ. — И порохом. Почему, черт побери, его не мутит от чужого потного тела, если, будь на месте Тэхёна кто угодно, даже тот же Чимин, его давно рвало бы в сторонке? Что вообще не так с его рецепторами? Чонгук готов орать. Махоркой. А у Тэхёна в волосах прячутся маргаритки. Маргаритка — цветок предательства. — Придурок, — пощечина. — Тварь, — пощечина. — Сука. Пощечина. Тэхён прижимает ладошки к горящим щекам, мотает головой — не надо больше. Уже не вслух просит, одними глазами, просит, просит, но Чонгуку все равно. Тэхён сам виноват. Любой нормальный человек на его месте постарался бы не попадаться ему на глаза, сберег бы свою хрупкую жизнь, а Тэхён словно мнит себя бессмертным. И ревет в перерывах. — Почему ты так, — одними обсохшими губами. Обида сковывает. Даже не больно уже. — Ты этого заслуживаешь. — Чонгук… Всхлипы. О, как же раздражает. Чонгуку наскучивают даже побои, он встает, делает два шага в сторону щели между их квартирами, но что-то останавливает. Хочется чего-то… необъяснимого. Плоти. Тела живого. Тэхён не может бегать. Половицы скрипят под ботинками, когда он разворачивается. Хищный взгляд ловит крохотный силуэт. Разум верещит, он против, затея ужасна, мерзка, неправильна донельзя. Вот только— — Чонгук, — полустон, полувскрик. Тэхён зовет его. По имени, как всегда. — Что? — заторможенно так. Медленно поворачивает голову. Кристальная заморозка. — Не уходи… побудь со мной. Мне страшно. Тэхён зажимает рот, давится, поняв, что только что сказал. Взгляд припечатывается к шагающей к нему фигуре. Только сейчас доходит, что страшно с ним, страшнее без него. Один раз за ним пытались поохотиться, бог знает, когда придут во второй. Родные каждый день уходят из дома и пропадают без вести, любое «до завтра» может оказаться «до никогда», а дать ему уйти и не сказать самое важное нельзя. Окончательно убеждается, что все происходит так, как должно, когда Чонгук опускается на корточки рядом с койкой. Тэхён пытается выдавить из себя слова. Пытается донести что-то. Вот только как? — Я… Воздуха нет. Невозможно в пару фраз уместить чувства длинной в шесть лет. Нельзя «все отдам, только выживи» сжать до размеров слова. Но Тэхён пытается. Подушечками пальцев проводит по впалой щеке. Они наталкиваются то там, то тут на редкие волоски, не было возможности как следует побриться. У Чонгука в глазах нечитаемое. Любви только нет. Все рвется в считанные секунды. Он резко встает, зажимает ему лицо, раскрывает с силой челюсти — теплая плоть толкается в рот. Тэхён и вздохнуть не успевает. Забито в горле все. Инстинктивно начинает подташнивать, он тихонечко ноет, стараясь выпутаться, и ему прилетает снова. Чонгук откидывает назад голову, тяжело дышит. Пот стекает по напряженным мышцам, возбуждение стирает все. Все границы. Почему, твою мать, он раньше этого не делал. Даже от бесполезных есть какая-то польза. Тэхён не брякнет. Подавится, но сделает. — Рот расслабь, — голос пробивает порог нижних частот. Тэхён мотает головой, цепляется за его руки, хочет снять. Куда там, он ничего не сможет. В уголках глаз собираются слезы — уже в который раз за этот день. Чонгук стискивает кулаки, когда зубы нечаянно задевают чувствительную кожу. От одного жара, от влажной слизистой, слюны и теплого языка, скользящего по головке, весь мир кругом идет. Чонгук долго не выдержит. Что-то соленое стекает вниз по горлу. И резко, словно выбив из легких камни, Тэхён снова может дышать. Он жадно ловит кислород, сгибается в кашле, руки обвивают живот, тошнит. Запах семени въелся в десны, а этот взгляд, полный животной похоти, отвращения, презрения… никогда он его не забудет. Тэхён чувствует себя использованной игрушкой, тряпкой для ног. Чонгук дает ему понять: он именно это и есть. Трубите трубою на Сионе и бейте тревогу на святой горе Моей, визжит епископ. Да трепещут все жители Земли, ибо близится день Господень, ибо он близок! Чонгук вырывает из земли вросший с корнями чертополох, тащит его в дом. Бог знает, зачем он Чимину понадобился. Со дня на день они ждали, что город заполонят северные войска, но министерство обороны будто чего-то выжидало — наверное, у принцессы были плохие дни. Чонгук усмехнулся. Северокорейская принцесса была эксцентрична, страшна в гневе и совершенно, потрясающе непривлекательна. Таких женщин могла создавать только диктатура. Хотя местные девушки, с вечноголодными глазами и винтовками в правой, тоже изысканностью не отличались. Ожидалось, что после смерти президента страну ждет государственный переворот, но, как выяснилось спустя пару месяцев, на то не было никакой надежды. Сначала эти ребята заняли демилитаризованную область вдоль границы, затем умудрились рассориться со всем остальным миром, а в начале лета ворвались на их территорию. Потом то же сделали американцы, следом — русские. Начался конец света. Одна мысль — как бы вытащить родителей с братом отсюда, куда бежать, на север? Опасно слишком. Через океан? Надеяться, что дьявол откроет гуманитарные коридоры. Нет шансов. Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши, взывает епископ. Чонгук шепотом повторяет эти же слова. Раздирать сердца. В отдаленных участках тела, наверное, таится вера. Больница, одна из двух уцелевших на город, битком забита людьми. Операционный зал залит белым пластиковым светом. Он закусывает губу, рассматривая толпящихся врачей, разбитое оборудование, груду перепачканных простыней в углу. Странно, что это место до сих пор пытается функционировать, наверняка это воля церкви. Будто расстрелов и литургий им было мало — добивали народ теперь кучей непонятных правил, кроме убийств политических кто-то ввел еще и матрицид. Извращенная форма христианства, иначе не назовешь. Чонгук припоминает правила. За нарушения сейчас, кажется, наказывают ножницами. Он видел не раз, как провинившихся женщин, тех, что появлялись на улице после восьми и до рассвета, привязывали к койкам и отрезали торчащие в промежности складочки. Сморщенные куски мяса кидали воронам. У него до сих пор стоят в ушах вопли, хоть он упорно всегда смотрел зрелище до самого конца. Мужчин трогали редко. То есть… редко мучали. Сразу стреляли. Иногда травили ипритом. Сдавали своих жен и дочерей члены семьи, сами приводили их, и казалось, сами же и радовались. Все насквозь провоняло религией. Но бог простит. Все ли? Тэхён начинал ходить, шарахался от него в сторону, боялся звука его шагов. Но стоило Чонгуку позвать — приползал. Надеялся, что сейчас все будет иначе, или просто искал теплоты. Тэхён крепко любит его руки, готов под них подставляться каждый раз, заплатит любую цену, лишь бы просто — лбом в колени и, не дыша, лежать так всю жизнь. Чонгук сходил с ума, пытаясь придумывать все более и более изощренные способы его помучить, нанести еще одну рану, ибо никак не помогали уже удары, а Тэхён, все еще глупый, прощал ему все. «Почему?» комом в горле. Чонгук думал, что ненавидеть больше уже нельзя, но изо дня в день оно росло. Его мотало из угла в угол; крошить хотелось руками остатки Тэхёновой лачуги. Тэхён молча ждал, пока его прижмут к стене и заставят разжать рот. Чонгук чуть было не придушил его. Спасла вовремя заработавшая сирена. — Как думаешь, — едким тоном, — твоя мамаша сейчас смотрит на тебя с небес, м? Что, интересно, она думает? Больно, наверное, видеть, как любимый сыночек превращается в шлюшку, да? Тэхён еле реагирует. Глотку распирает чужое возбуждение; слова едва долетают до ушей. Обидные, бессмысленные слова. — Тебе же это нравится, — Чонгук наклоняется ниже. Вокруг зрачков у него полыхает. — Нравится, Тэхён. Тебе нравится сосать. Жалкий всхлип. Тэхён последний раз пытается вырваться, не делать ошибок. — Ты ведь для этого только и родился. Эйфория накатывает волнами, Чонгук довольно хрипит, тепло по телу размазывается. Ненадолго, правда. Сразу после приходит омерзение. Приходится отпихнуть его голову, позволить тому удариться затылком о полку, чтобы искры из глаз посыпались, чтобы плохо стало. Чонгук, конечно, не знает, что ему уже так плохо, так мерзко, что хуже сделать нельзя, а затылок — наименьшая из проблем. В память твердо врезались мужские губы на собственном теле. Чонгук хочет переломать себе ребра.

...