Напалм

Мешками завалены три помещения, пять полок, и еще что-то висит под потолком. — Сколько это? — Чонгук оглядывает накопленное добро. Кокаин, кокаин, героин… твою мать. — Двадцать кило, — шипит владелец табачного магазинчика. Как видно, не совсем табачного. — Боже, — все, что произносит Чонгук, прежде чем выстрелить ему в голову. Ошметки мозга стекают по внутренней стороне черепа. И правильно. Все-таки Дэйджи сбывают наркоту. И ничего удивительного; должны же они откуда-то брать деньги. Другие ребята, против которых они пытаются бороться, эти синие, возят оружие с Ближнего Востока. Что-то сверху из Европы. Отдельные боеприпасы — Йемен, Катар, Китай, Англия, Германия, все знакомые имена. Но оружие — лишь полдела. Еще нужны мужчины. Террористы вербуют детей, не гнушаются использовать их в качестве живых снарядов. Эти же действуют иначе — у них исключительно профессионалы, люди, работавшие в силовых структурах, всякие наемники, комбатанты, спецназ, охранники, полицейские, те же бывшие военные и разведчики. Все, у кого есть опыт. Во всем этом только один плюс — теперь эти две группы грызутся друг с другом. С другой стороны — целая куча минусов: от инфраструктуры в регионе не осталось буквально ничего. Чонджу обратился в песок, не лучше захудалого африканского городишки. Здесь не осталось ни одного целого здания. Хосок погиб. Чонгук стоял рядом с больничной койкой, смотрел ему в глаза и не понимал. — Ты же не новобранец, — он заглядывает ему под веки, ищет в них намек на шутку. — Ты же не новичок, блять, Хоби. Какого черта? — Ничего, Чон, — он хрипло смеется, но из горла выходит лишь странное бульканье. — Всех нас рано или поздно утащит. — Кто тебя? — Снайпер. — Чей? — Не знаю. От ноги у него остался черный обрубок, ее пришлось ампутировать. Не спасло; заражение уже произошло. Его постоянно лихорадило, кожа приобрела мраморный оттенок, похолодела. И Чонгук стоял там, не в силах ни отойти, ни произнести хоть что-то. Хосок говорил по телефону с детьми; на лице то появлялась, то исчезала смутная улыбка. Маме привет передавай. Когда ты приедешь домой? Никогда, думает Хосок. Скоро, отвечает он. Очень-очень скоро. Все мы встретимся на небесах. Чонгук отворачивается. Врет… а что еще ему остается? И Чонгуку тоже — что остается? Идти домой, сажать мать на диван и говорить, что их солдаты не могут положить конец кошмару? Да и что вообще такое «конец»? — Как ты себя чувствуешь? Хосок кривится. Ему больно, но он старается этого не показывать. — На пять из десяти. — Если бы я был вчера с вами, — Чонгук стискивает зубы. — Если бы я был там. — Не обольщайся, ты бы точно сдох. Наступил бы на гранату, и все. — В следующий раз. А тебе пора домой. Зато, — ложь ложь ложь, — больше не придется сражаться. Кто-нибудь займет твое место. А тебе наконец-то можно будет отдохнуть. — Пытаешься меня развеселить? — Хосок снова хочет улыбнуться, но вместо этого кашляет. Долго. На ладони остается кровь и мокрота. — Сам-то? — Я пока жив, — бормочет, но не верит в собственные слова. Жив? Он — жив? Господи, так горько… он никогда бы не подумал, что может столько чувствовать в один момент, но вот они; эмоции. Нахлынули с опозданием в двадцать с чем-то лет. Он сжимает Хосокову ладонь, закрывает глаза и видит только смерть, кружащую вокруг него, вертящуюся в пляске, подобно девке деревенской. Его подташнивает от всего. Смерть… так просто. Одно мгновение, и у тебя новый мир. Вряд ли он может оказаться хуже, чем этот. Другой мир. Параллельный. Не такой ужасный, как теперешний; со своими проблемами, косяками и монстрами, но все это понятно. Мир без насилия, без войн. Кем бы он мог быть? Может, он работал бы в кафе. Или фермером, разводил бы овец. Или… библиотекарем. А Чимин с Тэхёном ночевали бы друг у друга на выходных и играли бы в приставку. И Чонгук не пытался бы его убить. И не испугался бы возможных шагов в свою сторону. Не отталкивал бы, напротив, сам бы и прошептал «хорошо». — Все можно исправить, — Хосок вырывает его из прострации. — Кроме смерти. — Ты неправ, — Чонгук хочет назвать миллион вещей, которые не отмотаешь назад. Но он лишь отмахивается. — Принеси мне воды. Раз уж ты здесь. Чонгук пересекает лазарет, половина коек вокруг занята другими ранеными, кто-то неслышно скулит, стонет, харкает. На повороте он сталкивается с санитаром. Тот шипит на него, отталкивает и несется дальше. Хлорка развевается за ним тонким шлейфом. Чонгук чувствует себя не здесь и не сейчас. Болит голова; наверное, отравление-таки настигнет его рано или поздно. Над школой поднимается комками пятый литр дыма. Совпадение абсурдно, в него не верится. Но вот оно: горящее здание, крики, красно-оранжевый свет. Звуки долетают сквозь туманную стену. Женщина в смуром облачении легко касается его плеч, ее ледяные костлявые пальцы скользят по коже через одежду — больно. Она не дышит. Не дышит и Чонгук. Рано, рано, рано сдаваться… Он на негнущихся ногах подходит к зданию. В стене с восточной стороны зияет дыра. Дым вобрал в себя всю палитру: черный, серый, землисто-бежевый. Пламя просвечивает сквозь крышу. Снаружи школа даже не выглядит так уж плохо, словно огонь просто украшает потолки, но сразу становится понятно, что внутри уже ничего целого нет. Они валяются на сухой траве; с огромными, неверящими глазами, зашуганные, побитые, с поджатыми крылышками. Половина — дети. Две медсестры, обсыпанные пеплом. Они и на людей-то не очень похожи, больше на какой-нибудь гнилой нарост прямо посреди города. Они не отползают от огня, хотя рядом жарко, не пытаются потушить, никто просто ничего не делает. Чонгук считает их, но сбивается почти сразу. Никто не смотрит на него и лица его не видит. Он ищет своего мальчика. И он его находит. Сидящего на земле с опущенной головой, трясущегося все еще от шока. Их всех только что чуть не убило. Чудом спаслись. Только зачем, зачем? Он еле шевелится, когда тяжелая рука ложится ему на плечо. — Пойдем. И он идет. Ведь у него, как и все это время, не было выбора. Давя щиколотки, долго не протопаешь, и он вынужден потащить его на закорках. Тэхён за всю дорогу ничего не произносит. Руки крепко обвивают шею, самое странное чувство, которое Чонгук когда-либо испытывал. Снова он — добрый хён, который всегда поддерживает, на которого можно положиться. Но ведь он давно уже перестал им быть. Или… или нет. — Тебя не задело? — тишину невозможно терпеть. Тэхён чуть сжимается. — Нет. — Что произошло? — Авиабомба. — Понятно. Снова молчание. Чонгук останавливается у машины, распахивает дверь. Он уже решился. Надо взять в руки себя, их, всех вокруг. Бежать. Плевать куда — он должен спасти всех, кто остался. Иного выхода нет. На восток… в Чинан, где сейчас нет Дэйджи, нет никого. А когда они заявятся — сбежать еще раз. Но они должны жить, родители должны жить, Тэхён должен жить, он слишком молод, чтобы умереть. Бензина не хватит, но часть пути можно пройти и пешком. Сейчас надо поскорее домой. Забрать их. И валить. Тэхён пугает, не произнося ни слова. У него стеклянный взгляд, абсолютно белая кожа. Губы без капли цвета. Чонгук нервно сжимает руль, хочется курить, хочется нажираться, хочется убрать это выражение с лица. Он не стыдит и не выговаривает. Даже не демонстративно, мол, «смотри, что ты со мной сделал». Но Чонгуку так хреново, что хоть волком вой. — Долго еще молчать будешь? — со злостью. Сам не знает, откуда она взялась. Реакции не следует. Чонгук хватает его за руку, дергает на себя. Тэхён даже не пытается выровнять падение. Валится вбок, на чужие колени. Тишина. — Может, хватит? Ничего. Чонгук вздыхает. Ярость, ворвавшаяся в тело, заполняет артерии. Раз, два — и инфаркт. В голове тысяча сценариев, как заставить Тэхёна заговорить, но ни один из них почему-то не кажется действенным. Все, что остается, это снова посадить его, застегнуть ремень. И ехать в надежде, что иксановский блокпост не станет их последним приключением. Но волноваться не стоило, стража отсутствовала. В самом городе тоже было подозрительно тихо. Улицы пустовали. Небо затянули тучи — близилась зима. — Жди, — бормочет Чонгук, выходя из машины. Все остальное в тумане. Мать, слезы, округлившиеся глаза при виде Тэхёна, и она знает. Знает, и ненависть полыхает тут же, стрелами врезается в хрупкий силуэт. — Твоя вина, — кричит она. — Это вы все! Это из-за вас Чимина больше нет! Твари! Твари, твари! — Мама, — Чонгук перехватывает ее руки. — Зачем он здесь?! Он жив, да, жив, — и безумный оскал. — Минни мертв, а он жив. Забрал моего сына. Почему он тут, Чонгук?! Убей его! Выгони! Зачем ты его привез? Почему он в нашей машине? Избавься от него! Тэхён скукоживается от ее слов. Боится смотреть. А Чонгуку хочется испариться в воздухе, словно его никогда и не существовало, а не томиться тут, в этой пороховой бочке. Пуще прежнего друг друга ненавидеть. Отец хромает. Чонгук поддерживает его, обнимает мать, уговаривает ее сесть в автомобиль. На сердце тупым камнем давит вина перед всеми. И в этом котле они варятся, варятся, варятся днями. Следующие сутки убегают от них слишком быстро. Чонгук сказал, чтобы они взяли с собой все самое нужное — остатки еды, спички, батарейки, лекарства, теплые вещи. Всю дорогу по пустынному шоссе внутри стоит невозможная тишина. Мать тихо плачет. Отец целует ее в лоб. Тэхён… Чонгук стискивает зубы. Игнорировать. Жидкий металл стекает по сердцу, обливая холодом. С каждой секундой хуже и хуже, пока дальше становится уже некуда. Аллес. Дно. Плана не было. Уже потом становится понятно, что стоило все-таки его придумать, когда машина глохнет в нескольких милях от поселка, и им приходится вылезти из нее. Родители поддерживают друг друга, Чонгук — следом, Тэхён замирает. — Ты идешь? — оборачивается к нему. — Я там не нужен, — шепотом. — Не неси чушь. — Я не ваша семья. — Тэхён, — он подходит к нему, подцепляет подбородок. У мальчика в глазах стоят слезы. — Просто иди со мной, хорошо? Так надо. Так надо. Тэхён ковыляет, морщится от боли, ноги подкашиваются через полкилометра, и приходится нести его на спине. У Чонгука закрываются глаза. Дыхание в затылок, такое робкое, пугливое. Гремучая смесь. Дома стоят вплотную друг к другу большим квадратом. Они не слишком пострадали от обстрелов; это не крупный город, населения тоже почти нет. Чонгук стучится в первую попавшуюся дверь, интересуется, когда здесь в последний раз были вооруженные силы. Привычное «где Дэйджи». Они всегда спрашивают; местные отвечают за неимением выбора. Им приходится лавировать между армией и террористами, слушаясь попеременно то тех, то других, лишь бы голову на плечах удержать. Старики кивают на сруб в конце тропы. Там пусто, пыль пушистым ковром по всему полу, до колен. Вид винтовки в чужих руках здесь, вне города, по-прежнему имеет вес. Из-за этого их не трогают, и вопросов тоже никто не задает. Чонгук опускает его на табурет, ищет в доме лампу — не находит. Вообще ничего там нет. Двадцать квадратных метров, одно окно, скрипучая дверь, можно уже сейчас почувствовать, как здесь зимой будет холодно. И тянутся дни. Тоскливые, безысходные. Антисанитария совсем не способствует заживлению ран, на спине вскакивают гнойные нарывы, которые приходится протыкать иглой, заливать спиртом и куском ткани впитывать бегущую кровь. Тэхён морщится, когда с ним все это проделывают; Чонгук тоже не в восторге от этого занятия. Но надо — значит, надо. Они похожи на мышат, закинутых в узкую клетку. Голодных, бешеных, того и гляди перегрызутся. В сундучке под полом удается найти три банки консерв и смятые бумажки. Свет все никак не установить — приходится сидеть в темноте. Мать засыпает в углу на подстилках. Чонгук находит отца, и мужчины долго смотрят в потолок, не зная, что дальше делать. — Зачем Тэхён с нами? — тихо спрашивает наконец. Чонгук опирается затылком о стену. Потому что… потому что… потому что. — Кто-то должен его спасать. — Что ты планируешь делать? Поедешь в город? — Я не вернусь в армию. И как только он это сказал, решение было неотвратимо. У него есть семья, которую нужно охранять. Теперь возможность лишиться всех стала осязаемой, и он знал, что если родители уйдут, что-то ужасное случится с ними. Только так уж оно все устроено… если чего-то очень боишься, оно через пять минут стучится в двери. Чонгуку страшно. Десять дней назад он сам мрачно шутил над инфарктом; сейчас шутить уже поздно. Отец берет со стола куртку, шагает к двери. И вздрагивает. Левая половина лица обвисает вниз, мышцы стекают по костям. Раз, два, три. Тело летит на пол. Просто тело. В нем не бегает кругами кровь, стынут нейроны в голове, начинает разлагаться мясо. Чонгук держит мать за плечи: по кругу «нет, нет, нет». Как если бы можно было встать и сказать, что ты отрицаешь такой исход. Спорить со смертью. — Почему ты не забрала меня?! — орет Чонгук ей в глаза. Я-хуже-хуже-хуже-в-миллион-раз-хуже. Не трогай моих родных. Они ничего плохого не сделали. Они не заслужили. Только маму не забирай. Только маму и Тэхёна не трогай. Слышишь, сука, не трогай! Лучше убей меня! Забери меня… — Не трогай, — бормочет уже вслух. Смерть улыбается, признается ему в любви. А в нем все до одной-единственной фразы сократилось: только не маму и не Тэхёна. В мире семь миллиардов гребаных человек. Пусть сдохнет кто угодно другой— мать слегла. Он сидит третий день у ее ног; глаза белые, радужку разъело. Уже сам не понимает, что происходит вокруг. Мама, ее добрые руки, которые он держит, ее сморщенные ладони, впалые щеки и редкие брови. Надо похоронить его, шепчет. В больном человеке нет сил для ненависти. Нет, она не простила. Не прощают гибель собственных детей. Мама словно его не замечает; но он есть, прячется в уголке за печкой, испачканный в остатках угля и крови. Кровь, кровь… ее так много уже было. Чонгук закапывает тело спустя три дня, выносит на руках мать к кучке земли. Они сидят, обнявшись. Дрожат от ветра. Этой зимой никто не выживет. Ни один из трех не может спать. Иней покрывает окно. Миткаль не греет, как не греют объятия. — Сынок, — она гладит его по щеке. — Ты не беспокойся за меня. Тебе надо уехать. Не надо всего этого, ты уже насражался. Найди другую жизнь. — Я не могу. — Ты со всем справишься. Ты — наш герой. Ты так много сделал для страны, и теперь пора другим на твое место. Чонгук смотрел на нее пустыми глазами. Потом она засыпала, поспешно выходил из дома. Сидели голодом второй день. Еще чуть-чуть, еще денек — и он сорвется, пойдет отбирать еду у местных. Только Тэхён выползает на крыльцо за ним и долго стоит, не отваживаясь. А потом касается его запястья. Упал занавес. Чонгук обнимает, зарываясь носом в его волосы. Буря постепенно утихает. И больше никого в этом мире нет.

...