Орден Святого Ничего

      К утру Рейгель разработала план действий.       До трех ночи просидела со своим макбуком и все продумала.       Она выведет раздел на новый уровень. Придумает необычные форматы. Будет устраивать интерактивы, конкурсы и голосования. Затеет коллаборации с местными блогерами и лидерами мнений. Это ничего, что они все как один полудохлые, — она, Рейгель, вдохнет в них жизнь. На мелких подработках она каждый вечер вдыхала ее в малопригодные для увлекательной подачи вещи: капроновые колготки, кухонные фасады, стабилизаторы напряжения и приводные ремни экскаваторов. Что ей какие-то там лидеры?       Она станет брать дерзкие интервью у местных творцов — и пусть даже не пытаются требовать предварительных согласований. Только подлинные человеческие истории и глубокое погружение в личности.       Отныне — никаких унылых заголовков, столь обожаемых Санычем. Не «В библиотеке прошел вечер поэзии» и «Популярные книги начала прошлого века», а «Библиотека провела вечер, который запомнится надолго» и «Что читали подростки сто лет назад». Нет, даже не так. Она может придумать еще лучше. И подводочки повеселее, поживее — чтоб было не оторваться.       Социалку и большую аналитику ей не одолеть, а вот аварии и поножовщина в новостях проиграют всухую. Да, точно — пусть новостной отдел плетется за культурным. Слыханное ли дело?! Горисветова зальется слезами от зависти.       Ей грезились пристыженные коллеги. Особенно Миша. И пораженная Алова, которая говорит: «Ну это же Рейгель» — и делает этак рукой, мол, вы все понимаете разницу.       Вот тогда не сможет она Верку ни на кого променять. Незаменимые потому так и называются, что заменить их никем нельзя.       Когда прозвенел будильник, она, кажется, мечтала в полудреме о подкастах.       — Ах так, — бормотала она поутру, глядя на мир дикими от недосыпа глазами, — ах так! Ах так!       Было совершенно неясно, что «ах», а что — «так», но страстное желание перевернуть мир обоснований не требовало.       Верка мазала подмышку дезодорантом с такой яростью, что рука сорвалась, и она залепила себе в глаз баночкой «Леди Спид Стик». Однако, даже стоя у холодильника с прижатым к лицу пакетом замороженного горошка, она не перестала чувствовать себя прекрасной и непревзойденной.       Джинсы стали ей великоваты, провисали сзади и сползали, поэтому она выпотрошила шкаф, нашла подаренные родителями коричневые вельветовые брюки — ненавистные, тесные в поясе и делавшие ее похожей на уютного медвежонка. Они тоже вдруг оказались великоваты, и теперь она себе в них понравилась.       В бесценное кольцо она продела цепочку и спрятала под футболкой, чтобы не потерять. Секретный артефакт — плюс десять к чувству собственной исключительности.       Плохо было лишь то, что она едва могла вспомнить, о чем думала пять минут назад.       В редакции она пролетела по коридору, одаривая встречных холодными деловыми кивками, и чуть не сбила с ног скучающую у закрытой двери кабинета Аленушку.        — Ален, пойди-ка кофе мне сделай, — бросила она, вставляя карточку в замок. — Без молока и сахара. Просто черный.       Стажерка испуганно покрутила головой, придумывая, куда пристроить свою сумку, ничего не придумала и отправилась в сторону кухни.       Верка проводила взглядом съежившуюся от неуверенности Аленушкину спину, вошла, шлепнула макбук с ее стороны стола — сегодня стажерке предстояло мучиться, изнывать и бороться со своим поэтическим талантом вдвое интенсивнее и разнообразнее, — рухнула в кресло и принялась за дело, едва компьютер проиграл мелодию запуска, сообщая, что готов к встрече с ее энтузиазмом. Наспех распланировала день, схватилась за телефон, параллельно отыскивая в почте папку со спамом, в которую необъяснимым образом попадали все пресс-релизы, и очнулась, только когда поняла, что стажерка Аленушка куда-то запропастилась.       Кухня когда-то была обычным кабинетом. На этаже, где располагалась бывшая Веркина газета, в таком же изнывали от скуки и решали сканворды два неопрятных верстальщика, один из которых явно был лишним. Здесь же пространство заняли практичный гарнитур и царственного вида стальной холодильник. На столешнице выстроились рядком три сияющие кофемашины.       Судя по мусорному ведру, переполненному картонными стаканчиками, утренний поток жаждущих взбодриться уже отхлынул. За маленьким приставным столиком сидела Горисветова и мрачно дожевывала хачапури.       — Пвувет, — поздоровалась она с набитым ртом, проглотила кусок и со значением показала бровями в сторону. — Новости слыхала? Софт нам еще какой-то поставили, как большим. Чаты там, таск-менеджеры. Теперь заживем, а?       Верка, пребывающая в трудоголическом угаре, ничего такого не видала.       — А Миша-то, Миша у нас, прикинь! Пришел к Аловой: хочу, говорит, делать проект про жизнь в малых городах и селах. Объединим, типа, просветительство и социальную миссию. Сначала в Енисейск двину — напишем про золотую лихорадку и экономический бум в позапрошлом веке и что там теперь творится. Потом можно рассказать, как Кежму затапливали, а на картах до сих пор отмечено, что там, мол, «Пятерочка» и больница прямо на дне Ангары. Краевая, говорит, Атлантида — во! И как в Норильске дома строят на вмороженных сваях, и про долганские похороны на Таймыре…       Она перечисляла и перечисляла Мишины наполеоновские планы, а Верка становилась все злее и злее с каждой секундой. Нежный коготок страха исследовал ее внутренности, отыскивая, где бы поглубже впиться. Как будто они с Мишей соревновались, а ставкой было ее место — и в собственном кабинете, и подле Аловой.       Аленушка с жуткой сумкой под мышкой задумчиво подносила стаканчик то к одной машине, то к другой, то к третьей — в тщетной надежде, что оттуда хлынет поток кофе. Рита спасать стажерку не спешила — видать, ждала, когда поступит просьба о помощи.       — Да что ты в этой своей сумке носишь? — взъярилась Рейгель. — Сокровища древних царей?       — Нужные вещи, — набычилась та и прижала сумку поплотнее, будто Верка вознамерилась ее украсть.       — Отойди уже. Дай, я сама.       Она помнила, как ловко с этой штуковиной обращалась Анька. Повертела в руках холдер, заглянула под панель, пытаясь сообразить, куда он вставляется, ткнула первую попавшуюся кнопку. Машина зарычала и принялась плевать в поддон кофейной крошкой.       Придуманная поутру собственная непревзойденность, и без того изрядно пострадавшая от Мишиных амбиций, теперь таяла на глазах. Верка в панике стала тыкать на все подряд — к крошке добавился поток кипятка, откуда-то сбоку чихнула струя пара, столешница мелко затряслась.       Кофейный апокалипсис прервала Горисветова. Возникла у нее за плечом и ткнула кнопку «power».       — Инструкция в верхнем ящике справа, — известила их она. — Надо было ее распечатать в виде комикса и на стенку повесить. Не вы одни сегодня тупили, не расстраивайся.       — Не расстраиваюсь я, — окрысилась Верка, обиженная разом и кофемашиной, и ушедшей под воду кежемской «Пятерочкой», и Горисветовой за то, что та поставила ее, новенькую и непревзойденную, в один ряд со всеми тупившими у Аленушки на глазах. Потом вспомнила, что Рита слишком много знает, оттого ссориться с ней не стоит, и убавила раздражение в голосе: — Видела, как это делается, думала, все просто.       — Угум, — согласилась Горисветова. — Не хватало еще, чтоб у нас день окончательно не задался из-за этой шайтан-арбы. Марта, кстати, передавала, чтоб госпожу помещицу нашу раньше обеда не ждали: летучки не будет, волшебные пендели и лещи животворящие откладываются. Предлагаю хотя бы поэтому утро официально считать прекрасным.       — Так, может, хвалить будут, а не ругать. — Рейгель новость расстроила куда больше, чем неудачное показательное выступление. Если б ей пообещали до конца дней вместо зарплаты круглосуточно демонстрировать Алову, она бы подписала все, что требуется.       — Это уж конечно. — Горисветова помрачнела. — Работаем-то мы слаженно — лажаем на каждом шагу. Слыхала, в Непале землетрясение? Весь интернет забит видео и фотками с места. Ну, наши и нахватали не глядя, как чайки долбаные, ни хрена в спешке не проверили — а там сплошь Мексика да Египет. Все побежали — и мы за ними, придурки. Почистили уже вроде, да поздно спохватились.       — Думаешь, заметила? Позвонила б уже, наверное, сто раз…       — О-о, — протянула Рита, — то и плохо, что не позвонила. Значит, приберегает резервы. Ну ничего, кому быть повешенным — тот не утонет.       Выходя, она подарила ободряющую улыбку Аленушке, которая с перепугу все это время прикидывалась деревом.       — Давай читать инструкцию, — сказала Рейгель, стараясь не терять начальственного тона. Очки съехали вниз, и она тычком вернула их на место. — Слышала Риту? Мы с тобой лажать не собираемся, поняла?       Добыв кофе, она засадила Аленушку искать подходящих блогеров и успела за утро обежать весь центр: побывать на двух выставках, а после добраться до института искусств и достать до печенок популярного молодого дирижера — призера, лауреата и триумфатора, который выглядел одновременно как порнозвезда и как Тони Старк из «Железного человека».       Оба последних факта, вне всякого сомнения, должны были привлечь внимание читателей к ее разделу. К тому же Тони Старк пообещал прислать свежайшую фотосессию в волнующей пиратской рубашке, расстегнутой на грани консерваторских приличий. Конечно, это не Мишина золотая лихорадка на вмороженных сваях, но все же неплохо.       К ее возвращению Алова еще не прибыла, а обстановка на работе уже знатно накалилась. В коридоре редакции гремел ор — Рита, взвинченная предчувствием головомойки, разносила своих.       — Что ты мне шлак этот со стоков шлешь?! О чем мы договаривались? Руки из жопы выньте хоть раз, а? Котов и двести селфи в день они в инсте постить успевают, а взять телефон и человека снять — ума никому не хватает!       — Рит, ну не сообразил сразу, а потом поздно было… — виновато гундосил кто-то в ответ.       — Объясни лучше, что это?! Домохозяйка нюхает с пола цельнозерновую муку? Ищет глютеновый приход? Ты мне этим сводку наркополиции украсить собрался? Мало сегодня косячили?       — Да… — начал было несчастный.       — Балда!       Верка очень ждала приезда Аловой. Алова была источником вдохновения и волнорезом в море ежедневного идиотизма.       Печальная Аленушка с порога встретила ее отчетом:       — Я всем написала. И еще этой, которая смешно пишет про найм за границу и как новогоднюю елку украсть хотели. Много лайков, в общем, у которой. И никто мне не отвечает.       — Дай-ка посмотреть, что ты им пишешь. — Верка сунулась к макбуку и зачитала вслух: — «Привет, можно в личку поговорить про елку и иностранные собеседования? Мне для статьи надо».       Помолчала, отгрызая заусенец. Может, Алька была права, и дорога стажерке — на текстильную фабрику? Ну уж нет. Это та, другая Рейгель, бегала за Аловой и ныла. Нынешняя справлялась со всем сама.       — Слушай меня, — скомандовала она. — Садись, открывай новый документ… Пиши — «Предложение о сотрудничестве». Написала? Теперь давай: «Здравствуйте, такой-то. Меня зовут Алена, я журналистка онлайн-издания «Колонка-Экстра». Мы активно следим за вашим контентом о том-то и впечатлены вашим подходом к созданию материала…» Успеваешь?       — О том-то… — повторила Аленушка себе под нос, старательно тыкая попеременно то одним, то другим указательным пальцем в клавиатуру.       Верка мысленно попросила себя не сойти с ума.       Горисветова без стука просунулась к ним в дверь:       — Курить идешь, подруга?       «Какая я тебе подруга?» На Верку вновь нахлынуло раздражение. И дернуло же ее тогда приволочь свои сопли на работу да еще Риту в свои проблемы посвятить. Теперь и не прикрикнешь, чтоб не мешала.       — Иду, — сказала она, не особо пряча недовольство. — Только давай быстро, дел выше крыши.       — Ой, ну делова-а-я, — протянула та. — Наверх или на улицу?       — Пошли наверх.       В курилке под крышей толпились коллеги, занимали площадку и ступеньки. Но Рита рявкнула:       — Шурш по местам, лодыри! — и окурки дружно полетели в консервную банку.       Толпа, шумно топоча, прокатилась мимо них, крепко притерев Верку спиной к перилам. После них остался синий сигаретный туман, дышать в котором было невозможно.       — Поросята, проветрить не могли. — Горисветова принялась дергать оконный шпингалет, игнорируя приклеенное грязным скотчем объявление «Не открывать!». Расправившись с рамой, она прикурила сигаретку, на этот раз яблочную, кинула Рейгель пачку, в которой болталась еще одна.       — Поговорить кое о чем хотела, — сказала она и тут же добавила: — Да не напрягайся. Или напрягайся — уж и не знаю.       — Не напрягаюсь я, — неприязненно ответила Верка, сделав на всякий случай безразличное лицо.       — Ты б девчонку свою не шпыняла, она и без того пятый угол ищет. Сама через неделю сбежит, вот увидишь. Посидит еще немного, сообразит, что к чему, и отвалит. Я таких повидала, все они поначалу мышата восторженные. У нас, сама знаешь, — люби или уходи, а любить нашу каторгу ой как непросто.       Верка смутилась, почувствовала, что краснеет, но тут же вспомнила, что больше не слушается ничьих указаний.       — Ты со своими разбирайся, ага? А я тут сама разберусь, — предложила она, стараясь звучать миролюбиво.       Вышло фальшиво, и Рита стала выглядеть по-настоящему озабоченной.       — Ты в зеркало когда последний раз смотрелась?       Верка смотрелась, утром еще, и увиденным осталась довольна. И резче очертившимися скулами, и легкой бледностью. Лицо казалось бесстрастным, а взгляд — светлым и пронизанным печалью, как у ангела на иконе.       — Ну? — хмуро ответила она. — А в чем вопрос?       Горисветова покачала головой, как бы примеряясь к сложной теме — с какой стороны за нее лучше взяться, — и ее растопыренные косички тоже закачались, как антенны космического спутника со старых плакатов.       — В том, когда ты в последний раз спала и ела что-нибудь, кроме кофе. Овощи там, фрукты, мясо… ну, понимаешь, — она поиграла бровями, — беспокойно мне за тебя. Я-то в женщинах разбираюсь только с точки зрения журнала «Домашний очаг», а Альбина наша Дмитриевна явно не их героиня. Она что, реально стоит таких мучений?       — А ты у нас теперь назначена диетологической инспекцией? — Сдерживать раздражение оказалось сегодня самой тяжелой работой. Горисветова права: ей следует хотя бы спать. Она пообещала себе, что не закатит Рите очередную истерику.       — Какие у нее планы насчет тебя, она не сообщала?       Верка не смогла определить, что бесит ее больше — беспардонность вопроса или деловой вид, с которым Рита его задала.       — Сообщала, — безразлично бросила она, — сказала, сейчас работы станет поменьше, поедем куда-нибудь.       — А с чего ее станет поменьше — не сказала? — Горисветова улыбалась, и в ее улыбке было слишком много сочувствия, чтобы его можно было стерпеть. — А не сообщала, случайно, что к концу года все разделы, которые не дадут ожидаемых результатов, будут свернуты?       — Давай о чем-нибудь другом поговорим, — предложила Рейгель, из последних сил стараясь не ляпнуть, что ее это вряд ли коснется.       Та снова покачала косичками.       — Как счастливая влюбленная ты не выглядишь, а как несчастная — вполне. Подумай об этом, когда в голове прояснится. А что до стажерки, то я б на твоем месте выбирала, чего ты хочешь — любить Алову или превратиться в нее. Совместить эти вещи не получится, выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок. Вторую такую же она не потерпит. И еще она, в отличие от тебя, дело свое начальническое знает и вес имеет, а вместе с ним и право кого хочешь за кофейком для себя погнать, включая меня. Только, заметь, никак этим правом не пользуется, оттого ее и уважают.       Верка мелко затянулась яблочной пакостью, и у нее тут же закружилась голова.       — Сама разберусь, — с нажимом повторила она, лишь бы не сказать чего-нибудь непоправимого. Например, что Рита ей не босс, не мать и не училка. Морали пускай Мише с Мариной читает, раз так хорошо разбирается в начальнических делах, а в их с Аловой отношения — вообще не лезет.       Рита была натуралкой, у Риты все было просто. На диване штаны, в штанах — человек. Женитьба, дети, ипотека. Зайки и лужайки, тычинки и пестики. Ничего не надо скрывать, никто от тебя не шарахается. А Рейгель вон — даже родителям до сих пор ни слова не сказала. Ждала, что само как-нибудь рассосется. Она и так всех расстроила, когда сбежала, а у мамы гипертония, вегетососудистая дистония и тайные, но очень большие надежды, что их единственное дитя порадует семью счастливым замужеством и многочисленными внуками. Тоже хочет, чтобы у Верки все было просто, как у Риты.       Объяснить бы Горисветовой, что это за чувство такое, когда дыхание перехватывает, как будто смотришь с огромной высоты, и пульс частит: «Аля, Аля, Аля». Да только для Риты она просто начальница, которая мозги чайной ложкой выковыривает.       Горисветова расценила ее угрюмое сопротивление по-своему.       — Не пойму тебя, — вздохнула она, — то ты рыдаешь, что тебя поматросили и бросили, то ты ей служишь, как верный Мухтар. Гордость у тебя есть хоть какая, не?       Верка, собиравшаяся держаться до последнего, вышла из себя:       — Ты за этим меня сюда выдернула? Про Алову языками чесать? Ну так у меня-то как раз гордость есть, поэтому я никому ее отдавать не собираюсь, и слушать поучения твои тоже! Уже никого не пожалела и дальше никого не пожалею!       — И тогда она твои жертвы оценит, конечно… — начала Рита, но Верка не дала ей договорить:       — У меня друзья, знаешь, какие были? На всю жизнь друзья. И представь, где они сейчас? Нет их! Потому что назад тянули, потому что отобрать ее у меня хотели! Надо было решать, чего я реально хочу: заявить о себе и состояться рядом с самой потрясающей женщиной на свете или быть всем добренькой лопоухой подружкой и пыль за ними глотать! И теперь это у меня-то гордости нет?!       Кажется, она слишком повысила голос — после ее слов на площадке под крышей зазвенело эхо. Или это просто в ушах звенело. Гадливо морщась, она зашвырнула противную сигарету в банку с водой.       — М-да-а… — протянула Горисветова. — Мем такой есть, про пресмыкающееся, земноводное и их интимные отношения. Вот он как раз про нее и тебя. Может, и впрямь зря я тут распинаюсь.       — Я тебя просила, что ли?! Нос свой не суй, куда не просят. Сказала же — сама разберусь! И к стажерке моей не лезь — не твоего ума дело…       — Да пойми ты, дурочка, мне тебя жалко! — вскипела Рита. — Тебе же просто башку дурят! Алова тебя трахнула разок да вон корону из туалетной бумаги на голову пристроила — иди правь миром, крошка. А на деле-то что?!       — Ну вы даете, — сказала Божковская. Она стояла в пролете и разглядывала их, прикусив дужку очков. Стояла, видимо, давно — брови ее выражали полное восхищение происходящим. — У нас от ваших страстей аж работа встала. Рит, тебе там муж дозвониться не может, ты б хоть телефон с собой брала, а?       Рита выругалась и бросилась вниз по ступенькам.       Время шло то ли слишком быстро, то ли слишком медленно — Рейгель не знала. Знала только, что Алова уже приехала и что Марта молниеносно обо всем ей донесла. Верка ее не осуждала. Божковская заботилась, чтобы та не выставила себя в дурном свете перед редакционными. Минимизировала последствия.       Горисветову вызвали на ковер, и не выходила она уже минут сорок. Об этом сдержанно извещали участники бегущего сбоку экрана чата — свежего приобретения редакции, объединенной теперь общей системой. Гробовая тишина в коридоре подтверждала эту информацию.       Дураков в редакции не водилось, лишнего в переписках никто себе не позволял — ни намека, ни глупой шуточки, только сухой обмен ссылками и срочными вбросами, но Верка легко могла себе представить, о чем шушукаются коллеги.       Под ребрами тлел страх, временами переходящий в дикий отупляющий ужас. Спрятанное под воротник кольцо жгло кожу. Она смотрела в монитор, вслепую поглаживая пальцами клавиши, желая провалиться сквозь все этажи здания и очутиться где-нибудь под фундаментом, чтобы никто о ней никогда больше не вспоминал.       С работой пора прощаться. Если ее каким-то чудом и помилуют, она ни за что не сможет заставить себя еще раз войти в это здание.       Аленушка испуганно спряталась за макбуком со своей стороны стола и не подавала признаков жизни. Уж в этом она была мастерицей.       Дверь в дальнем конце коридора внезапно бахнула, по ковролину со злым грохотом зашагали каблуки. Верка вскочила, оттолкнув кресло, и выбежала из кабинета. В три прыжка очутилась возле информационного отдела, встала на пути у бледной до синевы Горисветовой.       — Рита, подожди, Рит…       — Она думает, я это выслушивать буду? — процедила та, отталкивая ее с пути. — Вот сама пускай свои конюшни и разгребает.       Вошла внутрь, подхватила с вешалки сумочку и тут же вышла, ни слова не говоря.       — Горячку не пори, пожалуйста, умоляю, Рита. Ну, Рита… — бормотала Верка, пытаясь поймать ее за руку.       — Отойди ты, господи! Прибью же. — Горисветова вырвалась и направилась к лифтам.       За беспомощными Веркиными попытками ее остановить с интересом наблюдал весь информационный отдел, включая противного Мишу, но ей было все равно. Она бросила Горисветову дожидаться лифта, метнулась в приемную.       — А я тебя как раз искать собиралась, — пропела Марта таким голоском, будто съела что-то вкусное.       Рейгель проигнорировала и ее.       — Аля! — Она затормозила у барьера с тигром, то есть у стола, и вдруг пришла в себя, словно ее из ведра окатили. — А… Альбина Дмитриевна…       Алова как раз откручивала крышку на бутылке. В картонный стаканчик полилась вода. Она завинтила крышку и только после этого взглянула на Верку. Ту поразила написанная у нее на лице скука.       — Как там стажерка твоя?       — Я… нормально. Стажерка нормально. Учится. — Ее безучастность сбила Рейгель с толку. — Мы можем поговорить? Пожалуйста.       — Мне надо, чтобы ты нашла себе еще одного человека, и мы будем полностью укомплектованы. — Алова смотрела на нее самым обыденным своим взглядом, и от него у Верки в животе что-то сжалось так, что она побоялась свалиться на месте. — Поищи по знакомым, если есть кто толковый, и отправь ко мне. Все, свободна.       — Это я виновата, — торопливо сказала она, будто судьба целого мира зависела от того, успеет ли она договорить, прежде чем ее выставят вон, — пожалуйста, верни Риту. Ты же ее уволишь? Лучше меня увольняй. Это я ей рассказала, я ее спровоцировала, она бы ничего такого не наговорила, если бы я первая не начала.       К скуке на лице Аловой примешалось отвращение.       — Вера, коней придержи. Твоя помощь не требуется, ты уже достаточно натворила. Иди работай.       И тут же стало понятно, что никакие разговоры не помогут.       Верка развернулась и побрела прочь.       — Марта, черкни всем, планерка через полчаса, — донеслось ей вслед. — Пусть соберутся, кто еще на месте. Мише скажи, чтобы готовился за Горисветову отдел подхватить.       «Если ты решишь с кем-то об этом поговорить, на тебе это отразится хуже, чем на мне» — действительно, куда уж хуже.

***

      Все пошло наперекосяк еще с прошлого вечера. Жека влезла в свой список, но по двум номерам ей не ответили, третий звонок сбросили после нескольких гудков, и еще нескольким она отправила сообщения, опасаясь, что не ответят и там.       Разумеется, это была случайность, череда неудачных выборов. Мало ли у кого какие причины дать ей от ворот поворот? Женщины обзаводились подружками или бойфрендами, выходили замуж или в припадке благочестия решали больше ни за что и никогда не покидать супружескую постель ради сомнительных приключений.       Прежде Жека бы еще больше завелась и довела дело до конца, но сегодня неудачи огорчали по-настоящему. Она смотрела на экран с отчаянием выброшенного на обочину щенка и ждала ответов.       Увидеться согласилась только Карина.       На Каринином лице всегда читалась скорбь оттого, что она никак не могла найти себе пару ни среди мужчин, ни среди женщин. Отчаявшись, она влюбилась в японского певца с красиво подведенными глазами и занялась коллекционированием комнатных растений, причем обоим этим занятиям предавалась с пламенным фанатизмом.       Баширова вообразила их с Кариной свидание в квартире, тесной от фикусов и аспарагусов. Сначала размноженное в различных ракурсах лицо певца станет наблюдать за ними со стены спальни тремя десятками глаз, а после средненького секса, от которого будет больше мороки, чем удовольствия, Карина примется ныть об очередной неудаче в личной жизни или сетовать на психов, которые слетаются на нее, как мухи на компот, или показывать новую коллекцию фотографий с японским красавчиком в образе вампира.       Вдоволь навоображавшись, Жека никуда не поехала. Настроение у нее было хуже не придумаешь. Люция накануне бросила словечко да и потопала к себе сериалы смотреть, оставив Баширову с чувством, будто ее палкой насквозь проткнули, а из дырки в животе полезли растревоженные осы. Белкина как раз мечтала сделать селфи с осами на языке — ну так Жека теперь могла развить ее идею до полноценного перформанса.       Она ненавидела думать о прошлом еще больше, чем о будущем. В прошлом давным-давно не обнаруживалось ничего приятного, а Люция взяла да и вернула ее туда. У Жеки, которая и впрямь не такая уж была идиотка, сложился вдруг очень хреновый пазл, хотя Белкина ей нравилась, и мать Белкиной нравилась вместе с ее мундштучком и желанием одевать всех в теплые носки.       Нести свои соображения Аньке она не хотела: той и с Верочкой проблем хватает. Обе они вцепились в нее, как трехлетки. Висят, ревут да еще и кашей плюются. Умирают от жалости к себе. А ее саму кто пожалеет?       Жека сползла по стене и уселась на полу, подперев лоб запястьями.       Вот была бы мама жива, она б ей сказала:       — Ма, прикинь, какая херня случилась?       А та бы ей ответила:       — Женя, не выражайся.       В любом случае они бы поговорили и во всем разобрались. Или не поговорили и не разобрались — зависело от того, на какую фазу попадешь, плохую или хорошую.       Баширова придумала называть происходящее фазами, потому что в те времена была чемпионкой по замене неудобных выражений. «Фаза», «ситуация», «неважное самочувствие», «трудный период». И чем лучше она придумывала, тем хуже и продолжительнее становились плохие фазы.       Потом, когда она осталась одна, у нее в голове то и дело звучал мамин голос. Еще тот, прежний, когда она не начала пропускать половину согласных в попытке собрать на языке непослушные ребусы смыслов. Смыслы разваливались прямо у нее во рту.       С голосом этим Жека понемногу расправилась, и больше он ее не беспокоил. Нечестно это — спасаться иллюзиями. К тому же снилась мама всегда одинаковой — пьяной и отупевшей. Творила такое, что стыдно вспомнить. А как исчез голос, ушли и сны.       Всех матерей в мире Баширова делила на домашних и диких. Домашние самозабвенно служили семье, в свет выходили редко, с работы и от подруг бежали со всех ног обратно к мужу и детям: кормить, ругать, лечить и подтыкать одеяла. Дикие, наоборот, рвались из дома, заботу проявляли по вдохновению и не зацикливались на ерунде вроде двоек, соплей и разбитых коленок.       Жекина относилась скорее к диким. Звали ее Светланой, но чаще Светланой Васильевной, и фамилия у нее была не как у Жеки, а красивая — Горчаковская. Светлана Васильевна имела ученую степень и звание, так что служила она им, а не семье.       Жили они тогда в кирпичной сталинке на Киренского, окнами на проезжую часть. Из детского сада Жеку забирала многодетная соседка, упаковывала в дорогу вместе с собственным выводком, заглядывала к ним в квартиру, чтобы накормить и проверить, не сожгла ли она чего, вечно бурчала, что матери дома не застать. А как ее застанешь, если она читала лекции по современной русской литературе на филфаке госуниверситета и на филфаке пединститута, а еще несколько раз улетала по специальной визе в Висконсин и уже в тамошнем университете рассказывала про утопии, антиутопии и что-то еще про соцреализм?       В хорошую погоду маленькая Жека вылезала на балкон, свешивала ноги между железных прутьев и глазела с третьего этажа на автомобили. Загадывала: если проедет пять белых, мама вернется домой пораньше, а если пять красных — завтра возьмет с собой на работу.       Вот это была бы жизнь! На работе пахло сладковатой пылью, а не садовской подгорелой кашей и хлоркой. Там кормили пирожками. Там взрослые мальчики с длинными волосами и сережками в ушах и взрослые девочки с красными ногтями рисовали ей динозавров и учили писать слова: «кот», «жопа», «Женя». Иногда мать сердилась, что они забивают ей голову всякой ерундой, и тогда студенты виновато говорили: «Светлана Васильевна, мы же обязаны объективно принимать язык во всех его проявлениях».       Жека заучила эту фразочку, как попугай, не понимая и половины слов, и за небольшие подношения в виде леденцов и печенья гастролировала с нею с кафедры на кафедру, развлекая маминых коллег, покуда ее не вылавливали и не возвращали законной владелице.       Гадания на цветных машинах сбывались не всегда, но она умело подтягивала их к реальности. Если не сбылось, так это потому, что красный цвет был неодинаковый. Или среди автомобильчиков затесался «икарус», а это уж точно попахивало мошенничеством.       Втайне она всю жизнь мечтала, чтобы мама была более домашней, а когда той не стало, филологию возненавидела до дрожи. Из-за учености своей мать и сломалась — тонкая академическая душа. Была б швеей или фасовщицей — глядишь, сдюжила бы, когда отец ушел.       Как ее крошечную, легонькую и начитанную мать угораздило вляпаться в бестолкового неповоротливого отца, измазанного по локоть в вонючем солидоле и черном машинном масле, — Жека ума не прилагала. Это благодаря ему она была «Баширова», да в придачу еще и «Юрьевна». Оба этих непрошеных подарка не вызывали у нее восторга.       Отец тоже не возвращался допоздна. То срочный заказ, то затянувшийся ремонт, то вызвали подменить кого-то из мужиков.       Если верить матери, начиналось у них все замечательно и обещало сложиться как нельзя лучше. В школе они сидели за одной партой, а после выпускного отец умчался вслед за ней за тридевять земель, как и она, бросив родню в маленьком якутском поселке. Возле универа ее, еще студентку, караулил с подмерзшими гвоздиками в газетном свертке, а она моталась к нему в правобережную ПТУшную общагу. Комендантша считала ее непотребной девкой и честила на все лады, а ей все нипочем — вот какая это была любовь.       Потом она начала научную карьеру, а он так и остался автомехаником. Становился злее и злее с каждым годом. Не выносил все, чем она жила: книжки ее треклятые, бумажонки исписанные, шмотки заграничные. Особенно доставалось ее ученым друзьям, бездельникам и белоручкам, которым «все бы языками чесать».       Баширова смутно помнила его обиды, но долго не понимала, что они означают. Просто вечно недовольный папа Юра, способный сделать враждебным каждый шорох в доме. При нем даже гудение холодильника превращалось в тягостный звук не находящего разрядки напряжения.       До рукоприкладства у них, слава богу, не дошло. Отцу повезло завязать отношения с какими-то сомнительными типами и открыть шинку на обочине, а потом и сервис. Со временем он подобрел, повеселел. Дела в доме пошли на лад.       Жека к тому моменту уже лет шесть тянула лямку в музыкальной школе, и батя подогнал ей ко дню рождения навороченный синтезатор, который с ее громоздкой «Прелюдией» ни в какое сравнение не шел. Любил опрокинуть вечерком рюмочку и чтоб дочь ему забацала про «мой «Фантом» стрелою белой на распластанном крыле с ревом набирает высоту». Слушал чуть не со слезами на глазах, а она и рада была стараться.       Мама-то больше бардов любила. И сама на гитаре поигрывала, и дочь понемногу втянула. Жека с безотказным рвением исполняла одному «Чижа», второй — Никитиных. Верила, что таким нехитрым способом держит на себе мир в семье. Только не помогло. Ничего у нее не вышло.       Мать так и не призналась, из-за чего они развелись. Строго сообщала своим студентам и теткам в учреждениях:       — Теперь у меня другая подпись. Не задавайте вопросов, пожалуйста.       Баширова пробовала допытаться, но всякий раз получала в ответ пространную лекцию о мужчинах, любящих уют, стабильность, покорность, и чтобы в комплекте непременно прилагалась пара-тройка похожих на них сыновей. Ничего из этого она не способна ему дать, поскольку ошиблась с выбором и пошла по кривой дорожке науки. Наукой мужчин счастливыми не сделать. Только если это не наука приготовления супов и отглаживания брючных стрелок.       С виду было похоже на правду, хотя ничего конкретного мать так и не сообщила. Лишь однажды, напившись вдрызг, обронила об отце странное — мол, жил на два фронта. Жека тогда не обратила внимания. Обыкновенная пьяная чепуха. Откуда ей было знать, что тяга к замене неудобных выражений может оказаться наследственной?       Позже ей стало некогда анализировать и разбираться в семейной драме. К тому моменту они обе уже переместились из точки, где ее крошечная мама радостно вбегает домой, принося с собой тоненький шлейф французских духов и сладкой бумажной пыли, в точку, где Жека прячет от нее бутылки между матрасом и рамой своей кровати, а она скандалит, плачет и все равно находит.       Мама все делала легко и быстро. Быстро накрывала завтраки, быстро управлялась по дому, быстро ходила, едва касаясь каблучками земли. Спилась она тоже легко и быстро.       Времена эти помнились Жеке смутно, как плохо проявленная фотография или затянувшаяся поездка по снежной степи. Мать уходила из дома, пропадала на сутки, и Жека бегала по району, искала, вытаскивала ее из компаний новых друзей, все больше и больше похожих на бомжей. Узнавала новые слова: «прокапаться», «торпеда», «отходняк».       «Белочка».       Она по-прежнему заменяла неудобные выражения, однако теперь неудобство торчало из них в разные стороны. Десяток шил в дырявом мешке.       Как-то раз среди предпоследнего лета, когда все зашло слишком далеко, у них на пороге возникла растерянная пожилая женщина. На голове — мохеровый берет не по сезону, в глазах — тревожный испуг пополам с укоризной. Это приехала деревенская бабушка, мамина мама. Жека ее едва узнала, а когда сообразила, кто перед ней, с первого взгляда поняла, что толку от нее не будет.       Бабушка ругалась, рыдала, теребила в маленьких ручках свой берет, сетовала, увещевала и, переночевав на диване, улетела обратно, чтобы больше не вернуться — долго, дорого, да и смысла никакого.       Единственным значимым результатом бабушкиного визита стал девятидневный запой, и от его начала до конца Жека почти не спала. Бегала проверять, хорошо ли придвинута к входной двери старая разболтанная гладильная доска, грохот которой должен был послужить сигналом, что мать предпринимает очередную попытку бегства.       Мать предпринимала — на пике пьяного психоза она постоянно хотела куда-то бежать, любой ценой. Колотила стеклянные дверцы сервантов вместе с выставленной на полках парадной посудой, резалась до ненормальной, чернущей крови, грозилась вскрыть вены, в слепой ярости била Жеку по лицу, когда та пыталась подступиться к ней с бинтами.       Отец трубку не брал, и после многих звонков, постыдных из-за невысказанной мольбы вернуться и вернуть все как было, Баширова перестала на него надеяться. Он давал знать о себе лишь редкими извещениями о почтовых переводах. Суммы были смешные и всегда на имя матери, словно он собирался во что бы то ни стало снабжать ее бухлом.       Жека научилась прятать остатки денег, а мать отнесла в ломбард чернобурковую шубу, потому что ее вежливо выпроводили из всех учебных заведений, и денег не стало. Тогда же Жека решила, что в десятый класс не пойдет. Сдаст экзамены в училище искусств и займется репетиторством.       Тем более и школьные дела ее летели под откос. Из-за слухов и самых позорных их подтверждений отношения с одноклассниками разваливались и эволюционировали в сторону постоянных насмешек, да и с учебой был полный провал. До уроков ли будет, когда в доме творится черт знает что.       С матерью насчет училища она не советовалась — в хороший день та могла разве только погладить ее нетвердой рукой по голове да пробормотать:       — Делай, как тебе лучше, котеночек.       Все закончилось в день, когда ее приняли.       На плите выкипал чайник, его отчаянный свист перекрывал ор телевизора. Жека бросила входную дверь открытой, не разуваясь, кинулась к плите, распахнула форточки в гостиной и на кухне, чтобы сквозняком вынесло застоявшийся сивушный запах. Отыскала пульт среди немытых тарелок, громоздившихся на кофейном столике, и вырубила идущую на полной громкости телевикторину.       — Ма-ам? — позвала она, заподозрив, что та снова куда-то ушла. И хорошо, что на дворе лето, летом можно попасть под машину, но нельзя замерзнуть в сугробе…       — Ма-ам, ты где?!       Она прошла через комнату, подбирая с пола замызганные пледы, одинокие носки и почему-то валявшуюся там вязаную зимнюю шапку с меховым помпоном, а потом распахнула дверь спальни да так и осталась стоять с шапкой в руке.       Папа Юра ошибался: мать не успела узнать о ее влюбленностях в девочек. Требовалось время, чтобы Баширова дозрела до подобного разговора. Требовался человек, способный выслушать и принять услышанное или взбеситься и отвергнуть. Но такого человека у Жеки не было.       Школьных подруг она давно разогнала: одних за тупые сплетни и куда более тупые попытки натравить на нее одноклассников, других — за жалостливое сочувствие, в котором она ни капельки не нуждалась. Мать тоже не годилась, в ней давно поселилось другое существо. У существа этого оказались оловянные глаза и пустое, вечно голодное нутро. Ему были безразличны Жекины проблемы.       В каком-то смысле существо с оловянными глазами удержало Жеку от падения в пропасть невыносимого горя. Картина, явившаяся в родительской спальне, перестала ее донимать, как только она убедила себя, что это была не мать. Матери не стало за год, а может, и за полтора до того, как все случилось. Она тихо исчезла, растворенная литрами влитых в нее горючих жидкостей, так что времени смириться с этой идеей у Жеки было предостаточно. Для нытья нет причин.       Отец переехал в квартиру через неделю после похорон. Привез с собой Любашу — простецкую на вид тетку, которая все время курила, громко разговаривала, красила губы перламутровой помадой и звала Жеку Бусечкой. Большая коричневая родинка над верхней губой придавала ей вид французской куртизанки, вынужденной работать под прикрытием в товарном отделе местного супермаркета.       Любаша не терпела безделья, а бездельем в ее представлении оказывалось все, кроме накладывания макияжа и жарки котлет. Поэтому «Бусечку» изъяли из училища, едва она достигла минимального возраста для трудоустройства, и определили в отцовские помощницы.       Вскоре Баширова съехала от них, чтобы начать самостоятельную жизнь. Видеть Любашу, наводящую свои порядки в материнском доме, оказалось невыносимо. Еще невыносимее, чем знать, чем они с отцом занимаются на новенькой кровати в родительской спальне, и делать вид, что комнаты этой не существует и двери в нее нет.       Она так тщательно это забывала, так старалась зацементировать — слой за слоем — всем, что под руку попадется. В дело шли разудалые вечеринки, убийственные дозы алкоголя, бесконечный треп и веселые безотказные девчонки, добывать которых оказалось проще, чем она себе представляла, когда терзалась подростковыми сомнениями.       Это в четырнадцать она боялась оказаться не такой, как все. Ей хватало пьющей матери, чтобы на собственной шкуре испытать все прелести изоляции. А позже выяснилось, что лучше и придумать ничего нельзя. За несерьезные отношения с мужчинами женщин обзывали самыми ужасными словами, а за несерьезные отношения с женщинами при правильном подходе можно было получить все удовольствия мира и известную долю почета.       Однако сегодня ненадежный ее цемент принялся растрескиваться там и тут. Сквозь трещины стремились прорасти колючие зеленые плети, обвить шею и придушить.       Свет Жека забыла включить еще с вечера. Так и сидела в темноте у стенки своей облезлой комнаты, следила за тем, как рушатся ее укрепления, старательно сминала пустые банки из-под пепси, оставшиеся после их с Белкиной ужина, и складывала перед собой. Слушала, как раскатывается за стеной храп квартирной хозяйки.       Будь она нормальным человеком, как, например, Рейгель, может, и поплакала бы как следует, но плакать Жека не любила. Она и по матери-то слезинки не пролила, потому что строго-настрого себе запретила развешивать сопли, особенно при отце. Этому понадобилось дождаться настоящей и бесповоротной трагедии, чтобы добраться до дома и взглянуть, наконец, во что превратилась их жизнь.       Да и толку от слез? Только нос распухает, а все вокруг каким было ублюдочным, таким и остается.       В общем, плакать ей совсем не хотелось, а хотелось курить.       Делать это в квартире строго запрещалось. Люция, унюхай она дым, немедленно очнется от своего богатырского сна и спустит ее с лестницы. Так что Баширова поднялась, перебирая руками по стеночке, и, еле переставляя затекшие ноги, поковыляла на улицу.       В круглосуточном ларьке у дороги сонная продавщица отпустила ей пачку «честера», не отводя взгляда от портативного телевизора, где Дима Билан в грязной майке чувственно страдал за тюремной решеткой, а злые полицейские чувственно его обыскивали, очевидно, на предмет запрещенных веществ.       Жека вышла, обустроилась на скамейке автобусной остановки, закурила, провожая взглядом редкие автомобили. Те просторно мчались по четырехполосной рассветной дороге неведомо куда.       Через несколько часов здесь случится затор, машины примутся злобно сигналить, обползать друг друга по самым диким траекториям, чтобы хоть на пару метров приблизиться к далекому перекрестку. Но пока город казался пустым и гулким, дома понемногу заливал холодный розовый рассвет, и от этого все выглядело необыкновенным, как при конце света, который на Жекиной памяти обещали уже раз десять, но прогнозы никак не сбывались.       Она не отказалась бы от какого-нибудь свеженького бодрящего конца света. Вдыхала поглубже сигаретный дым и холодный воздух, ощущая себя самым одиноким техасским рейнджером на свете. Ждала, когда пойдут первые автобусы.       Шесть утра по любым меркам считалось неудачным временем для визита. Но удобство Белкиной и Муми-мамы Лены в этот момент беспокоило Жеку меньше всего. Она жала кнопку звонка с таким бешенством, будто на район надвигался лесной пожар, и только ранний подъем мог спасти жизни несчастных.       Испуганная заспанная мама Лена открыла ей дверь, суетливо приглаживая торчащие волосы. Баширова не поздоровалась, спихнула ее со своего пути и ввалилась в комнату к Белкиной, по дороге едва не споткнувшись о Сэра Френсиса Дрейка, до крайности возмущенного беспределом.       Инсталляция с ветками исчезла, на ее месте очутились кипы газет, перевязанные крест-накрест бечевкой. Газетный склад занимал треть помещения и грозил развалиться в любую минуту, заполонив оставшееся пространство. Встревоженная и все еще объятая остатками сна Белкина терла глаза, сидя на разложенном диванчике.       Жека подошла к полкам с книгами, обсмотрела их сверху донизу и, не обнаружив искомого, принялась доставать книги и швырять их вниз.       — Жень, ты чего? — всполошилась Белкина. Со сна голос у нее был тонкий и хриплый одновременно. У Башировой по утрам был точно такой же.       — Альбом с фотками, — бросила она, не прекращая выкидывать книги. — Который ты не хотела показывать. Где он?       На пол летели детективы Донцовой и детективы Марининой, драконы и рыцари, принцессы и гламурные девы.       — Перестань, — сказала Белкина, из голоса которой пропала вся сонливость. — Женя, прекрати. Я сама тебе все покажу.       Жека, сжав зубы, чтобы не зарычать, завела руку за очередной книжный ряд. Томики с шумом сходящей лавины повалились на паркет.       Лена Белкина выбралась из постели, одернула длинную мятую футболку и на нетвердых ногах шагнула к ней.       — Да ну, Женя! Улиток испугала…       Баширова подняла взгляд на террариум. Из мха и торфа торчали две заостренные раковины. Она протянула руку и прикоснулась к стеклу. Прежде ей не доводилось брать заложников, и прямо сейчас эта идея ее вдохновила. Она с обещанием глянула на Белкину и одарила ее хищной улыбкой.       — Не трогай! — панически взвизгнула та, быстро прошлепала к платяному шкафу, порылась в ворохе скомканной одежды на самом дне и протянула ей альбом в синей бархатной обложке с проплешинами на сгибах. — На, вот он!       Баширова мгновенно забыла об улитках. Как только альбом очутился у нее в руках, смотреть его она расхотела, но все равно открыла. Заставила себя сосредоточиться на снимках, на самом деле желая только одного — крушить все, что под руку подвернется.       Первая мысль оказалась неожиданной: «Видать, Любаша стала у отца крайней точкой, а прежде его привлекала исключительно интеллигенция».       Муми-мама Лена когда-то была совсем тонюсенькой крошкой, как и мама Башировой. Огромные стрекозиные очки, на запястьях фенечки. Фолк, богемная рванина и винтаж. Сразу понятно, в кого Белкина такая дурная. Жекина мама, наоборот, любила в одежде четкость линий и форм. Твердые прямые платья и пиджаки, плечами которых можно было колоть океанские льды.       Она перевернула страницу. Слева очень довольный отец показывал очень недовольному толстому младенцу игрушки на новогодней елке. В кадр попала поросшая светлой шерстью рука и знакомые с детства батины электронные Casio — тесноватый браслет, трещинка на стекле. Справа уже изрядно подросшая Белкина висела у него на локте, как коала на ветке. Жека не помнила на отцовском лице такого счастливого выражения. Даже «Фантом» был бессилен.       — Кто тебе сказал? — жалобным голосом спросила Лена откуда-то из далеких далей.       — Сама догадалась, — ядовито откликнулась Жека, но потом, неожиданно сжалившись, объяснила: — Люция интересовалась, не родня ли мы. Ну и я такая подумала: «А правда, не родня ли?»       Она захлопнула альбом. Смотреть дальше не было смысла.       Белкина сидела на краю постели, выдирала нитку из подола футболки.       — И что они в нем находили вообще? — спросила Баширова, ни к кому не обращаясь.       Ответ ее не очень-то интересовал, но Белкина отозвалась:       — Он был большой и веселый.       — Веселый, — повторила Жека, пробуя слово на вкус. Отец был какой угодно, только не веселый. Может, каким-то чудом это окажутся разные люди? Она подивилась собственной глупой надежде и продолжила допрос: — То есть ты меня специально нашла, да?       — Похоже на то, — согласилась Лена, тихая и смиренная.       Жека положила альбом на полку, опустевшую после погрома.       — Тогда давай рассказывай, сказочница, — предложила она.       Белкина выдрала нитку окончательно и теперь наматывала ее на палец. Дело это чрезвычайно ее занимало.       — Мама узнала о вас почти сразу после того, как твоей… — она сглотнула, подбирая слова, — не стало.       — Ой да ладно, антимонии не разводи, — поморщилась Баширова. — Повесилась она. Ручка гардероба, шарфик. Знаешь, как по-умному называется? Позиционная асфиксия. Красота, правда? Вот представь, приходишь такая к себе домо-ой, открыва-аешь две-ерь…       Она желала хоть как-то отомстить за фото со счастливым отцом, за «большого и веселого», доставшегося не ей, за то, что рука с часами показывала младенцу елку, а Жеке никогда ничего подобного не показывала, — вообще за все подряд, — и сейчас упивалась тем, как запросто может об этом говорить, пока ее единственная слушательница корчится от ужаса. А может, и не единственная. Где-то в коридоре осталась остолбеневшая Муми-мама. Пускай тоже послушает, ей полезно.       Белкина затянула нитку так, что кончик пальца налился бордовым.       — К нам пришла женщина, — продолжила она, убедившись, что Жека сказала все, что собиралась. — Какая-то из отцовских… других женщин. Люся, что ли? Не помню. Жуткая такая, с бородавкой на лице.       — Любаша?       — Да. По-моему — да. Точно. Сказала маме, типа, мол, одну он уже довел, и тебя доведет как миленькую, поэтому отстань от мужика по-хорошему. Хныкала про бедную сиротинушку, о которой ей пришлось заботиться, и что вторую сиротку они не потянут. Мама в шоке была. Она ни про Любашу эту, ни про вас ни сном ни духом. Думала, он не хотел жениться, потому что такой вот сложный человек. А она у меня очень современная, хвасталась всем, что у нее гостевой брак. Ей бы в страшном сне не приснилось, что у него уже есть жена и ребенок. Нас он тоже обманул и бросил, если хочешь знать. Мама сказала: «Кобель, он и есть кобель».       Она подняла на Жеку несчастные глаза. Почти такие же, как у самой Жеки, и точно так же, как делала сама Жека. Почему-то раньше Баширова вообще этого не замечала. Она слушала Белкину с улыбочкой, засунув руки глубоко в карманы штанов.       — Гостевой, да? А в гости к себе он ее не приглашал, случайно?       — Куда-то, наверное, приглашал. — Лена пожала худенькими плечами под широченной футболкой. Жекин бездонный сарказм она пропустила мимо ушей. — Я у него точно не бывала.       Баширова вспомнила мамины долгие отъезды, и ей захотелось завыть.       — На сколько ты меня младше? — спросила она вместо этого.       — На четыре года. — Белкина вздохнула, разматывая нитку с опасно синеющего пальца. Кивнула на дверь: — Мама не хотела, чтобы я тебя искала. Говорила, хорошим это не кончится. Может, позовем ее, а? Все равно же подслушивает.       Жека едва заметно покачала головой, давая понять, до какой степени ей безразличны переживания Белкиной-старшей.       — Но ты все равно меня нашла и?..       — Нашла, — согласилась Лена. — Как только собственные деньги появились, начала тебя искать. Потому что мама мне больше не может возразить, ничего не поделаешь. Я же совсем маленькой о тебе услышала, лет в одиннадцать. Та женщина сказала: «Бедная сиротинушка», ну я и вбила себе в голову, что ты такая… вроде как девочка со спичками, знаешь? Босая на морозе.       Баширова с издевательской серьезностью кивала в такт ее словам и жалела, что не расколотила террариум, когда представилась такая возможность. С другой стороны, было еще не поздно.       — Ага, ага, хорошо, понимаю, ага. То есть вы обе меня позвали к себе, бедняжечку, согрели, накормили, заставили вас полюбить… Я сейчас все правильно говорю?       Белкина протестующе всплеснула руками:       — Ну конечно нет!       — Не, подожди. Вы это сделали, чтобы что, Лена? Это такая попытка извиниться за все, что натворила твоя шлюха-мать?! Вам было мало того, что со мной уже случилось, и вы решили сделать еще хуже?!       — Да мы помочь хотели! — в отчаянии выкрикнула Белкина и аж приподнялась с места. — Мне плохо стало, когда я узнала, что ты еще и в сервисе у него работаешь. Живешь у какой-то бабки в клоповнике. Люди так жить не должны. Я маму не предупредила тогда, что тебя приведу. Она сама догадалась, когда тебя увидала, и целый день потом со мной разговаривать не хотела, хотя тоже согласилась, что тебя так оставлять нельзя.       — Все понятно, — сказала Жека. — И почему ты мне сразу не объяснила, кто вы такие?       — Зачем? — изумилась Белкина. — Я что, совсем дура?       — Ты хуже, — ответила Жека. — Вы обе — хуже.       — Она не шлюха, — сказала Белкина. — Она не знала, честно. Когда узнала, то звонила ему и страшно кричала, а потом плакала еще долго, много-много дней. Я боялась, скорую вызывать придется. И вообще, он с нами не жил никогда нормально, она меня одна растила.       — Да мне похуй! — заорала Жека, окончательно выйдя из себя. — Ты что, тупая совсем? Мне похуй, что у вас тут было и на всю вашу ебаную биографию! Вы вообще понимаете, что сделали?!       — Это сделали не мы. — Вид у Белкиной стал упрямый. — Это он с нами сделал. Хоть бы соврал маме, как все врут: «Жену не люблю, живу из-за ребенка». Хоть бы выбор дал. Но он трусливый, ты замечала? Хвост поджимает, когда с ним о чем-нибудь напрямую пробуешь говорить, или скандалит, словно все вокруг виноваты.       — Тебе откуда знать? — Жека стиснула кулаки в карманах. — Он к вам все еще приходит или как?       Белкина выцарапала ногой пепельницу из-под дивана и огляделась в поисках сигарет. Баширова с внезапным сладострастием представила, как газетный склад у окна вспыхивает от случайной искры.       — Раньше приходил, — Лена старалась не встречаться с ней взглядом. — Ты же про «Мастербилт» не знаешь? Это он мне на день рождения привез в позапрошлом году. Вроде как отношения налаживать хотел. У него в памяти где-то застряло, что я раньше училась. Только я тогда в пятом классе была и бросила быстро. У меня характер такой — много чем занимаюсь и бросаю, когда надоест. И вот он приперся с этой гитарой, а мне к тому времени уже известно было, что ты музыкалку на Словцова заканчивала. По фамилии нашла. Спрашиваю его: «Ты дочь, случайно, не перепутал?» Молчит… Тошнит от таких людей. И про гитару я сразу решила, что она должна быть твоя. Это справедливо. Не знала только, как отдать.       Баширова смотрела на Белкину в ожидании, что все распирающее ее бешенство обратится в смертоносные лучи и полетит из глаз. Не дождалась и вышла прочь из комнаты, на ходу толкнув плечом Муми-маму Лену. Та стояла прямо за дверью, выкручивала одной рукой вторую с такой силой, словно задалась целью вырвать ее из запястья.       — Пакеда, родственнички, — бросила Жека и грохнула дверью, надеясь, что от этого звука лопнет террариум с улитками и остатки книг попадают с полок, раз уж со смертоносными лучами не вышло.

***

      Братья явились в офис спозаранку, угрюмые и собранные, как спецназ. Квадратный, лохматый Дэн тащил два системных блока и безудержно потел — на футболке под пиджаком расплылось пятно. Позади, сверкая очками, вышагивал Митя и нес страшноватый на вид рюкзак. Руку он вытянул вперед, словно рюкзак содержал радиоактивные отходы или мог в любую секунду взорваться.       Они прошли в кабинет, истребовали у Валентины кофе и немного поизображали светскую болтовню, дожидаясь своих чашек.       — Расскажи, как все было. С самого начала, — велел Митя Маягачев, финансовый эксперт, член палаты лордов инкогнито и вообще ужасный человек. Он запер за Валентиной дверь и подергал ручку, словно они были подпольным комитетом революционеров, а в комнату собирались вот-вот нагрянуть жандармы, размахивая револьверами и шашками.       — Еще раз? — уточнила Ефремова, как будто не поняла, что от нее требуется.       Алова права: руководство заблуждалось на ее счет. Да она и сама на свой счет заблуждалась. Ей не под силу опять и опять пересказывать в хронологическом порядке свои проколы. Все равно что плевать самой себе в лицо.       Когда все вскроется, ее тысячу раз заставят припомнить каждый шаг, восстановить каждую возникшую мысль, объяснить каждый мотив, что ею двигал. Сейчас подвернулась возможность дать генеральную репетицию, но стыд — тягостный и жгучий, взявшийся неизвестно откуда, — обживался в ней, устраивался поудобнее, вставал поперек горла, не пропуская слова наружу.       — Ага, — подтвердил Митя. — Не торопись, подумай.       Шумную царевну Софью братья с собой не прихватили, так что теперь, в затянувшейся паузе, можно было расслышать тихое гудение потолочных ламп.       Ефремова тяжко вздохнула, мысленно заставляя события выстроиться в линейном порядке. Ей предстояло начать со слов: «На прошлой неделе», — пусть этот срок и выглядел таким далеким, словно она смотрела на него в перевернутую подзорную трубу.       — На прошлой неделе мне через знакомых слили инсайд о надвигающейся московской проверке. Я не особо обеспокоилась — регионы часто потрошат в произвольном порядке. Прозрачность деятельности, соответствие стандартам и прочая ерунда. Затем на работе праздновали мой день рождения. Наш зам, Сережа Мазий, решил, что офис должен меня поздравить. Митя наверняка его помнит, он с нами учился…       — Раньше они так делали? — перебил ее Дэн.       — Делали, но поскромнее. В этот раз, я думаю, Сергей вложился, потому что они подарили мне турпоездку на Самуи. Компания таких подарков не делает, а о том, что офис скидывался по соточке, даже думать смешно.       Братья синхронно что-то прикинули в уме и согласно кивнули.       — Сразу после этого ко мне подошла Валя и показала поддельные договоры. Она перепроверила все взаимные расчеты, потому что нашла левую платежку в принтере продажников — кто-то забыл отменить операцию, когда бумага закончилась. Мы решили никому не говорить, пока не поймем, что происходит. После работы Валя обыскала офис и обнаружила в столе главбуха, Кристины Слеповрон, бумагу со следами подделки моей подписи.       — Вы ее сохранили? — уточнил Митя.       — Да, но как у вещдока ценность у нее нулевая. Для нас это просто лишнее подтверждение участия Слеповрон в махинациях. Хотя и так понятно, что без бухгалтерии они бы все это провернуть не смогли. Тем же вечером в офис примчался Сергей и, пока Валя пряталась от него в кладовке, удалил все, что было в бухгалтерском компьютере. — Ефремова отпила остывающий кофе и поморщилась. Разговоры о Мазии давались ей тяжелее всего.       — Ха-ха, — отозвался Дэн. — Лошара. Тебе любой школьник скажет, что это так не работает.       Анька вскинула голову:       — Правда?       — Вы че, все тут дикие? — удивился Дэн. — Дикие твари из дикого леса?       Митя спрятал улыбку:       — Отстань от людей, они обычные пользователи, не то что ты, о, великий волшебник. Ань, говори дальше. Я в общих чертах помню, но на фоне того, что мы выяснили, все это начинает иметь хоть какой-то смысл.       Ее кольнула надежда, крошечная, как статический разряд.       — На следующий день ни Слеповрон, ни Коля Трошин — мой начальник отдела продаж — не явились на работу. Валентина к ним съездила и выяснила, что Колина жена не в курсе его местонахождения, а бухгалтерша вроде как улетела в Индию. Мы знаем, что у обоих была куча долгов, оба на карандаше у кредиторов. Возможно, их тоже предупредили о грядущей проверке, и они улетели вместе, но утверждать не берусь. У них с Трошиным был роман, о котором я и заподозрить не могла — в офисе они вели себя как кошка с собакой… Господи боже мой, — она с силой потерла ладонями лицо, — звучит как бред.       — Нормально пока, — возразил Митя. — И потом что?..       — На следующее утро я возвращалась… из гостей, короче. Мне позвонили охранники, сказали, что приехали менты, потому что убили кого-то из наших ребят. Оказалось, это Птицын, наш менеджер отдела продаж. Его стукнули по голове на остановке напротив бизнес-центра. Менты сначала пытались сесть на меня, но потом отстали.       Она решила не вдаваться в подробности, если не спросят. Исподтишка глянула на братьев и тут же почувствовала себя последней сволочью. У нее убили сотрудника, а она со стыдливостью пансионерки ищет пути избежать неудобного разговора о том, как провела ночь накануне.       Митя с Дэном ничего не спросили, и она продолжила:       — Я подняла и просмотрела последний аудиторский отчет. Им занимался Сергей, потому что в феврале мне пришлось надолго уехать на мероприятие автопрома. Время от времени приходится тусоваться, сами знаете.       — О да, мы знаем, — подтвердил Митя. — И?..       — Отчет нарушений не выявил, а этого, как вы понимаете, быть не могло. Когда начали разбираться, оказалось, что он подделан. То есть это и так было ясно, но еще оставалась надежда выйти на фирму, которая этим занималась, и разобраться, что к чему. Однако узнать, кто им занимался, не удалось, поэтому доказать, что данные подделывала не я, — невозможно. У нас с Сергеем все было решено только на словах. Я просто его попросила, как обычно.       — Но на мероприятии тебя видели? Ты же там не в вакууме была?       — Все видели, но это не аргумент. В теории я могла заказать проверку и сразу уехать. Опровергающей информации не существует. Как и подтверждающей. Именно поэтому любые сомнительные моменты истолкуют не в мою пользу, как только ситуацию возьмут под контроль там. — Она кивнула наверх. — У них простой подход к проблемам: что лежит на поверхности, то и считается истиной.       Дэн в задумчивости тянул себя за губу, словно вознамерился ее оторвать. Митя сплел руки на груди и повертелся в кресле.       — Кто не побоится подтвердить, что ты была на этом своем автопроме?       — Тамара Самвеловна, вице-председатель совета директоров. Мы с ней там специально встречались, она меня… как бы правильно сказать? Патронирует.       — Левкоян? — уточнил Дэн.       — Да, — настала ее очередь удивляться. — Вы ее знаете?       — Немного, — загадочно отозвался тот. — Хм-м… Патронирует? Любопытно. Ну хорошо, и дальше что?       — Дальше ко мне заявился этот капитан, которого вы видели, когда забирали компьютеры, и сообщил, что Птицына убили носком с гайками — теми же, что используются у нас. Однако ими пользуются все, кто обслуживает нашу марку. Но если это окажутся наши гайки, то следует предположить, что Юра что-то видел или слышал, поэтому его убрали.       Ефремова снова вздохнула, умирая от отвращения к себе. Каждый раз, говоря о Птицыне, в глубине души она не испытывала ничего, кроме желания поскорее закончить рассказ. И пусть ее спасут, пожалуйста. Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, или произойдет что угодно еще, и братья скажут: «Прекрасно, дорогая, вот твои преступники, вот неопровержимые улики, вот ключи от всех дверей. Возвращайся к обычной жизни и забудь обо всем».       Маленькая уступка судьбы, кратчайший маршрут из точки А в точку Б.       Впрочем, чего еще ожидать от человека, который допустил этот бардак? Только надежды на легкие пути.       — Это все. Или нет, погодите. Вчера мы сшиблись рогами с Мазием. Он подтвердил, что отчет подделан и что я ни черта не смогу доказать. Я слишком долго не хотела верить в его сознательное участие, потому что мы всегда дружили. Он мне вроде члена семьи. Однако вот. — Она коротко развела руками, показывая это самое «вот».       Митя, знавший об их неудавшемся студенческом романе, улыбнулся. Наверняка хотел ее ободрить, однако улыбка вышла скептическая.       — Точно все? — Дэн оставил в покое свою многострадальную губу и полез под стол, куда Митя засунул страшный рюкзак.       — И еще в день рождения сотрудники подписывали поздравительную открытку, в которой кто-то оставил мне пожелание сдохнуть, но я про нее забыла и случайно открыла только в день, когда убили Юру. Понятия не имею, кто автор, но у меня есть мысли на этот счет.       — И кто у нас подозреваемый? — оживился Митя.       — Думаю, Слеповрон. Если она подделывала мой почерк, вполне могла написать как-нибудь так, чтобы на нее никто не подумал.       — Ладушки, — сказал Дэн, высовывая кудлатую голову из-под стола и с кряхтением возвращаясь на место. — Теперь я буду рассказывать и показывать, а ты — слушать и очень сильно думать, что за хрень тут происходит. Насчет гаек вряд ли прояснится, мы с Митяем больше по баблу, чем по мокрухе, а вот остальное давай сопоставим.       Он водрузил на стол и раскрыл тяжелый ноутбук, такой же страшный, как и рюкзак, в котором его полагалось хранить. Крышка ноутбука была жестоко исцарапана, заляпана жирными отпечатками пальцев и чем-то вроде силиконового герметика. Ефремова попыталась представить, через что прошла эта машина, и не смогла.       — Па-па-пам! — Дэн развернул монитор так, чтобы всем было удобно смотреть. — Придет весна, растает снег, и мы увидим, кто где…       — Денис! — оборвал его Митя.       — Ой, ну сознание еще потеряй, чтоб мы тебе нашатырем в лицо брызгали.       — Придурок, — пробурчал тот.       — Итак, мы получили в распоряжение рабочие компьютеры главного бухгалтера и начальника отдела продаж. На первом была удалена операционная система, на втором просто провели большую уборку, поскольку бухгалтерии там не водилось, зато водилось кое-что другое, — возвестил Дэн торжественным тоном и добавил уже попроще: — Идиоты. Это ж как после убийства спрятать нож под паласом и думать, что его никто не найдет.       — Или не очень старались, потому что знали: докапываться никто не станет, — заметил Митя.       Дэн покивал:       — Или так, ага. Сначала посмотрим все самое вкусное из вашей бухгалтерии. Вот тут я отдельно собрал все фальсифицированные документы, счета на оплату и платежные поручения. Эту часть вы перепроверите с Митяем, он у нас любитель скучной работы. А здесь…       — Как вы попали в систему? — перебила она, потрясенная развернувшимся перед их глазами зрелищем.       — Эм… — Дэн поскреб макушку где-то глубоко под кудрявыми джунглями. — Мне пришлось нарушить закон. Сколько раз, Мить?       Тот стал загибать пальцы и беззвучно шевелить губами, подсчитывая.       — Ладно, я поняла, — остановила их Анька. — Продолжай, пожалуйста.       — Сага о разделенных счетах, — возвестил тот, довольный собой дальше некуда. — Вы все ее знаете. Здесь у нас целиком проходит клиентский платеж, который твоя Слеповрон разбивает на две части. Эта, основная, проводится официально через кассу, а эта — уходит на левый счет. И тут мы все себе представили, как Николай купает Кристину в шампанском «Моэт э Шандон», а потом они курят кальян со вкусом маракуйи и едят икру с золотых тарелок, но нет! Нет, товарищи! А куда деньги уходят на самом деле — глядите.       И они послушно поглядели.       — Твою мать… — Анька прижала ладонь ко лбу, проверяя, на месте ли у нее голова, и осталась так сидеть.       Митя сохранял спокойствие. Он явно смотрел это представление не в первый раз.       — Можно и так сказать, — согласился Дэн. — Получательница незаконной прибыли у нас некая фирма «Креотон», оформленная на Тамару Самвеловну Левкоян. Вот и счетик у нее тут, красивый, аккуратный. Знаешь такое заведение — «ТрансПрогрессБанк»?       — Да что это вообще… — начала было Анька. — Мы с вами сейчас видим одно и то же?       — Это банк-прачечная, — подал голос Митя. — За долю в транзакциях они закрывают глаза на что угодно. И у нас есть все основания думать, сама Тамара Самвеловна не в курсе, что стала обладательницей несметных богатств в размере двух миллионов рублей.       — Счет оформлен на «Креотон», да, — радостно подхватил Дэн. — Только учредительные документы липовые и подписи на них стоят не ее. Вот, сравни, здесь официальные документы из открытого доступа. Да еще и паспорт — галимый фотошоп. Я тебе таких сколько хочешь за полчаса нарисую. Это подстава, Ань. И мы так прикидываем — довольно дорогая. Сильно дороже тех денег, что поступили на счет.       — Но почему в таком случае Коля и Кристина выбрали Левкоян? — в изумлении спросила она. — Они реально частями переслали ей два миллиона рублей?       — Два миллиона шестьдесят две тысячи семьсот тридцать один рубль, — уточнил Митя с видом ученого кота и поправил очки.       Если б она не боялась, что ее сочтут истеричкой, то рассмеялась бы на весь кабинет.       — Не могу точно сказать, насколько Тамара Самвеловна состоятельна, но… как бы корректно выразиться? Это реально самая бессмысленная сумма для хищения.       — Да мы примерно так и подумали, — откликнулся Дэн и потряс у нее перед лицом сложенными в щепоть пальцами. — Тридцать один рубль — только послушай, как звучит! Есть в этом какая-то наивная прелесть. С другой стороны, вдруг вы планировали лет пятнадцать так развлекаться? Копеечка к копеечке — глядишь, и целковый набежал.       Это далось нелегко, но Ефремова справилась с собой. Оцепенение сменилось деловой собранностью:       — Возможно выяснить, кто открывал эту фирму?       Бурлящий от гордости Дэн немедленно прекратил бурлить, и кусты на его голове слегка поникли.       — К сожалению, нет. — Митя вертел в пальцах пустую чашку, и было видно, что ему вправду жаль. — Будь это возможным, Денис принес бы тебе его голову на блюде, ты же видишь.       — Окажись там нормальный банк, я б и этого не выяснил, — сознался тот. — В нормальном банке таких, как я, берут за задницу быстрее, чем ты скажешь «его взяли за задницу». Этот их «ТрансПрогресс» экономит на безопасности, потому что им важнее побыстрее крутить бабки, чем защищать данные. Да и вряд ли они станут раздувать скандал, если не хотят привлечь внимание к своим делам.       — Да, — сказала она, — я понимаю.       — А вот и все транзакции, — расстроенно продолжил презентацию Дэн. Признание собственной ограниченности далось ему нелегко, как будто теперь все собравшиеся могли перестать считать его магом и волшебником. — Каждый перевод соответствует разнице между поддельным платежом и настоящим и совпадает по времени с прошедшими сделками. По понятным причинам позднее никто к этим деньгам не прикасался.       Лампы над их головами продолжали еле слышно гудеть, пока все они в глубокой задумчивости пялились в экран ноутбука.       — Кстати, а как именно она тебя патронирует? — Митя отставил чашку.       — Мы в неплохих отношениях. Тамара Самвеловна никогда мне об этом не говорила, но есть повод думать, что на это место меня продвигала она.       — И могла сделать кого-то несчастным?       — Могла, — согласилась Ефремова. — Но не сделала. Накануне принятия решения Сергей отозвал свою кандидатуру, и я оказалась здесь.       — Потому что Левкоян на него надавила?       — Нет, он кипел энтузиазмом и бросал мир к моим ногам, как верный рыцарь. Так что все по любви.       — По любви, значит? — Митя поднял брови. — Вот сейчас это особенно плохо выглядит.       — Мне его выходка с самого начала не понравилась, но он был очень убедительным. — Анька устало откинулась в кресле, и братья сделали то же самое. — У нас тогда отношения разладились из-за беготни вокруг этой должности. В смысле, никаких конфликтов, просто было тяжеловато общаться. А своим отказом он, вроде как, снял напряжение, и все стало опять нормально.       — Мутный парень, — вынес свой вердикт Митя. — Оставим пока так, все равно мы не понимаем, что им движет. Мы же не понимаем, да?       Анька нехотя кивнула. Ей все еще с трудом давалась мысль, что благороднейший из ее друзей оказался со всех сторон подлец подлецом.       — Выходит, Трошин и Слеповрон ничего с этих сделок не имели. — Она едва удержалась, чтобы не начать грызть костяшку пальца, и сплела руки на груди, чтобы избежать соблазна. — Вряд ли они делали это из любви к искусству. Платили им как-то иначе. Может, сам Сергей и платил. На что-то же они улетели в Индию, хотя оба были фактически банкротами, если верить информации, которую получила Валя. Про них что-нибудь стало понятно?       — О-о! Это у нас, значит, был театр, а теперь цирк. — У Дэна на лице вновь заиграла улыбка. — Комп твоего продажника чист, как агнец перед жертвоприношением, смотреть там нечего. Аккуратный пацан. Однако у него есть профиль на «Одноклассниках», где они с вашей Кристиной подписаны друг на друга и общаются. Переписочки их я сохранил — развлечешься на досуге.       — Подожди, они обсуждали кражи в переписке на «Одноклассниках»?!       — Я же говорю — идиоты. У них там то любовь, то ссоры — в основном ничего интересного.       — Как ты к нему… а, глупый вопрос, понимаю.       Вид у Дэна стал исключительно довольный.       — Как два пальца об асфальт. Вообще, в разговорах они осторожничают, как умеют. Конспирация уровня «мама не должна узнать, что мы курили за гаражами». Несколько раз довольно подробно обсуждают сделки. Деньги пришли, деньги ушли. Вот тут Слеповрон упоминает левые суммы, а здесь жалуется на трудности с подделкой подписи и просит его купить разных стержней для ручек, чтобы совпадали по цвету с подлинником. Но есть и плохие новости — не говорит, чьей именно подписи. В переписках нет имен, даже зама твоего нигде не зацепили. Короче, кто бы ни заказал этот праздник, информации о нем у нас ноль. И переписываться они закончили двенадцатого апреля — выходит, незадолго перед тем, как пропасть с радаров. Трошин в свой аккаунт с тех пор не входил, и голубка евойная тоже.       Анька выдохнула. Легких путей в ближайшее время не вырисовывалось.       — Погоди-ка, — Митя собрался было запустить руки в свои тщательно зачесанные кудри, но вовремя одумался, — аудиты во всех ваших филиалах проходят в феврале, это понятно, финансовый год закончился, время собирать камни. А на этом вашем мероприятии автопрома, как его?..       — Автопромышленная ассамблея.       — Ассамблея, — согласился он. — Туда собрали всех руководителей?       Ефремова с сомнением пожала плечами:       — Я не всех помню в лицо, возможно, и нет.       — Это регулярное событие?       — Нет, просто решили приурочить несколько панельных сессий к очередной выставке. Обычная говорильня за состояние отрасли.       — И тебя вызвали в приказном порядке?       — Вроде того, — согласилась она. — Санкции не озвучивались, но подразумевались. Добровольно-принудительная явка.       — А кто вызвал? Имя найдешь?       — Можем проверить. — Она открыла почту, пробежалась по клавишам. — Нет, подписано Департаментом регионального развития.       — Адрес, адрес глянь. — Дэн сунул к ней лохматую голову, и Митя свою гладкую — тоже.       Они все уставились в экран на адресную строку, возвещавшую, что письмо отправлено с домена, не имеющего к компании никакого отношения, потом посмотрели друг на друга.       — Кто ж на них обращает внимание, на адреса эти, — усмехнулся Дэн. — Я его проверю, конечно, но на что хочешь спорю — отследить мы его не сможем.       — А вот теперь начинается самое интересное, — подумав, сказал Митя. — С улицы на ассамблею не зайдешь, это корпоративное мероприятие. Кто-то вносил тебя в списки, регистрировал, бронировал гостиницы. Кто, Ань?       Она закрыла глаза. Ей было страшно, а в темноте все казалось менее пугающим. Вот бы там и остаться, но на нее смотрели два человека и ждали ответа.       — Понятия не имею, — призналась она, не открывая глаз. — Но делалось это не отсюда, потому что это не Сережин уровень полномочий. Минимум — руководители департаментов, и тем понадобилось бы одобрение сверху. Да и на Левкоян, если прикинуть, мелкая сошка наехать не решится.       — Но почему это делается через тебя? — встрял Дэн. — Должна же быть причина.       — Хороший вопрос, — согласилась Ефремова, хотя вопрос был плохой, а все, что за ним стояло, непредсказуемо увеличивало масштаб проблемы. Она все-таки решилась на них посмотреть. Дэн снова в раздумьях терзал нижнюю губу. Митя выглядел ожесточенным и решительным, как Суворов, ведущий армию через Альпы.       — Итак, тебя вызывают в Москву в период, когда ты должна была заниматься аудитом, — подытожил он. — До этого полгода мутят от твоего имени с деньгами и пересылают их на счета Левкоян, пользуя вашу бухгалтершу и менеджера по продажам. Услуги этих двоих, очевидно, оплачивают так, что рисковать им не жалко. Подделывать отчет поручают заму и принимаются организовывать проверку, о которой ты узнаешь исключительно благодаря своим связям в Москве, а так бы понятия о ней не имела. Сектор «приз» на барабане — десант внезапно высаживается и обнаруживает здесь преступное логово. Правильно?       Она кивнула. История складывалась простая — и в простоте своей совершенно кошмарная.       — Так что все упирается в один-единственный вопрос: кто вы, мистер Икс? Или мистеры, — заключил Митя.       — Связалась бы ты со своей Левкоян, — предложил Дэн, снова хмурый, только теперь от переживаний, а не от уязвленного достоинства. — Ей интересно будет послушать, какой бизнес вы тут с ней развернули. Что-то мне подсказывает, она быстрее тебя выяснит, кто вас обеих так сильно полюбил. На вот тебе, кстати, флешечку нашу фирменную. И еще одну флешечку, про запас, а то вдруг с первой случится несчастье. Чего только в жизни не бывает. Ты их, главное, в разных местах держи. Мы тебе туда всю лирику залили. То-то эсбэшники ваши порадуются.       — Или не порадуются, — покачала головой она. — Служба безопасности тоже под руководством ходит. Оно у нас одно на всех.       — В любом случае посадить тебя становится сложнее. — Митя покрутился в кресле туда-сюда, помогая себе ходульными ногами. — Предупреждена — считай, вооружена. Доказательства косвенные, но дают основания для сомнений. Топовый адвокат сможет встроить это в защиту, и мы тебе такого найдем. А вот насчет сохранения работы не скажу — кто-то сильно недоволен твоим присутствием в компании. Мотивов мы не знаем, и это плохо.       — Ну хоть немного помогло? Как ощущения? — осторожно спросил Дэн. Ему хотелось понять, может он гордиться своей работой или нет.       Анька стряхнула овладевшее ею оцепенение. Ощущения она испытывала сложные. Дэн знатно потрудился и мог также знатно расстроиться, заяви она, что помогло, но стало хуже. Гораздо хуже. Впрочем, все и так это понимали.       — Мне с вами никогда не рассчитаться, — сказала она вместо этого.       — Ты, главное, сожрать себя не дай, тогда и будем в расчете, — отозвался Митя.       — Постараюсь. — В глазах и носу защипало. — Вы не представляете, как я вам благодарна.       — Бля, Ефремова, — перебил ее вдруг член палаты лордов голосом студенческого Мити в драных джинсах, — не начинай. Мы с Настей к концу мая домик в Серебряном Бору достраиваем, приезжай на новоселье. Подругу свою привози, если есть. Устроим оргию с кокаином и вертолетами, а то совсем протухли в наших офисных саркофагах, смотреть противно.       — Обязательно приеду, — зачем-то соврала она, уверенная только в одном: если не случится чуда, к концу мая ее просто-напросто уничтожат.

***

      Валентина ощущала себя полнейшей дурой. Она приставила к стенке стакан, прижалась ухом к донышку и стояла, прикрыв глаза. Страшно представить, что сказала бы Анна Витальевна, застань она ее в таком виде. Всякий раз, как собравшиеся в кабинете затихали, Валя судорожно пыталась сочинить правдоподобное объяснение своим действиям.       На самом деле она не знала, как это должно работать. Возможно, стакан следовало прижать к стене обратной стороной, а ухо вставить в горлышко.       Если бы Анна Витальевна повышала голос, как с женщиной-лайкой, Вале не пришлось бы изобретать шпионских приспособлений. Но собравшиеся разговаривали негромко. Она жалела, что ей нельзя превратиться в муху, пролезть в щель под дверью и покружить по кабинету, заглядывая в компьютеры. Однако и тех фрагментов разговора, которые ей удавалось расслышать, было достаточно, чтобы сделать выводы.       Вчерашний звонок Динаре оказался хорошей идеей. Самой лучшей. Валя как могла осторожничала с добытой информацией, и Динара наверняка тоже, но обе они принесли друг другу немало пользы.       Сплетни, сплетни — вот настоящее оружие корпоративных войн. Их трудно отследить, почти невозможно доказать, и именно они запускают механизмы страха, лояльности и предательства быстрее, чем любой официальный приказ.       Динара попросила звонить снова, не медля ни секунды, если появятся новости, и теперь Валентине предстояло решить, станет она это делать или нет. И к чему это приведет.       Беспокойство, что Динара использует их беседу не по назначению, никуда не делось. Их чудесная Динара — отзывчивая и, что немаловажно, державшая свои дела в той же исправности, что и Валентина, — могла печься о собственной шкуре, как все обычные люди. Осуждать ее в сложившихся обстоятельствах было бы трудно.       Валя подумала, что ее подозрительность принимает форму навязчивой идеи.       Маягачевы и Анна Витальевна проговорили никак не меньше получаса, и Валентина успела спрятать стакан, едва в кабинете за стеной все пришло в особое движение, означавшее, что встреча подходит к концу. Кинулась к своему месту, шлепнулась в креслице и принялась строчить подготовленное для такого случая письмо курьерской службе, страдавшей фатальной невнимательностью и нерасторопностью, как все курьерские службы в мире.       Анна Витальевна выпроводила гостей и закрылась у себя, а Валентине хотелось увидеть ее хоть одним глазком. Разведать обстановку. Как она там, бедная, после таких новостей?       Приуныв, она бросила распекать курьеров, подперла щеки кулаками. На глаза ей попался календарь, и она только сейчас поняла, что с момента обнаружения подделок прошло чуть больше недели, а казалось — целая жизнь.       Целую жизнь назад офис работал, словно отлаженный механизм. Банальность, по которой Валя бешено скучала. Сотрудники ходили одними и теми же маршрутами, таскали туда-сюда бумажки, рассылали и выполняли поручения, гоняли чаи и курили по расписанию. Иногда случались авралы и непредвиденные ситуации, но на фоне того, что творилось сейчас, они вспоминались как нечто будничное.       Стыдно признаться, она скучала даже по Слеповрон, сияющей ухоженностью искусственной елки в первый праздничный день. По ее пренебрежительным распоряжениям «Зайчик, сбегай нам за печеньками» и «Зайчик, глянь-ка, у меня юбка не мятая?», которые совсем недавно приводили Валю в тихое исступление.       Скучала она и по наглому Трошину — не тому, что был замешан в нечистых делах, убегал от нее по темному автосервису под музыку из Angry Birds и подсылал бандитов, а по тому, что шумно вваливался по утрам в приемную, вальяжный и довольный, с повисшей на одном ухе гарнитурой.       Когда она еще не обзавелась своим зеленым «жуком», он подвозил Валентину до дома, рассказывая по пути чудовищно несмешные анекдоты и флиртуя с утонченностью голема, вылепленного приблатненной шпаной с окраин.       Внимание и напор аж целого менеджера ей льстили, так что Валя немного влюбилась. Подумывала принять его ухаживания и ждала, не позовут ли ее на свидание. Представляла, как бы он смотрелся рядом с ней — с виду чуть придурковатый, но на деле пробивной, хитрый и решительный мужик. Во всяком случае, таким он казался в офисе.       От шага навстречу приключениям ее сначала уберегли корпоративные правила, которые строго-настрого запрещали служебные романы. А вскоре она узнала, что Трошин женат, и сразу же его разлюбила.       Размышления прервал странный звук. Она по-кроличьи подпрыгнула на своем креслице, бросила руки на клавиатуру и приняла занятой вид.       Звук издавала ручка входной двери. Она наклонялась вниз и медленно ходила туда-сюда, словно кто-то тихонько проверял, заперт ли замок.       — Открыто! — пискнула она.       — Ах, Валентина, какая удача — ты здесь… — В дверях появился Сергей Маркович, на лице его читалось облегчение, но какое-то ненастоящее, будто ему пришлось изобразить его в последнюю секунду. — Надеялся тебя застать, а то мне сказали, что ты ушла провожать гостей.       Лоб у него блестел от испарины, хотя в приемной было довольно прохладно. Он извлек носовой платок из кармана пиджака и скоренько прошелся им по лицу.       — Я все время была здесь. — Валентина насторожилась. — А кто вам сказал, что я ушла? И почему вы тогда пришли, если я ушла?       Вопросы были на грани нарушения субординации, но ей не понравилось его странное вторжение.       — А Аня у себя?       — Анна Витальевна никого не принимает, — отрезала она, моментально превращаясь в ту самую Валентину, которую не просто так прозвали Ванильным Цербером.       — Ну конечно, конечно… — закивал Мазий, огляделся по сторонам, схватил стоявший у стены стул с блестящими ножками, который Валя обычно использовала, чтобы доставать папки с самых верхних полок, подтащил его поближе и сел напротив, с заговорщическим видом облокотившись на ее стол.       Валентина, слегка оторопев, отъехала вместе с креслицем назад и уперлась в стену.       — Это же Димас и Денис были? — спросил он тихо-тихо.       Валя не сразу сообразила, что он имеет в виду Митю и Дэна, поэтому Сергею Марковичу пришлось уточнить:       — Маягачевы, да? Зачем они приходили, не знаешь?       — Понятия не имею, — пролепетала Валя, которая прекрасно знала, зачем они приходили.       — Ну-ну, милая, — он сложил губы трубочкой, будто успокаивал перепуганного зверька, — не сочиняй, все ты знаешь. Что за компьютеры они несли? Это наши? Бухгалтерские?       — Сергей Маркович! — возмутилась она, зачем-то тоже переходя на шепот. — Это не мое дело. Меня никто не уведомляет…       Глаза у Мазия были широко раскрыты, зрачки раздвинули радужку так, что от нее остался только тоненький серый ободок, губы растянулись в неприятной улыбке, нос покраснел. От него пахло одеколоном и, впервые на памяти Валентины, — потом. Ей пришло в голову, что он выглядит как маньяк.       Он наклонился к ней через стол так близко, что она различила запах табака в его дыхании. Еще немного понизил голос:       — Тебе лучше бы со мной хорошенько поговорить, милая. Ты здесь — никто. Тебя уволят на счет «раз» вместе с ней. — Он кинул быстрый взгляд на дверь кабинета Ефремовой и снова уставился на Валю жуткими глазами. — Но если бы тебе захотелось остаться на своем месте, на таком хорошем месте, или, кто знает, и повыше перевестись — тут я мог бы сильно тебе помочь. Просто расскажи, что у вас происходит. Хочешь работать в Москве? Корпоративную квартиру хочешь? В Москва-Сити — хочешь?       Это было до того не похоже на обычного Мазия — элегантного, смешливого джентльмена с безукоризненными манерами, — что Валя перепугалась по-настоящему. А перепугавшись, отрезвела.       — Не хочу, — сказала она твердо и громко. Отодвинулась от стены, приблизила лицо к его лицу и строго добавила: — Уходите отсюда, Сергей Маркович, а то я сейчас пожарную сигнализацию включу.       — Вот же тупица, — процедил он, вскочил, едва не перевернув стул, и вышел, оставив дверь в приемную распахнутой настежь.       Валя задержала дыхание, посидела так, пока он не исчез за поворотом коридора, и только потом тихонечко выдохнула.       — Боже, помоги, — сказала она. — Он окончательно сошел с ума.       В голове ее складывалась история, пробелов в которой оставалось все меньше и меньше. Она решила подождать, когда Анна Витальевна переговорит с Левкоян, а потом пойти сдаваться. После этого разговора у Анны Витальевны совершенно точно не останется возможности ее прогнать или усомниться в ее рассказе. И тогда она расскажет то, что знает точно, прибавит к этому то, о чем всего лишь догадывается. А если ее после этого выкинут из компании, что ж, да будет так.