Возмездие скрипача

      Окутавшая Венецию глубокая ночь была вынуждена делить господство с бушующей грозой, то и дело разрывавшей скопление облаков яркими вспышками молний. Кипящая жизнь города поспешила затаиться по углам изящных зданий и узеньким переулкам, и лишь роскошное двухэтажное здание упрямо бросало вызов разыгравшейся стихии. Свет в нём горел так ярко, будто сосредоточил в себе всю жизнь уснувшего города.       За изготовленным из дорогой породы красного дерева столом, в окружении аккуратно сложенных бумаг вальяжно устроился именитый адвокат. Мужчина средних лет внимательно изучал взглядом дела своих клиентов, его кроваво-красные глаза придирчиво цеплялись за каждую строчку документа в поисках хоть малейшего недочёта. Мгновение спустя адвокат небрежно отбросил бумаги в сторону и устало вздохнул, прикрывая глаза. "— Непривычно спустя полсотни лет возвращаться к этой нудной бумажной волоките после долгого погружения в сладостное безделье, во время которого вся кропотливая работа выполнялась за тебя", — подумалось ему, и мысли юриста снова вернулись к прошлому.       Кабинет адвоката не уступал в роскоши внешнему виду строения — просторное помещение многозначительно подчёркивало благосостояние своего хозяина; богато обставленная комната, выдержанная в светлых тонах, свидетельствовала о наличии вкуса у её обладателя, а роскошная и удобная мебель позволяла каждому посетителю адвоката расслабиться и заранее располагала его к доверительной и содержательной беседе.       Перед столом юриста друг напротив друга стояла пара стульев для клиентов с обитыми мягкой материей кремового цвета спинками, но больше всего в глаза бросалась золотая табличка на самом краю стола. Она то и дело ловила на себе отблеск света, ненавязчиво обращая на себя внимание, а изящно выведенные чёрными чернилами буквы любезно сообщали каждому гостю имя владельца кабинета: «Данте Гуэрра».       Однако было в этой комнате ещё кое-что, неизбежно приковывающее к себе взгляд каждого вошедшего — украшавшая стену картина грандиозных размеров. На ней была изображена юная девушка, сосредоточенно играющая на скрипке посреди маленькой бедно обставленной комнаты. Утончённые черты лица молодой скрипачки придавали ей сходство с древнегреческими богинями, а короткие светлые волосы будто освещали её лицо, из-за чего у наблюдателя появлялось ощущение чего-то неземного и сверхчеловеческого, даже несмотря на заношенную одежду девушки и скудное убранство помещения.       Каждый человек, едва переступив порог кабинета адвоката, устремлял свой взгляд на украшающее стену полотно и тут же попадал в плен грациозной скрипачки, очарованный красотой этого застывшего в вечности мгновения. Он мог часами рассматривать малейшие изгибы её пальцев и безуспешно пытаться отыскать недочёты на её по-девичьи свежем лице.       Мастерство художника, с которым он старательно изобразил каждую деталь, заслуживало восхищения: он изящно вывел даже самую незаметную линию на тонких руках девушки, удерживающих музыкальный инструмент, прорисовал каждый мускул её очаровательных черт настолько искусно, что от одного лишь взгляда на юную скрипачку наблюдатель испытывал блаженство и духовное наслаждение. Действительно, глядя на выражение лица прекрасной исполнительницы, каждый человек будто бы слышал воспроизводимую ею мелодию. Владелец картины не раз слышал от своих посетителей о светлой и чистой, как родниковая вода, сонате, которая словно повисла в воздухе, но всё ещё оставалась слышимой в глубине человеческого сознания. И каждый раз глядя на эту картину словно впервые, господин Гуэрра, казалось, слышал замершие в воздухе последние аккорды.       Не менее примечательной была и рама портрета — благодаря её роскоши создавалось впечатление, что на картине был изображён представитель знатного рода. Её золотая поверхность была испещрена изящными узорами, а углы рамы украшали живые бледно-фиолетовые цветы.       За окном в очередной раз вспыхнула молния, а её спутник — громовой раскат — грубо разрушил царившую в кабинете адвоката тишину. Лишь тогда Гуэрра отвёл взгляд от изображённой на полотне скрипачки и задумчиво уставился в окно, потирая пальцами подбородок. Данте пытался вспомнить, в какой момент он снова стал пленником её прекрасного лица, однако его размышления прервали приглушённые голоса, доносившиеся из приёмной адвоката. Мужчина бросил беглый взгляд на часы. Стрелки показывали половину второго. "— Кому взбрело в голову появляться здесь в столь поздний час?" — подумал он и напряг слух, дабы сконцентрироваться на разговоре. — Сожалею, синьора, однако мы не можем помочь вам сейчас. Мы не работаем по ночам. Приходите завтра, — методично и бесстрастно отчеканил хрипловатый голос, в котором Данте узнал Бернардо, своего помощника. — Но вы не понимаете! Это чертовски важно! — отвечал сломленный волнением женский голос. — Умоляю вас! — Простите, синьора... — всё в такой же безразличной манере продолжал Бернардо, однако посетительница, потеряв терпение, прорвалась к кабинету нотариуса и дёрнула ручку двери на себя.       Гуэрра встретил её с хладнокровным недовольством, откинувшись на спинку кресла и соединив пальцы треугольником. Он изучающе осматривал стоящую на пороге женщину, а в его взгляде застыл немой вопрос. — Прошу прощения, господин, я пытался её остановить... — оправдывался появившийся за спиной синьоры Бернардо, однако Данте лёгким движением руки прервал изъяснения своего помощника. — Не стоит, Бернардо, — успокаивающе произнёс Гуэрра и жестом приказал мужчине покинуть кабинет. Помощник тут же кивнул головой и удалился, прикрывая за собой дверь, а нотариус обратился уже к посетительнице: — Мне очень жаль, что вам довелось проделать нелёгкий путь в мою скромную контору в такую погоду, однако вынужден сообщить вам, что я не могу вас принять. Приходите завтра, и тогда мои работники с готовностью помогут вам решить вашу проблему, какой бы она ни была. — Если вы и вправду хоть немного желаете мне помочь, то лучше попросите ваших работников заняться этой кучей документации и соизвольте хотя бы выслушать мою просьбу, — возразила женщина, сохраняя решительное выражение на своём лице.       В глазах Данте едва заметно блеснуло удивление, однако его губы тут же дрогнули в усмешке. Адвокат внимательно разглядывал ночную гостью, не позволяя ни одной мелочи скрыться от цепкого взгляда. Мужчина без труда заметил волнение и встревоженность, которые женщина безуспешно пыталась скрыть за уверенностью и даже нахальством. Незнакомка нервно сжимала пальцы и закусывала губу, явно сомневаясь в твёрдости своих намерений, которые, откровенно говоря, не особо-то и заботили адвоката. — Сожалею, но нет. Приём посетителей давно окончен, — с едва уловимым раздражением произнёс Гуэрра, и глаза его немного сузились от недовольства. — Не в моих правилах быть грубым с женщинами, поэтому прошу вас покинуть мой кабинет, пока ваша чрезмерная настойчивость не пересилила моего терпения.       Женщина вздрогнула, отшатнулась и на несколько секунд застыла на месте, словно статуя, а затем поспешила взять себя в руки. — Мне вовсе не хочется доставлять вам неудобств, — заверила она, виновато опустив глаза, будто провинившееся дитя. А затем подняла на адвоката уверенный взгляд. — Однако я не могу уйти ни с чем. Вероятно, я уже не смогу обратиться за помощью завтра, поэтому я намереваюсь сделать всё возможное, чтобы вы меня выслушали.       Слова посетительницы звучали, словно извинение, взгляд был устремлён в пол, а голова опущена под тяжестью смущения. Гуэрра бросил на гостью быстрый взгляд, которого хватило для того, чтобы в полной мере оценить наружность незнакомки. Пышные тёмно-рыжие кудри женщины с одной стороны были изящно закреплены заколкой, вуаль, прикреплённая к маленькой чёрной шляпке, чуть скрывала аккуратное лицо, а щёки девушки были покрыты слоем макияжа, однако веснушки всё равно пробивались сквозь него. "— Весьма симпатичная женщина", — беспристрастно подметил про себя адвокат и тут же избрал объектом своего внимания висящие на стене часы.       Данте опёрся ладонью о стол и покрутил карандаш между пальцами другой руки, после чего устало выдохнул. — Хорошо, — после недолгой паузы произнёс он. — Я выслушаю вас, если после этого вы уйдёте, однако не утверждаю, что стану вам помогать.       Незнакомка кивнула и присела на стул, явно собираясь с духом, чтобы начать говорить. — Как вас зовут? — поинтересовался адвокат, откинувшись на спинку кресла. — Сильвия Кавалли, — ответила посетительница, уткнувшись взглядом в одну точку и не решаясь взглянуть собеседнику в глаза. Она несколько раз сглотнула, прежде чем произнести следующую фразу, а когда слова всё же сорвались с её уст, Гуэрра почти физически ощутил, как пересохло её горло: — Я убила своего мужа. Мне нужен адвокат.       Подобное заявление Данте воспринял спокойно и даже безразлично. Ни один мускул не дрогнул на его лице, а на губах по-прежнему играла слабая усмешка. "— Кавалли", — мысленно повторил нотариус, а затем обратился к посетительнице: — Вы, разумеется, не сообщали об этом в полицию, верно?       Женщина вяло покачала головой. — Я намеревалась сделать это после того, как найду адвоката, — призналась она. — Желаете для начала быть уверенной в собственной защищённости? Похвально, — произнёс Гуэрра с тенью иронии, однако следующий его вопрос прозвучал неожиданно серьёзно. — Позвольте уточнить: вы уверены, что ваш муж был убит именно вами?       Вопрос адвоката словно выкачал из лёгких Сильвии весь воздух: кровь мгновенно отхлынула от её щёк, придав лицу женщины болезненно белый оттенок, её глаза остекленели и глупо уставились на сидящего перед ней мужчину. — Почему... Почему вы спрашиваете? — едва слышно спросила посетительница, с трудом проталкивая слова через собственное горло.       Данте проигнорировал её вопрос. — Расскажите, как это произошло. Что заставило вас пойти на преступление против своего мужа?       Сильвия прикусила губу и сцепила пальцы с такой силой, что её костяшки выглядели почти прозрачными. — Я... Не знаю, — глухо отозвалась она, и собственный голос показался ей незнакомым. — Вернее, не помню. Помню лишь, как мы с ним ссорились. Это был грандиозный скандал, мы кричали что было сил и бросались тарелками. Кажется, он даже ударил меня. Немного успокоившись, я наверняка приняла снотворное — я, знаете ли, совсем не могу уснуть без таблеток. Это сильнодействующий препарат — другие мне просто не помогают — и после пробуждения я не могу вспомнить события прошедшего вечера. В этот раз всё было так же. Мне казалось, что ничего не произошло, до тех пора пока я не увидела страшный погром в столовой и... Кровь. Много крови.       Женщина упрямо продолжала говорить, хотя слова душили её, разрывая связки изнутри, а каждая фраза приносила несчастной почти физическую боль.       Гуэрра заметил засохшие пятна крови на одежде Сильвии ещё с того момента, как вдова бесцеремонно переступила порог его кабинета, однако мужчина знал: она определённо точно не была убийцей. — Но это не делает вас виноватой, — убеждённо произнёс адвокат. — Ваш муж мог быть убит и после вашей с ним ссоры. Что заставляет вас думать, что преступление совершили вы?       Черты посетительницы переменились в одно мимолётное мгновение: линии скул и подбородка внезапно заострились и отчётливее выделились на её измученном лице, губы сжались в едва различимую линию, а взгляд затерявшихся глаз стал пугающе ледяным. — Мой муж был наказан за измену, — с презрением произнесла вдова, и её красивое лицо исказилось в гримасе отвращения. — Кто, кроме оскорблённой жены, мог расправиться с ним подобным образом?! — И каким же способом был убит ваш муж? — тут же поинтересовался Данте, не дав женщине и шанса отвести взгляд.       Услышав вопрос адвоката, Сильвия испуганно отшатнулась, а глаза её увеличились до размера чайных блюдечек. Мимолётная озлоблённость вдовы рассеялась, словно утренний туман: голос нотариуса безжалостно разломал маску посетительницы надвое, и перед ним снова оказалась беззащитная и взволнованная женщина. Напуганный взгляд Сильвии метался из стороны в сторону, словно у раненой насмерть птицы; губы женщины то и дело кривились в попытке произнести хоть одно слово, однако с уст скрывались лишь жалкие всхлипы. — Я сойду с ума, если произнесу это вслух, — наконец пробормотала женщина, и в следующую секунду её плечи согнулись под действием отчаянных рыданий.       Адвокат не сводил с посетительницы любопытного взгляда, мысленно насмехаясь над её попытками выглядеть собранной и хладнокровной несмотря на отчаянно рвавшееся наружу истинное лицо.       Когда Сильвия подняла на адвоката мутный взгляд заплаканных глаз, Данте с трудом подавил в себе желание отвернуться. — Прошу вас, пойдёмте со мной. Вы сможете увидеть всё сами. Я ничего не трогала. Мне нужна ваша помощь. Умоляю, — её дрожащий голос и сбивчивая речь скользкими щупальцами пробирались под кожу адвоката, пытаясь отыскать тень сострадания в его душе.       На просьбу вдовы Гуэрра отреагировал очаровательной улыбкой — способом, который никогда прежде его не подводил. — Вы, безусловно, привлекательны, однако моего расположения к вам недостаточно, чтобы промокнуть посреди ночи до нитки, пытаясь разобраться в грязных тайнах вашего семейства, — с добродушной иронией проговорил адвокат, сцепив пальцы в замок.       Любая женщина, более подкованная в вопросах общения с личностями высшего света, с лёгкостью заметила бы лукавство в глазах собеседника, так ярко противоречившее его намерениям, однако Сильвия была слишком поглощена отчаянием, чтобы обратить на это внимание, поэтому ей оставалось прибегнуть к единственному средству убеждения, которое ещё не отказалось ей служить. — Я заплачу́, — деловито заявила вдова, расправив плечи и вскинув голову. Её красивое лицо снова выглядело непроницаемым: женщина подавила рвавшиеся наружу слёзы, как только почувствовала отвращение, которое адвокат испытывал к подобного рода эмоциям. Сильвии потребовалось призвать на помощь всё своё самообладание, дабы не вызывать более к себе жалости; как только человек заставляет других испытывать к нему снисхождение, он уже может считаться проигравшим. — Назовите любую сумму.       Данте позволил себе коротко рассмеяться. — Этого не потребуется, — жестом заверил он, одарив посетительницу благодушной улыбкой. — Видите ли, я имею наглость считать себя благородным человеком, а значит, я должен хотя бы проводить вас до дома. Ведь вы обязательно заболеете, возвращаясь от меня без зонта в такой нещадный ливень.       Сильвия метнула на адвоката недоумевающий взгляд серых глаз, и её тонкие аккуратные брови изогнулись в немом вопросе. С приоткрытых губ женщины слетел удивлённый вздох, и посетительнице пришлось выждать несколько секунд, пока не успокоится взволновавшееся сердце, прежде чем задать интересующий её вопрос: — Вы согласны? Вы правда поможете мне?       Данте с усмешкой прикрыл глаза и покачал головой. — Этого я не обещал. Я лишь сказал, что подвезу вас до дома. Заодно и взгляну на вашего супруга.       Бернардо не стал дожидаться распоряжения начальника, поэтому Гуэрра встретил своего помощника уже у входа в контору, задумчиво наблюдавшего за разбивающимися об асфальт каплями дождя и покуривавшего сигарету возле чёрной «Ауди».       Едва услышав глухой скрип двери, Бернардо бросил недокуренную сигарету в лужу и открыл заднюю дверь автомобиля, помогая Сильвии сесть внутрь. Данте занял переднее место сам. — Куда ехать? — поинтересовался помощник адвоката, усаживаясь за руль. — Вия Сорти, 79, — глухо ответила женщина.       Данте непроизвольно вздрогнул, услышав знакомый адрес. На названной Сильвией улице чуть более ста лет назад прошло его детство — в памяти невольно всплыл двухэтажный дом на дальнем конце улицы, пышные кусты роз с задней его стороны и раздражающие крики продавщиц с рынка, находившегося за поворотом.       Вернувшись в Венецию, Гуэрра избегал вырастившего его квартала и даже не предпринял попытки там появиться — некогда тёкшая на этих улицах жизнь уже давно отошла в небытие, так зачем было ворошить прошлое?       Бернардо тронулся с места, и всю дорогу пассажиры ехали молча. Данте в глубокой задумчивости смотрел на пролетающие за окном тёмные силуэты домов, стойко переносящих немилосердные удары ливня по их холодным кирпичным бокам. Автомобиль с лёгкостью скользил по влажным дорогам, как подтаявшее масло по поверхности раскалённой сковороды.

***

      Двадцать минут спустя Бернардо припарковал автомобиль у ворот изящного двухэтажного особняка. Выйдя из машины, Данте невольно обернулся, бросая задумчивый взгляд на дом, некогда бывший его собственным, стоявший на другой стороне улицы. Тряхнув головой, Гуэрра последовал за Сильвией, которая застыла у ворот, с тревожным ожиданием глядя на адвоката. — У вас должны быть слуги, — подметил Данте, без интереса оглядывая мрачное убранство просторных комнат. — У нас была всего лишь одна горничная и её муж-садовник, — глухо отозвалась Сильвия. — Они хорошо справлялись с работой. Другие руки нам были не нужны.       Данте слабо усмехнулся. Такая экономия на прислуге была лишь очередным свидетельством скупости Амадео Кавалли. — Я отпустила их вчерашним утром. У них родился внук, — добавила хозяйка особняка. — Где же ваш муж? Я полагаю, в спальне? — с лёгкой долей насмешки поинтересовался Гуэрра, вразвалочку заходя в спальню. Сильвия, дрожа от ужаса, медленно поплелась за ним.       На бордовых атласных простынях, отвратительно пошлых и безвкусных, блаженно развалился супруг Сильвии, именитый актёр Большого театра «Ла Фениче» Амадео Кавалли. Его лицо было искажено в гримасе наслаждения — той его формы, которая бывает у мужчины лишь на пике оргазма. Данте едва удержался от смешка, глядя в остекленевшие широко распахнутые глаза мертвеца, выражавшие высшую степень блаженства и триумфа. — Подобной смерти можно лишь позавидовать, — с нескрываемой иронией прокомментировал юрист, откидывая покрывало, скрывавшее наготу хозяина особняка.       В кулаке Амадео сжимал кружевные трусики, а пошлый красноватый свет настенных светильников лишь яснее подчёркивал совершённую над убитым казнь. Глаза Данте невольно распахнулись от удивления, когда его взгляд упал на пах синьора Кавалли — актёр был грубо лишён главного его достоинства, коим считался вовсе не его несравненный медовый баритон. На месте главного объекта былой гордости Амадео красовались багровые кровоподтёки.       Сильвия прикрыла лицо трясущимися от ужаса руками, и из горла её вырвались дрожащие всхлипы — ей не верилось, что подобную казнь над собственным супругом могла совершить её рука. — Позвольте нескромный вопрос... — начал Данте, красноречиво приподнимая указательным пальцем предплечье мертвеца, сжимавшего в руке атрибут женского белья. — В моём гардеробе таких никогда не было, — с горечью ответила вдова, не поднимая головы.       Господин Гуэрра постоял ещё несколько секунд, задумчиво сдвинув брови и глядя на бездыханное тело убитого Дон Жуана, а затем неспеша вышел из комнаты. Мышцы его лица дрогнули в гримасе отвращения не столь из-за неслыханной ранее кончины ловеласа, сколь из-за дешёвой и пошлой обстановки покоев, напоминавших публичный дом.       Спускаясь по лестнице, Данте холодно и неспешно рассуждал. Он был вовсе не из тех, кто стал бы недооценивать силу гнева оскорблённой и преданной женщины, и тем не менее он знал — Амадео Кавалли был вампиром. Гуэрра имел честь знаться с ним ещё до того, как убитый приобрёл известность и славу на сценах европейских театров, до того, как он стал носить это имя, которое вскоре будет выбито на его могильной плите. Данте было известно, какую слабость питал сей деятель искусства к привлекательным женщинам, с каким нахальством он пропускал через свои руки женатых, помолвленных и просто чьих-либо дам. Несколько лет назад до господина Гуэрра дошёл слух о свадьбе Амадео Кавалли с очаровательной женщиной, которая сейчас тихо лила слёзы скорее над своей растоптанной судьбой, чем над кончиной супруга. Данте было известно, что Сильвия являлась человеком — и будь она даже обращена после вступления в брак, ей неоткуда было взять столько сил, чтобы так жестоко наказать своего мужа за неверность.       Не исключено, что Сильвия и сама имела у своих ног рыцаря, заступившегося за её честь и отомстившего её уязвлённое достоинство. А возможно, приговор Амадео вынес один из многих рогоносцев, чьи жёны самозабвенно падали в объятия золотистого баритона «Ла Фениче», презрев некогда данные ими клятвы верности. — Куда же делось достоинство вашего супруга? — поинтересовался Данте, озадаченно оглядывая гостиную, будто бы надеясь найти ответ в её стенах. — Позвольте, — с горькой насмешкой ответила Сильвия, широкими шагами направляясь в столовую. Данте последовал за ней.       Широкий стол был накрыт снежно-белой скатертью, грубо стянутой с одного конца. Гуэрра осторожно переступал разметавшиеся по изготовленному из кордии паркету осколки битых тарелок. Некоторые блюда были перевёрнуты, оставляя на скатерти жирные пятна. Свечи продолжали безучастно гореть в подсвечниках, слабо освещая стол. На полу растеклись багровые лужи крови.       Резким движением Сильвия сорвала крышку с серебряного блюда и тут же отвернулась, представляя взгляду Данте внушительных размеров половой орган своего супруга.       «Палач нашего Дон Жуана был не на шутку озлоблён», — подумал Гуэрра, невольно сглатывая. — Звоните в полицию, — спокойно обратился он к Сильвии. — Если вы уверены, что никто не сможет доказать обратного — скажите, что вернулись в город лишь сегодня ночью и обнаружили мужа уже мёртвым. — Но что же будет со мной? — испуганно спросила женщина. — Я постараюсь вам помочь, — пообещал адвокат.

***

      Распрощавшись с Сильвией после того, как она совершила звонок в полицию, Данте направился к уже знакомой читателю чёрной «Ауди», в салоне которой его ждал Бернардо. Схватившись за ручку дверцы, Гуэрра поднял голову, не в силах устоять перед желанием заглянуть в окно единственного за всю его сравнительно долгую жизнь здания, которое Данте мог назвать своим домом и которое в полной мере отражало бы заложенный в это слово смысл.       Здание, некогда гордо возвышавшееся в дальнем конце улицы и гордившееся своим нескромным видом, сейчас выглядело ветхим и заброшенным. Деревянные оконные рамы уже давно проела плесень, краска на светло-бирюзовых стенах облупилась, некоторые окна были выбиты, свободно впуская в свои потаённые углы буйный ветер и словно позволяя ему своими неуёмными порывами лишать девственности некогда целомудренные персиковые обои.       Данте вздрогнул, увидев в окне второго этажа худощавый силуэт. Он качнул головой в попытке прогнать наваждение и, снова вскинув голову, заметил, как тень, напуганная вниманием к себе, резко отпрянула от окна.       Охваченный непонятным ему порывом, вампир бросился в сторону своего бывшего жилища, рывком распахивая дверь. Царящая в особняке темнота не мешала ему ориентироваться в родных стенах — Гуэрра метнулся к лестнице, перелетая через ступеньки. Он наизусть помнил их количество, но всё же споткнулся о надломившуюся ступеньку.       Обострённые чувства вампира безошибочно дали мужчине знать — незваный гость находился в комнате отдыха. Взлетев на второй этаж, Данте бросился к нужной двери, но распахнув её, успел заметить лишь как незнакомец, одной рукой подхватив продолговатый футляр, а другой придерживая край своей шляпы, совершает прыжок с подоконника. Гуэрра не хватило лишь доли секунды, чтобы схватить таинственного посетителя за конец его чёрного плаща. Разозлённый, он тут же повторил прыжок беглеца, однако, приземлившись в северной части сада, не смог обнаружить ничьего присутствия, как ни напрягал зрение, дабы разглядеть замеченный им силуэт среди густых веток деревьев.       Несколько минут спустя, бормоча проклятия, раздражённый адвокат вышел через ворота особняка и сел на заднее сиденье ожидавшего его автомобиля. Он не говорил ни слова, а Бернардо ничего не спрашивал, лишь молча завёл машину и тронулся по направлению к конторе адвоката.

***

      На следующее утро, устало потянувшись, Данте встал с кровати и поплёлся на кухню, чтобы заварить себе кофе. Его жилище совсем не соответствовало размеру его доходов и было куда скромнее, чем Гуэрра мог бы себе позволить. Однако в повседневной жизни Данте нисколько не стремился подчёркивать своё завидное финансовое положение и довольствовался комфортной, со вкусом обставленной, но всё же не роскошной квартирой.       Тяжёлые чёрные шторы всегда были задёрнуты, охраняя комнаты от яркого солнечного света и сохраняя их в темноте — хоть за время своего вампирского существования Данте уже успел свыкнуться к возможной необходимости пребывания под палящими солнечными лучами, он всё же старался избегать взаимодействия с ними.       Делая глоток кофе, Данте думал о своей ночной знакомой. Должно быть, Сильвию уже допросили. Гуэрра рассудил, что помочь женщине вполне в его силах — вероятнее всего, акт мщения был совершён одним из обманутых супругов прекрасных любовниц Амадео Кавалли. Данте случилось иметь знакомство с многими жертвами супружеской измены, совершённых с баритоном «Ла Фениче», и он мог с лёгкостью узнать о случаях последних лет. Мужчина перебирал в голове имена, анализировал характеры и темпераменты рогоносцев, прикидывал, кто из них был разъярён похождениями Амадео до такой степени и обладал достаточным уровнем изощрённости, чтобы совершить над ловеласом столь хитроумную расправу. Многие из них были обязаны Данте, и ему не составило бы труда, получив подтверждение вины одного из них, убедить его покровительствовать Сильвии, ложно обвинённой в расправе обманутого мужа, и обеспечить ей новую, защищённую жизнь на ближайшие двадцать лет.       За чтением утренней прессы Гуэрра с удивлением обнаружил, что ни один из источников не сообщал о смерти синьора Кавалли. Тем более странно это было, учитывая то, что сегодня в Большом театре «Ла Фениче» должна была состояться грандиозная премьера оперы «Дон Жуан», главную роль в которой исполнял не кто иной, как Амадео Кавалли.

***

      Известие о смерти именитого актёра не появилось в прессе и к вечеру. Прогуливаясь по кварталам вечернего города в компании Виолетты, низкорослой улыбчивой девчонки с россыпью веснушек по всему лицу, помогавшей ему в конторе, Данте озадаченно наблюдал за тем, как со всех сторон улицы захлёстывали толпы ценителей искусства, съехавшихся со всех уголков Европы, дабы лицезреть грандиозную премьеру. Они, казалось, даже и не подозревали о том, что обожаемый ими Дон Жуан уже валяется в морге с распоротым брюхом, пока в его внутренностях лениво копошится патологоанатом. Заменить Амадео Кавалли было бы преступлением — он был главным достоянием как и оперы, так и самого театра в целом, и большинство из театралов прибыли в «Ла Фениче» как раз для того, чтобы лицезреть его выступление.       Едва ли не за каждым углом Гуэрра встречал уличных музыкантов, исполнявших заученные ими мелодии в надежде получить щедрое подаяние от одухотворённых предстоящим зрелищем театралов. Данте одарил лишь скрипача, на ходу бросив в его футляр довольно крупную купюру. Виолетта улыбнулась этому действию, уже знакомая с необъяснимой любовью своего начальника к данному инструменту.

***

      «Ла Фениче», казалось, вот-вот взорвётся изнутри от переполнявшей его публики. Мужчины с накрахмаленными воротничками, неразношенными туфлями и до блеска вычищенными пиджаками недовольно дёргали свои тугие галстуки, удавкой опоясавшие их шеи, пока их дамы в шуршащих платьях, увешенные ослепительно блестящими украшениями, оживлённо щебетали между собой, обмахиваясь веерами.       Роскошная дама, одетая в серебристое платье в пол, заливисто смеялась, стоя в компании трёх мужчин. Её волнистые тёмно-красные волосы были собраны в изящную причёску, шею обнимало изумрудное ожерелье, а края обвитой вокруг талии белоснежной горжетки покоились на её предплечьях. Чуть поодаль от них стояла рыжеволосая женщина, красивое лицо которой избороздили глубокие морщины. Приближающая старость её тем более подчёркивалась обществом высокорослого тощего юноши, не покидавшего её ни на секунду, однако женщина ничуть этого не стеснялась. С недовольным выражением лица она косилась в сторону громко смеющейся красавицы, а её чёрное платье, расшитое изумрудными узорами, лишь сильнее подчёркивало раздражение в её винно-красных глазах. Рыжие локоны женщины были небрежно подколоты заколкой с одной стороны.       Навстречу компании неспешно приближались две женщины, одна из которых, юная девушка невысокого роста с непослушными мелко вьющимися волосами, восторженно рассказывала своей спутнице, очаровательной блондинке в красном платье, о недавно виденном ею в Парижском театре балетном спектакле «Сон в летнюю ночь». Они остановились, когда седовласый мужчина, хозяин небольшой картинной галереи, склонился перед блондинкой, целуя её руку и рассыпаясь в благодарностях. — Право, мы вас уже заждались, — мягким бархатистым голосом сказала смеющаяся красавица, когда девушки наконец поравнялись с ними. — Наши доблестные рыцари вот-вот бы выбились из сил, отбивая наши ложи от нашествия толпы, — пошутила она. — Ради таких чудесных женщин, как вы, синьорины, было бы не жаль лечь здесь и костьми, — с галантной улыбкой ответил один из мужчин в тёмно-зелёном костюме.       Блондинка, улыбаясь, пожала руку самому старшему из собравшихся, невысокому сгорбленному мужчине в очках и старомодном бордовом костюме. Старик улыбнулся, увидев, что запястье женщины украшал подаренный им браслет, изготовленный мужчиной специально для неё — старика звали Жак д'Альбер, и имя его подкреплялось громкой славой ювелирных украшений, созданных его руками.       Тем временем девушка с непослушными кудрями, юная балерина Инесса Жаккар, поправляла удерживающую её волосы ленту, смущённо улыбаясь комплиментам художника Эрелла Макдаффа, поцеловавшего ей руку.       Чуть отстранившись от них, со скучающим видом стоял господин в коричневом костюме-тройке с аккуратно подстриженной бородой. Он был худощав и, хоть и являлся вампиром, кожа его имела желтоватый оттенок. Его почти чёрные глаза лениво провожали проходящих мимо дам, безразлично глядя из-под густых бровей. Вистан Данс был известным искусствоведом в Европе, и ещё ни разу его критика картин, литературных произведений, балетных постановок, драматических спектаклей или опер не было чем-либо меньшим, нежели разгромной. Казалось, никто из величайших деятелей искусства за всю историю человечества не сотворил ничего, что могло бы удовлетворить придирчивый вкус искусствоведа. Сегодняшняя же постановка уже заведомо не нравилась господину тем, что в ближайший час ему не удастся выкурить сигарету.       К этим представителям высшего света широким шагом направлялся ещё один мужчина, доселе разгорячённо беседовавший с антикваром о китайских нефритовых статуэтках. Его товарищи наблюдали за ним, тихо посмеиваясь при виде мрачнеющего лица их компаньона. Роланд Мартен считал себя коллекционером — на деле же являлся дилетантом, коллекционировавшим всё, о чём ему доводилось слышать. Редко когда ему удавалось получить в свою коллекцию хоть сколько-нибудь ценный экземпляр. Роланд не смыслил в искусстве ровным счётом ничего, и во всей Европе не было ни одного уважающего себя коллекционера антиквариата, что не мог бы похвастаться тем, как здорово он хотя бы раз одурачил господина Мартена, продав ему дешёвку по немыслимой цене. Скопление полотен и антикварных вещичек Роланда нельзя было даже назвать коллекцией, однако он, узнав о том, что добытый им бесценный экспонат оказывался не более, чем подделкой под старинную бронзу, не переставал с почти что отцовской любовью протирать жемчужины своей коллекции от пыли.       И на этот раз Роланд потерпел неудачу в попытке пополнить свою коллекцию китайским нефритом. Его мрачное лицо только больше поганило его неопрятный вид — коллекционер, очевидно, даже не пытался причесать свои кашантовые волосы, плечи его были по привычке ссутулены, светло-коричневый костюм небрежно выглажен, в некоторых местах по-прежнему присутствовали складки. Мартен даже не потрудился сбрить щетину перед походом в театр. Выражение его лица омрачилось ещё больше, когда блондинка взглянула на него с неприкрытой насмешкой.       Билеты на грандиозную премьеру были подарены каждому из этой небольшой группы ценителей искусства самим Дон Жуаном — Амадео позаботился о том, чтобы сразу же выкупить для своих друзей места в центральной ложе и бельэтаже в надежде предоставить им приятный вечер и получить от них заслуженную похвалу своему таланту. Каждый из них лично получил конверт с приглашением, подписанный баритоном «Ла Фениче».       Роланд поморщился в отвращении, с недовольством обнаружив, что ему доведётся разделить ложу с блондинкой. Она и сама была недовольна подобным соседством, и её аккуратные брови изогнулись, явно выражая раздражение. Их товарищи радостно посмеивались, отказываясь обменяться с ними местами. — Надеюсь, у вас достаточно ума, чтобы не пытаться закурить посреди представления, — холодно произнесла госпожа д'Орси, смерив неприятного ей соседа враждебным взглядом красных глаз. — Не переживайте, я буду занят составлением острот в надежде, что одна из них будет достаточно удачной, чтобы вы подавились от смеха, — отпарировал Мартен, отвечая женщине столь же презрительным взглядом. — Как мне жаль, что мне доведётся сидеть в расстоянии целой ложи от вас, — с искренней горечью произнёс господин в тёмно-зелёном костюме по имени Эдвин Дуглас. — Я упущу ошеломляющее количество прекрасных острот, которые с удовольствием почерпнул бы из ваших стычек для моей будущей книги. — Однако жаль, что наш любезный друг Маэстро, по всей видимости, не принял приглашение нашего Дон Жуана, — подметила женщина в серебристом платье, звавшаяся Алэйной Вилларе.       Приглашённые Амадео гости поспешили занять свои места. Инесса то и дело посмеивалась над тем, как Роланд вальяжно опёрся о парапет театральной ложи и всем туловищем наклонился вперёд, тем самым закрывая блондинке обзор, что заставляло её недовольно хмуриться.       Зрительный зал погрузился в темноту, и представление началось. Режиссёр, разъярённый отсутвием Амадео Кавалли, едва не помешался от волнения, но получил заверения, что Дон Жуан выйдет на сцену вовремя. Никто из коллег баритона не испытал ничего, кроме раздражения — Амадео Кавалли был в той же мере надменен, что и талантлив, и опоздания или отсутствия на репетициях были для него привычным делом.       Дон Жуан предстал перед публикой — но отнюдь не в том виде, в каком его ожидали увидеть. Интродукция Notte e giorno faticar смолкла, когда над сценой повисло обнажённое неподвижное тело Дон Жуана, чьё лицо было скорчено в выражении сладострастия. Между ног его расползлось багровое пятно.       Донна Анна закричала от ужаса, глядя на безвольно раскачивающееся на верёвке тело актёра, лицо её стало от страха почти прозрачным. В следующий миг она рухнула в обморок. Озадаченная публика начала перешёптываться, уверенная в том, что происходящее на сцене — некий непонятный им режиссёрский задум, но осознав, что это не так, каждый из зрителей закричал в ужасе, и тысячи голосов слились в один.       Роланд громко выругался, и Каролина д'Орси в недоумении перегнулась через его плечо, чтобы взглянуть на происходящее, и тут же вздрогнула, тихо вскрикнув. Инесса Жаккар прикрыла рот руками, чтобы удержать рвотный позыв.       Лица присутствующих бледнели от страха, они вскакивали со своих мест, рвались к выходу, роняли театральные бинокли, женщины отворачивались, многих тошнило.       На сцену неспешно взошёл человек в чёрном плаще. Широкополая шляпа бросала тень на его худое лицо, скрывая его от чьих-либо глаз. Мужчина небрежным движением поднял скрипку, рука в чёрной перчатке сжала смычок. Аккорды рухнули, тяжёлыми звуками упали на плечи зрителей и намертво пригвоздили их к месту. Резкими движениями скрипач проводил смычком по инструменту, и с каждым аккордом скрипка его истерически, зловеще смеялась. Мелодия получалась нескладной и диссонансной, зрители закрывали уши и падали на пол, отчего смех скрипки звучал лишь громче, хищно бросаясь на своих жертв со всех сторон зрительного зала, хватая их своими длинными лапами и врываясь им в глотку. Скрипач направлял их, рука его, сжимавшая смычок, дёргалась, будто охваченная судорогой.       В последний раз музыкант ударил скрипку своим хлыстом. Завершающий аккорд повис в воздухе, словно смертный приговор, и занавес опустился.