Агрессоры

      Лалиса Манобан считала себя самой что ни на есть обыкновенной девушкой до одного момента: переезда в Южную Корею. Тогда, в старших классах, весь мир был дико удивительным, открытым для разговоров, новых людей и всего остального, что так нравится старшеклассникам. Одноклассник, Чон Чонгук, проявлял внимание, и это настолько было приятно, что девушка подумала, что для неё — иностранки, — в стране, где царствует национализм, есть место любви между хангуком и вегугином.       Впервые ненависть к себе возникла в тот момент, когда Чонгук, пригласив её на свидание, домогался до неё в туалете кафе, а никто будто этого и не замечал. Всем всё равно на чужое горе, и так было всегда. Когда он оставлял яркие маки засосов на шее, она кричала, рвала его волосы, щипала кожу, но будто бы распаляла ещё больше, заставляла касаться, смеяться, ненавидеть снова и снова.       Даже «протянувший руку помощи» Ким Тэхён не помог, а сделал только хуже: они были с Чонгуком друзьями и разработали просто потрясающую схему, благодаря которой получили одобрение всего класса, полного хладнокровных хангуков.       В тот день, когда Чонгук насиловал Лису, его друг держал её цепкие руки, сдерживал укусами её стоны и говорил, что засадит ей в задницу, если она не прекратит орать.       — Тебе приятно, не ври, — смотрел своими глазами-льдинами Чон, сдувая чёлку, и дышал прямо в зарёванное лицо тайки, которая думала, что в новой для себя стране найдёт не только новых друзей, но и трепетную любовь.       Эта любовь теперь лежала кровавыми ошмётками рядом с задранной школьной юбкой с пятнами от чужих прикосновений и сальных взглядов. Её жизнь теперь никогда не будет прежней.       Так продолжалось из раза в раз, когда Манобан видела своих насильников: она чувствовала аромат крови, пота, слёз, ощущала их губы на своей поблёкшей коже и волосах, шептала губами «Не надо», а они проходили мимо, видя её в клочья разорванную душу. Они хлопали друг друга по ладоням, говоря этим, что дело сделано, ещё одна сломленная душа валяется на полной гниющей свалке, из которой мусор не вывозят — его сжигают с особым изощрением.       Омерзительные язвы засосов на её коже говорили обо всём: шлюха, раз решила завоевать всеобщую любовь посредством секса, а главные насильники, не противящиеся своим животным грешным желаниям, смотрели на неё, плевали в лицо и откровенно ржали. Они ведь могли коснуться её в любое время, трахнуть в любой момент, стоит только сбросить маски овец и показать оскаленные зубы. Их добыча, маленькая-немаленькая Манобан, лишь задрожит, лишь бросится бежать, но ей всё равно подставят подножку, сделают всё, чтобы она упала, чтобы осталась лежать в слезах, а потом её затащат куда угодно: в свободный открытый класс без учеников и учителя, в подсобку, на крышу, и там отымеют. Тэхён, кажется, откровенно кайфовал от лицезрения её лица в момент насилия, давал ей призрачную надежду, что в этот раз точно спасёт, но раз за разом произносил «упс, я не сделал этого снова» и смеялся, принимая из рук Чонгука в подарок тело.       В его руках тогда уже была не Лиса.       Она не говорила никому, что с ней было, молчала, дома предпочитала ужинать в одиночестве, плакать в ванной под хлёсткими струями душа и оттирать пятна прикосновений гелем для душа и надеяться, что этого больше не повторится. Но это повторялось, раз за разом, как порочный круг, грубая мужская ладонь сжималась на горле, на лице выступали слёзы, а потом раздавался полушёпот «У тебя есть шанс от нас убежать». Куда? Родители не хотят обратно в Таиланд, уже осели здесь и надеялись, что и дочурка обрела тут друзей и подруг. Да и всё равно, что ничего не рассказывает, возраст такой — можно поохранять от родителей секреты, особенно если это касается личной жизни. Манобаны знали: их дочка — самая покладистая девушка из всех, её нужно в пример ставить да канонизировать, а проблем у неё абсолютно не существует.       — Смотри, куда прёшь, шлюха, — девушка с потёкшей тушью и ноутбуком в руке отпихнула Лалису, когда она, заплетаясь в ногах, шла к классу.       Манобан тогда сжалась, боясь даже вдохнуть, и спешно пошла по коридору, надеясь, что больше её никто не тронет, больше не будет тычков и пустых измывательств, но даже сегодня ни Чонгук, ни Тэхён не заболели и не умерли. Они сидели за своими партами, говорили о чём-то и напоминали обычных старшеклассников, если не знать всю их подноготную, все их привычки и способы увеселения. На них махнул рукой дисциплинарный комитет, потому что оба — сыновья каких-то важных шишек, которым проще заплатить, а не извиняться. Чон и Ким были такими же, как и их отцы — засовывали в нижнее бельё изнасилованной девушки деньги, говорили, что они ей для того, чтобы «зашиться», чтобы к следующей неделе быть готовой. На прошлой неделе её действительно порвали, да так, что Лисе даже пришлось рассказать обо всём родителям, с которыми был тяжёлый разговор: почему произошло изнасилование и откуда у неё столько денег в кошельке. Занимается проституцией? Попрошайничает? Это так низко, они от неё такого не ожидали, да и разве есть безвыходное положение, в котором проще отдаться первому попавшемуся мужчине, а не прийти к родителям?       — Мы думали, мы тебя правильно воспитали, — качали головой и выбивали новые порции слёз и восклицаний «клянусь, я не шлюха!»       «Да, ты шлюха», — говорило озябшее, продрогшее сознание в момент насилия, говорили губы Чонгука и Тэхёна, что даже успели попробовать тиранить её вместе, и их «блядь, как же хорошо» не делало комплимента — это грубая насмешка над жертвой, которую всё равно никто не поймёт.       — О, шлюха пришла, — заржал весь класс, как и та девочка с синяками на руках, которая делала в первое время попытки хоть что-то сделать, отвлечь всеобщее внимание от новенькой. Ким Дженни, кажется, её звали, но даже она стала врагом, даже она не друг, а зритель, который способен одним словом убить, растоптать.       — Чей член попробуешь на этот раз?       — А может, ты ляжешь на парту и раздвинешь ноги? Я думаю, учитель будет очень рад тебя видеть, шлюшка.       Лалиса уже ничего не могла поделать: ни сказать слова в свою защиту, ни плакать, ни двигаться, просто чувствовала, как Чонгук снова брал её за запястье, как тёрся о бедро пахом, говоря, что слабость его заводит, а потом как затошнило от духов Тэхёна, смешанных с ароматом сигарет. Это чёртов цикл, порочный круг, из которого не выбраться.