Напалм

Разговоры льются ручьями. — Все хорошо, — убеждает он мать в тысяча семьсот сорок восьмой раз. Ты не умрешь, кричит между строк. Только никто в это не верит. Он и впрямь выбирается в итоге наружу за едой. Желудок сводит от боли, остальным, вероятно, не лучше. Соседи — пожилая пара — умоляют их не убивать. Но Чонгук не солдат, он больше не стреляет. Разве что в себя. Ему дают старый картофель, и этого чертовски мало. Все понимают, и потому мать отказывается, но он заставляет ее есть. Изголодавшийся организм не жалуется на отсутствие выбора. Минует неделя, за ней вторая. Чонгук чувствует, что не живет, лишь пережидает. До какого-то момента, что должен наступить вот-вот, до перелома, когда лопнет все. С горизонта летит песок, ползут туманы — вязкие и тягучие. Границы между сутками истончаются, и в конце концов пропадают полностью, теперь лишь один сплошной, непрерывный, долгий вой. Боль бесконечна. И нет ничего, что он мог бы сделать. Пока мать тут, было бы эгоистично уходить, но что будет после ее смерти? Можно будет просто лечь и закрыть глаза, наконец? Но что-то не сходится в этой картинке. Может быть, мальчик из нее выбивается. Что ему с ним делать. — Что мне с тобой делать? — спрашивает напрямую. Тэхён поджимает ноги. Не знаю, на лице написано. Он — калека, слабый. Не жилец. Уж гораздо меньше, чем тот же Чонгук, крепко стоящий на ногах. Воля к жизни его тоже не держит. Так что вообще в таком случае приподнимает ему веки по утрам? Боже, непонятно. Какая-то неведомая сила. Та эмоция, которой он все не может дать имя. Мальчик цепляется за его руки, последний опорный пункт. Дальше только бездна. — Хочу, чтобы все было как раньше, — шепчет. — Все будет, — рассеянно обещает Чонгук, поправляя чужие волосы. — Не будет. Я понял недавно, что это невозможно. Я глупый, знаю. Не надо было… не надо было все время лезть к тебе. — Ты не глупый, — абсурдный разговор. Ни о чем и обо всем одновременно. Тэхён чуть качает головой. Опять сворачивается в клубочек. Ворот футболки быстро намокает, а Чонгук слушает его всхлипы и снова, снова ничего не может сделать. Как ни старайся. И новый круг бесконечной тоски и чужого горя. Чонгук монстр, не человек. Тэхён — хлипкая тень, от которой не осталось ничего. — Тэ… не надо. Не плачь. Не надо, — голос срывается. Он не выдержит больше этого. Ни одной секунды не вынесет. Мальчик поднимает на него красные глаза. Вымученно улыбается. — Все хорошо, да? — Все очень хорошо, — он гладит его по плечу. По волосам. Они грязные и спутавшиеся, как и у всех остальных. Они живут как крысы в подсобке. Но все это теряет значение, становится просто фоном. — Я люблю тебя, — шепчет Тэхён. — Люблю, — и закрывает глаза. Хотя мне не за что, в мыслях. Уже не будет «старых нас». Ничего не будет. До зимы мы все по очереди умрем. — Тэ... — Нет! Дослушай до конца. Я не знаю, сможем ли мы, — он сглатывает, — сможем ли мы выбраться отсюда. Но, если сможем... Гук-и, я... мы... будем..? — Будем, — перебивает. — Будем обязательно. Все, что захочешь, скажи только. Тэхён дрожит. Его ломает с треском, еще раз, в очередной последний раз. У Чонгука же в душе хаос, какого не было много-много лет. Он сажает его к себе на колени, бережно прижимает к телу, и все летит на щепки в этом мире. Не важно больше ничего. Только бы не потерять. Он раздробил вокруг себя все, что мог, хуже любого террориста, хуже даже самой войны. Улица таким его воспитала; но разве эти отговорки хоть что-нибудь меняют. И Чонгук, не умеющий говорить на языке теплоты и робких поглаживаний, старается сейчас изо всех сил. Руки машинально водят по чужой спине, не надавливают, не стискивают. Все равно слышится хруст. — Построим дом? — Тэхён коряво улыбается, утыкаясь носом в чужое плечо. Крепкое. И… сильное. За таким не боишься ничего и никого, кроме его обладателя. — Построим. — И собаку заведем? — Все что угодно. — Я тебя так боюсь, — признается Тэхён еле слышно. Сжимается. — Мне страшно с тобой. Мне страшно, что ты меня стукнешь. Страшно, что накричишь… что снова сделаешь это, — он зажмуривается. Чонгук не знает, что ему сказать. Уже ведь не отыграть назад. Шрамы не исцелить ничем. Никакими словами и жестами. И ты хоть трижды упади на колени; а он, может, и простил, но помнит все. — Мы все изменим, — Чонгук упрямо мотает головой, не собирается смириться, не вот так. — Все будет как раньше. Как шесть лет назад. — Не будет, Гук-и. — Будет. — Ничто уже не вернется назад. Слишком много всего изменилось. И ты… ты тоже изменился. Если бы хоть это было в лучшую сторону, думает Чонгук, игнорируя растущее отчаяние. Тэхён мягко обвивает его шею, прислоняется лбом к его лбу. Касается шрамика на коже случайно. Чонгук чувствует горячее дыхание, чувствует чужой страх, поглаживает по щеке, чтобы убедить, что все нормально. Пульс стремительно ускоряется. — Мы через все это пройдем, — кашляет, но не умолкает. — Мы победим. — Я так счастлив... ты не представляешь, насколько. Я боялся, что это никогда не случится, что ты не... никогда не обнимешь, — мальчик всхлипывает. — Но ты вернулся, ты мой, мой... И улыбается. А улыбка эта спрятана под распухшими от слез щеками. И после всего Тэхёну всего лишь надо было — что? Залезть к нему на колени и прижаться к груди? Это и есть предел счастья? Чонгук скользит взглядом вниз, замирает. Прерывистое дыхание сжигает его подбородок. Он наклоняется еще чуть-чуть, придвигается поближе. Обхватывает крепкими пальцами это маленькое лицо. Родное. Такое сдавить — и раскрошишь в мгновение ока. У него детские черты, широко распахнутые глаза под пушком ресниц. Тэхён ерзает, запрокидывает голову. — Чонгук, — умоляюще, почти неслышно. Но Чонгук опережает. — Тэ, можно, я..? Тэхён несмело кивает, закрывает глаза. Чонгук подается вперед, осторожно, совершенно неумело целует уголок его губ. А на фоне — сугробы, минус ноль, Армагеддон. И смерть стучится в их окно.

***

Чонгук закрывает глаза, откидывается назад. Погружается в мысли, стараясь перевести их в слова. Если бы он только мог писать... Наверное, его письмо начиналось бы со слов «Я очень долго думал». Да. Я очень долго думал. Он вздрагивает. Внутри все порвано на лоскутки. А потом бы он написал: Я думал вернуться назад. Я думал вернуться на десять лет назад так, будто это было возможно. Я переиграл в своей голове тысячу сценариев, где все могло пойти иначе. Где бы нас не искорежило и не перекрутило так, как это случилось на самом деле. Это «на самом деле» — мерзость, это фраза, которая уничтожает меня каждый день. На самом деле, как бьет в глаза своей безусловностью. Я влез в свою голову и глотку так глубоко, что не смогу никогда вырвать. Я думаю про себя и свой чертов мозг каждую долю каждой секунды. Я совсем перестал понимать себя. Вижу в стекле свое перекошенное лицо; Тэ, я не чувствую себя человеком. Помнишь, что было потом? Как мы дальше пытались выкарабкаться из всего этого, взять себя в руки. И сидели по ночам под столом, чтобы ничего не упало случайно с потолка, помнишь, как на нас свалился ноябрь, и засыпать было невыносимо, невыносимо холодно. Помнишь наши поцелуи? Мы делали это по утрам, как только открывали глаза. Первое, с чего начинался день. Мы заползали под то рваное синее покрывало, чтобы нас не увидела моя мать, и ты дышал мне в шею, рассказывая, что тебе снилось ночью. А потом я целовал тебя, а ты снова и снова говорил, что я совсем не умею это делать, и улыбался. Мне так жаль, Тэ. Я мудак, я знаю. Ты меня простил миллион сорок шесть раз. В сорок седьмой не смог. Я тебя не виню. Думал, мы, сбегая из города, сбегаем от смерти, но все получилось с точностью до наоборот. Осталось только бормотать слова извинений на твои промерзшие уши. Прости; даже сейчас я не чувствую сильный груз вины. Это странно, будто меня почти лишили этого чувства. Я бы вспомнил все слова, все известные мне редчайшие слова, чтобы говорить их тебе. Меня трясет, но даже в такие моменты, когда я зарыт в свою голову максимально глубоко, я все еще не могу не подбирать излишне красивые слова своим мыслям. Меня мутит, вчера меня рвало водой, смешанной с желудочным соком, и мне показалось, что меня тобой вырвало, понимаешь. Что во мне столько от тебя, что мое тело не выносит. Я так злюсь на тебя за то, как ты ушел. Ты словно не мог найти хотя бы чуточку менее болезненный способ. Ты будто издеваешься надо мной, даже мертвый, даже холодный, даже из гроба… вру, нет у тебя гроба. Я закопал тебя в песок на обочине дороги. Отдал бы в этом мире все за возможность закопать вместо этого себя. Мне уже даже не хреново, как раньше. Мне просто никак, пусто. Я блеклая оболочка. Я себя ненавижу. Я никого не спас в итоге. Много раз спрашивал себя, почему я так с тобой поступал. Мне будто нравилось причинять тебе боль. Нет, не будто. Нравилось. Я ненормален, Тэ, ты же знал это. Почему ты ждал так долго, прежде чем сбежать? Как ты вытерпел все это? Неужели ты настолько сильно меня любил? Меня же совершенно не за что любить. Ты... твоя логика мне непонятна. И сам я себе тоже непонятен. Я должен сказать тебе спасибо, что ты простил, но не могу. Перед смертью все становится неважно — наверное, поэтому ты не пытался от меня убежать. Терять было уже нечего. Я боялся лишиться тебя, а ты больше не держался ни за что, и мне стоило догадаться об этом раньше. Ты понял, что счастливы мы уже не будем ни в каком из возможных исходов. Знаешь, каждый раз мне казалось, что все рухнет, что нельзя этого делать. Я не понимаю, Тэхён. Когда мы залезали под одеяло, у меня дрожали руки, а у тебя — нет. Ты не боялся целоваться, ты не боялся стонать мне в шею, ты не боялся греться об меня ногами. Почему? Почему тебя это не напрягало, не казалось тебе неверным? Почему я пытался это в себе побороть, а ты — нет, почему ты воспринимал все это так просто? Почему ты чувства свои считал чем-то правильным? Я пытался себя перековать, а ты будто даже не думал об этом в таком ключе. Неужели все это время трусом был я? Две недели... мы были вместе ровно две недели. Мы могли быть вместе шесть лет. Мы могли шесть этих гребанных лет каждый день спать в обнимку, каждый день! Понимаешь? Шесть лет... я мог быть счастлив. Ты мог бы быть счастлив. Это так много! Видишь, как много счастья я отобрал у нас? Видимо, я не заслужил больше двух недель. Я виноват во всем сам. Я не рассказал тебе главное. Я хотел тебя; несмотря на все, несмотря на ту дичайшую грязь, которая нас окружала, несмотря на твои слезы. Я хотел тебя до последнего дня. Не мог. И ты не мог. До чего я довел нас, если мы не смогли друг друга даже коснуться? Я знаю, что ты никогда не кончал со мной. Тебе никогда не было хорошо. В этом тоже виноват я. Ведь ты всегда бьешься в истерике, когда я пытаюсь потрогать тебя где угодно, кроме лица. Что тебе снится по ночам, когда ты кричишь? Тебе снюсь я, да? Даже «прости» звучит как издевательство с моей стороны. Я все еще не могу объяснить себе, почему я все это делал. Наверное, я просто плохой человек. Но эти две недели показались мне раем. Я никогда не рассказывал. Я очень люблю твои руки. Очень люблю, когда ты гладишь меня. Но я кажусь себе таким слабым, когда ты это делаешь, поэтому я всю жизнь избегал их. Я не хочу это испытывать. Но сейчас все это не имеет никакого значения. Сейчас абсолютно неважно, каким я стал. Да и, если честно, мне кажется, что и тогда на самом деле всем было пофиг, а парился об этом только я. Ты не знаешь этого, но ты умер десятого ноября в шесть сорок пять утра у меня на руках. Не помню, что было потом. Но сколько-то прошло дней. Я не могу спать, Тэхён. Я не делаю вообще ничего. Ты меня убил. Не могу позволить себе сидеть на одном месте, потому что мама все еще дышит, и она тоже в курсе, что это ненадолго. Когда она уйдет, не знаю, что я буду делать. Все так помутнело. Мне кажется, я болею, уже очень давно и тяжело. Наверное, все-таки свинец в печени меня добьет. Я так одинок, Тэ. У меня никого нет. У меня нет тебя больше. Я не боюсь умирать. Ведь смерть значит, что мы встретимся с тобой. Даже не знаю, что тебе скажу: в посмертном мире вообще говорят? Но неважно. Я увижу тебя, мы встретимся, мы будем вместе, я обниму тебя, обниму, понимаешь, я так хочу это, я хочу к тебе, мы снова будем вместе, мы всегда будем вместе, я никогда себя не прощу, никогда, я так хочу к тебе, прости, мой малыш, я ненавижу себя, ты мой маленький, только мой, прости за все, что я натворил, я знаю, что ничего уже не вернешь назад, я совсем себя не понимаю, это невыносимо я не могу с собой говорить со мной все не так я тварь подонок прости меня прости меня я хочу с тобой увидеться пожалуйста я все что угодно только возьми меня к себе хочу держать тебя за руки хочу обнимать тебя хочу чтобы ты улыбался как тогда в детстве ты маленький ты не заслужил всего этого ты же мой малыш извини я не знаю что со мной я тебя не могу любить нельзя любить мой малыш мой хороший мой сладкий мой мой я скучаю я не могу этого больше вынести ты должен быть со мной ты мой ты мой я тебя ты нельзя мне нельзя тебя прости я мы вместе тэ я тут слышишь я люблю люблю меня прости тэ ты слышишь я тут с тобой тут я тут тэ люблю пожалуйста я не понимаю что происходит меня люблю прости я не ты тэ мы же я тэ люблю малыш мы мой ты тэ прошу я любл я мы мес мы я к тебе хочу мы лю я не ты мой лам тэ ты мой. в я рему люблю мой он только в ябет ты ьседз к тен тебе умечоп люблю я малыш ябет прости ен любю ужив почему едг прости ыт люблю люблю люблю мой я мы вмсте хочу ты мой маленький мой тэ я люблю тебч люблю очень всегда прости прости прости я во всм виноват я прости люблю люблю меня ненавижу есбя ненавижу ненавижу убью себя убью уьубю убьуюб убью убью убью подожди меня чуть чуть уул еще я убью и мы вмесие вместе будем всегда мы я люблю вместе люблю люблю люблюлюблюб мой ты тольк тэ я мой тэ люблю люблю ты мой себя убью маленьки мой тэ малыш я люлю к тебе к тебе ты мой маленький мой тэ хочу я ты тут помнишь ты должен быть со мной ты мой извини я не почему едг прсти знаю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю люблю мой ты мой маленьки люблюлюб мой тэон только в я тут тэ люблю тут я тут тэ люблюмой он только в тут я тут тэ люблю почему едг прсти я во всем виноват помнишь извини я не знаю люблю люблю люблюлюблю ты мой маленьки мой тэ ты должен люблю быть со мной ты мой ты должен быть со мы мой ты тэмной ты мой ты должен быть со мной ты люблюлюб мой ты должен быть со мной ты мой люблюмой ты должен быть со любю мной ты мой ты должен мы мой ты тэ быть со мной ты люблюмой мой ты должен быть любюлюблю со мной ты мой я во всм виноват я яя я я я я я я я. я я я прсоти прост прости прости прости прости прсот прости прости прсотси прости прсости прост потс прости прости простипростипростипрост прости проси прсоти прости ты мой мой мой мой мйо й малышг прости мой хороший я мудак я тварь я ненавижу себя прости мой сладкий мой мальчик мой тэ пожалуйста я люблю тебя люблю прости прости меня прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости