Твоя кровь на вкус сладкая как сахар...

– Куда же ты убегаешь, мышонок? Услышав этот голос, Такемичи срывается с места, набирая скорость пуще прежнего. Только не это... Сердце колотилось во всём своём страхе, не позволяя оглянуться назад, в тот тёмный переулок. Там он. Опять. Дыхание срывается, а подступающая паника не даёт возможности проанализировать грёбаную ситуацию, в которую Ханагаки попал. Его снова преследуют. Действительно играют с ним, как с мышкой, что угодила в клетку. Ему дают ложное ощущение свободы. Позволяют подумать, что он может убежать и спрятаться. Такемичи уже и забыл, когда в последний раз за долгое время чувствовал себя в безопасности, не закрывая в доме все двери и окна, как чёртов параноик. Ханагаки оглядывается, когда идёт по улице. Даже днём, когда везде люди и, казалось бы, он может ничего не бояться. Под глазами у Такемичи тёмные круги, с которыми он ходит уже довольно долгое время. Он не высыпается, кошмары не позволяют. Каждую ночь он просыпается от ощущения, что на него кто-то смотрит; а бывало и от ощущения, что его шею несильно сжимают холодные руки, проходясь пальцами по бьющейся в пульсе аорте. Почти интимно, и от этого ещё страшнее. Кожа у Такемичи бледная. Он старается не выходить из дома без надобности, ведь только в своей обители он может более-менее вздохнуть спокойно. Он начал курить. Это даёт ощущение спокойствия и собранности, особенно в те моменты, когда он не спал, а работу-то никто не отменял. У него в полках несколько банок растворимого кофе. Ханагаки старается не употреблять его каждый день, дабы не дать своему организму привыкнуть. Такемичи работает в кондитерской пекарне. И он считает невезением то, что за поздние смены отвечает именно он. Нет, конечно, как только он устроился в это заведение пару лет назад, Такемичи даже был рад, что он будет работать с позднего вечера до утра. Он всегда был «совой», и в ночное время мог быть активнее, чём днём. Но с недавних пор это стало проблемой. Страшной проблемой, с которой он ещё ни разу в жизни не сталкивался. Сталкинг. За Ханагаки следят на протяжении нескольких месяцев. Точнее, он замечает это на протяжении нескольких месяцев; может быть, за ним наблюдали ещё с более давних пор. Такемичи видел своего преследователя несколько раз, и именно поэтому стал ненавидеть розовый цвет. Этот цвет напоминал его волосы. Такемичи ненавидел определённый тип улыбок: улыбка его преследователя безумная и игривая, и, когда смотришь на ромбовидные шрамы на уголках губ, ноги слабеют от паники. Шрамы не некрасивые, наоборот, даже уникальные. Страшными эти шрамы делает их обладатель. Ханагаки боится его. До жути боится и не понимает, почему именно он оказался жертвой преследования. Что он сделал плохого в этой жизни? Да, было дело, он прыгал во времени, но этими прыжками он спас большинство друзей. Да, он попросил Хинату о расставании за пару месяцев до их свадьбы, но она и сама вскоре поняла, что чувства остыли, а продолжали они быть вместе просто потому, что привыкли друг к другу. Да, он оставил Майки в Бонтене. Спас, но обделил счастьем. Такемичи понимал, что больше не может исправлять прошлое – слишком рискованно и опасно. Исходя из этих мыслей, он решил остаться в этом будущем. Пусть остальные ребята его и не помнят, Майки помнил(хотя это было бесполезно, ведь виделся он с ним два года назад, и это точно была их последняя встреча). Наото, как прошлый триггер, тоже помнил. Хината, как главная причина начала прыжков во времени, тоже помнила. И его старые друзья со школы его помнили. Большего ему и не нужно. У него обычная жизнь. Он уже не путешественник во времени, а обычный одиночка, пропадающий на работе. У него не было мыслей о создании семьи. Он не хотел быть привязанным к кому-нибудь – это уже сыграло с ним плохую шутку, ведь именно из-за привязанности он продолжал спасать от гибели своих друзей. Продолжал спасать, даже не задумываясь о том, что, возможно, такая у человека судьба и ему не суждено прожить дольше положенного. И он, возможно, старается зря. Такемичи решил закончить на этом будущем: ребята из Тосвы живы, Хината и Аккун живы, и Майки, собственно, тоже. Пусть и снова стал главой преступной организации – возможно, это его судьба. В каждом будущем Манджиро Сано был связан с преступностью, и это говорит о многом. Значит, таков его истинный путь. Не стоит ему мешать. Такемичи старался. Выполнил своё обещание. Так почему Вселенная продолжает трепать ему нервы? Почему Ханагаки не может спать спокойным сном? Почему не может ощутить чувство спокойствия, идя по многолюдной улице. Днём, мать его! Такемичи примерно знает о личности своего долбанутого сталкера, поэтому и понимает, насколько бесполезно идти в полицию с заявлением. С вероятностью в девяносто процентов, его личным кошмаром является Санзу Харучиё – тот самый бывший заместитель Мучо, ныне заместитель Майки. Опасный человек, которого лучше обходить за несколько километров. Убийца, садист, мучающий предателей своей организации, и, к тому же, психически ненормальный. Ханагаки не сразу догадался об этом, ибо сначала Харучиё хорошо скрывался. А потом Такемичи увидел эти розовые волосы, мутно-бирюзовые глаза в обрамлении светлых пушистых ресниц и шрамы. Ему повезло случайно увидеть эти шрамы в прошлом и запомнить их на всю жизнь. Именно по ним Такемичи и узнал Санзу. И теперь Ханагаки не знал, что ему делать и как вообще быть. Санзу преследует его, можно сказать, ради веселья. Такемичи ничего ему не сделал, даже наоборот: именно Такемичи спас Майки(которого так превозносит Санзу), когда тот собирался сигануть с высокого здания. С двумя пулями в груди, истекающий кровью, он смог вытянуть Манджиро на себя. А потом он потерял сознание от потери крови, очнувшись уже в больнице. Он пролежал в коме полгода, ему вообще повезло выжить. – Лучше бы я сдох тогда, и не пришлось бы сейчас убегать от этого психа, – тихо шипит Такемичи, добегая до своего дома. Он сразу же запер все замки и окна. Включил свет везде, где только можно, и плевать ему на энергозатраты: Такемичи за это время успел невзлюбить темноту. Предварительно ещё схватил кухонный нож, хотя и сомневался, что эта вещь ему пригодится. Не будет же Харучиё... Послышался тройной стук в дверь. ... ломиться в дом? Такемичи прикусил губу до крови, пожалуй, боль – это единственное, что может привести его в себя в данный момент. Почему именно он? За что, чёрт возьми?! Взгляд перевёлся на настенные часы. Половина четвёртого утра... Чёрт бы побрал эти ночные смены! Всё, ему стоит уволиться, пусть он и лишится хорошей зарплаты. В дверь вновь постучали. Такемичи не дебил. Он не будет подходить к этой проклятой двери, которая стала единственной(и не очень надёжной) преградой для того розоволосого безумца. У Ханагаки трясутся руки. Глаза находят телефон, но он отбрасывает своё желание позвонить в полицию... Это будет бестолку: Такемичи просто выпишут штраф за ложные показания, да и заявление даже рассматривать не станут, лишь у виска покрутят. А даже если и примут всерьёз, всё равно ничего не выйдет – Бонтен настолько опасен, что им даже полиция подчиняется. – Та-ке-ми-чи... – игривый голос доносился прямо от той стороны двери, – это бесполезно... ты ведь понимаешь? Ханагаки сморщился, опираясь спиной о стенку и скатываясь по ней. Он больше не может. Слёзы уже градом катились по бледному лицу, хотя, казалось, Такемичи выплакал их уже давно. Это когда-нибудь закончится или нет? За что ему всё это? Ему надоело. Он и так настрадался. В прошлом, будущем и, вот в данный момент, настоящем. Такемичи ведь не убийца, не маньяк и не насильник, чтобы так его мучать. Это буквально психологическая травля, моральное давление. Ханагаки ни в чём не провинился, чтобы быть сейчас в такой ситуации. Однако Вселенной, кажется, не хватило веселья... – Пошёл к чёрту, Харучиё, – произнёс эти слова Такемичи достаточно громко, чтобы их услышал его преследователь. – Идите вы все к чёрту. Ответа не было. Да и вообще, как-то тихо стало... Ушёл? Или же опять даёт ложное чувство облегчения, чтобы потом снова мотать нервы и пугать до чёртиков? Это он может. Ханагаки зарылся дрожащими пальцами в свои вьющиеся чёрные волосы. Глаза уставились в никуда, а искусанные губы тронула уставшая усмешка. Что сейчас вообще происходит? Он сидит в своей квартире и прячется от психованного сталкера, который ну уж точно пришёл совсем не чаи гонять. Куда вообще катится его никчёмное существование? Он просто... Для чего он существует? Почему бы просто не... Затея приходит резко. Мысль, до этого размытая, будто приобретает яркие краски и становится почти видимой. Как указатель «Выход» из лабиринта. – Плевать! – ухмыляется Такемичи, хватая нож в руку. Не в первый раз ему умирать. Хватит уже сопли развешивать. Решил? Делай. Пора проявить уверенность в действительно нужных ситуациях. Такемичи не присматривается к месту на своей левой конечности. Зачем оттягивать момент? Остриё кухонного прибора проходит по запястью настолько резко, что боль не успевает накрыть руку в полной мере. Ханагаки с необычайным хладнокровием делает ещё несколько порезов, достаточно глубоких, чтобы на этот раз точно сдохнуть. По-настоящему. В груди всё скачет от прилива адреналина, и Такемичи начинает смеяться. Он смеётся облегчённо, прикрывая глаза и запрокинув голову, даже случайно и слегка стукаясь о бетонную стенку, что отделяла кухню от гостиной. Это было так легко... Почему он раньше так не поступил? Боялся? Нет, точно нет. Наверное, считал такую смерть уделом слабых. Ошибался, наивный. Такая смерть подходит тем, кого в этом мире ничего не держит. Когда никто от тебя не зависит, как и ты сам. Когда нечего терять. Такемичи вздыхает, почти расслабленно. Адреналин понемногу утихает. В ушах еле слышимый звон, а глаза медленно моргают, всё ещё пялясь на уродскую дверь. Она никогда ему не нравилась, постоянно скрипела, а иногда и вовсе замок заклинивался. Такемичи встаёт, чувствуя лёгкое головокружение, но даже не опирается о стену. Идёт прямиком к этой двери. Замок издает звонкий щелчок, и Ханагаки чуть ли не с пинка отворяет преграду. – А я знал, что ты ещё здесь, грёбаный псих, – мрачно улыбается Такемичи, сталкиваясь с почти сверкающими глазами, которые даже в темноте будто вводили в транс. И жутко, и красиво. Харучиё с некой ленцой подходит к Ханагаки, не нарушая зрительный контакт. Холодная рука хватает ещё тёплую, истекающую кровью. Санзу вдыхает прохладный воздух, кажется, судорожно. На его губах снова расползается та безумная улыбка, которую Такемичи так боится. Сейчас не так сильно, но всё же... Холодная дрожь проходит по спине Такемичи, когда его с необычайной скоростью затаскивают обратно в дом. Будто на какой-то момент он взметнулся в маленьком урагане. Дверь, тем временем, закрывается с глухим хлопком. Ханагаки прижат к той же стенке, у которой сидел всё то время. – Испуганный мышонок... – усмехается тихо Харучиё, поднеся кровоточащую руку Такемичи к своему лицу, – попался в мышеловку. Ханагаки не брыкается, но хочет отправить несколько отборных матов в лицо своего врага. Слова застревают где-то в горле, когда Харучиё неожиданно проходится своим языком по порезам. Его бирюзовые глаза жадно мутнеют, а прохладное дыхание срывается на протяжный стон. Такемичи застыл, смотря на этого... этого... – Да ты действительно припизднутый... – шокированно произносит Ханагаки, чувствуя жгучее желание вломить этому ненормальному. Такемичи начинает инстинктивно вырываться из железной хватки, но не получается. Либо Харучиё настолько силён, либо это он уже ослаб от потери крови. А может и всё вместе. Ханагаки чувствует острую проникающую боль на местах порезов. «Этот псих меня кусает... и высасывает кровь» – приходит тревожная мысль. Каннибал?... Или у него какой-то ненормальный фетиш на кровь? Вон, как дышит, почти возбуждённо. Такемичи хмуро смотрит на свой кошмар, ожидая свой конец. Но что-то как-то долго... Сколько ему ещё стоять и наблюдать вот это. Харучиё медленно отрывается от искусанного запястья, полуприкрытым, будто сонным взглядом смеряет бледно-болезненное лицо своей жертвы. Его нечеловеческий слух улавливает удары живого сердца, что начинало замедляться. Крови-то много вытекло... Пронзительные глаза цепляются за шею. Такая тонкая кожа, даже можно услышать, как ходит поток крови в аорте и рядом расположенных сосудах. Такемичи смотрит на него с примесью шока, страха и непринятия. Человек. Такемичи человек с очень сладкой кровью. Никогда и ни у кого Харучиё такой не пробовал за все свои годы бытия вампиром. Эта кровь настолько идеальна, что даже самый качественный наркотик не может идти в сравнение с ней. Самое дорогое в мире вино не сравнится с кровью Такемичи Ханагаки. Знал бы Харучиё об этом ранее, не стал бы играть в эти кошки-мышки – сразу бы забрал себе. Это буквально бриллиант среди осколков дешёвого стекла. Санзу поворачивает голову человека, контролируя свою силу, дабы случайно не сломать кости шейных позвонков. Не медля, Харучиё впивается в тёплую шею своими клыками. Кровь послушно покидает повредившиеся сосуды и заполняет глотку вампира. Сладкая, как сахар... Такемичи начинает шипеть и пытаться слабо оттолкнуть крепкие руки, вообще всего Харучиё от себя. Страшно ли ему? Он ещё не понял, но склоняется к «да, просто безумно». Не каждый день из тебя высасывает кровь твой преследователь и персональный кошмар, как вампир. Как вампир... Вампир? Глаза Ханагаки расширяются от почти фантастического предположения, но чужая рука, в которую он до этого вцепился с силой, отдавала почти ледяным холодом. В глазах начинает окончательно темнеть и расплываться. Такемичи почти сваливается, теряя все остатки сил, но его упрямо прижимают к грёбаной стене. Вампир... Кажется, он уже не удивлён. Ну, собственно, он и сам тот ещё... путешественник во времени. Что ж, не планировал он умереть именно вот так. От того, что из него высосали кровь... Да, в жизни Такемичи всегда происходил бред, но сегодняшний день окончательно доказал, что это у Ханагаки врождённое. Такемичи падает в спасительную темноту, как в самую мягкую и желанную постель. Кровь, острые клыки Харучиё и всё остальное... всё становится неважным. Он наконец-то может расслабиться и отдохнуть. От всего. И от себя. *** Такемичи просыпается резко, подрываясь на кровати. На чужой кровати. Он не дома. Его похитили... Это был сон? Нет... Раненная рука обмотана бинтами. Комната слишком красиво обставлена. Дорого. Тёмные шторы почти не дают осветить спальню в полной мере, но Такемичи видит. Видит слишком хорошо, хотя никогда не страдал проблемами со зрением, но сейчас совсем... совсем чисто. Голова не болит от недосыпа, как это обычно бывало каждое утро. Пить не хочется, хотя после большой потери крови нужда в любой жидкости просто обязательна. Такемичи четко осознаёт, что с ним что-то не так. Чужая рука почти мягко ложится на его плечо, и Ханагаки нервно дёргается, поворачивая голову и встречаясь с тем самым мутно-бирюзовым взглядом. Харучиё смотрел на него с каким-то детским интересом, будто ожидая какого-нибудь представления. – Что... – голос Такемичи немного охрип, но, такой успокаивающей в этот момент, боли он не чувствовал, – что ты со мной сделал? Санзу улыбается. Это немного не та улыбка, от которой у Ханагаки от страха тряслись руки. Это улыбка предвкушения. – Ты теперь такой же, как и я. Харучиё резко хватает Такемичи за шею и притягивает к себе, вглядываясь в глубокие глаза. Как морская глубина. – Я же не мог позволить себе упустить такое сокровище, – говорит Санзу, приблизив своё лицо настолько близко, что их губы при разговоре, казалось, вот-вот коснутся друг друга. – Ты останешься здесь. Ханагаки пытается отстраниться, но и сейчас не получается. Харучиё сильнее в разы. Даже сейчас, когда, казалось бы, Такемичи должен быть наравне с ним. – Да я лучше сдохну сто раз, чем останусь здесь и с тобой, – ненавистно шипит Такемичи, со всей своей злостью смотря в бесячие глаза. Харучиё снисходительно усмехается, будто перед ним несмышлённый ребёнок. – А кто сказал, что я тебе позволю? – весело интересуется Санзу, не сводя изучающего взгляда с новоиспечённого вампира, который теперь принадлежит ему. – Ты теперь целиком и полностью зависишь от меня, мышонок. Такемичи в сердцах кроет Харучиё матом. А Харучиё, его персональный ужас и кошмар, довольно смеётся. Ему определённо стоит научить этого мышонка манерам.