29
6 июля 2025 г., 10:04
2001, июнь
— Как изменилась ваша жизнь с тех пор, как над миром нависла угроза голубиного шпионажа? Вы верите в слухи о том, что птицы собирают информацию о вашей частной жизни и ежедневных привычках?
— Что? — растерялся парень, только что вышедший из Музейного центра.
Людской поток тек по широченной лестнице вверх и вниз, беспрестанно всасывался в широкие стеклянные двери и выплескивался из них.
Центр некогда замышлялся как Ленинский музей, строился на века и с большим размахом, потому, с какой стороны к нему ни подойди, рассмотреть здание целиком не представлялось возможным. Массивные коричневые плиты ломались и смыкались под разными углами, там и сям опирались на скромные с виду колонны, а те неведомо как справлялись с весом железобетонного саркофага.
— Голубиный шпионаж, — терпеливо повторила Алька. — Новости ОРТ смотрели? Вчерашнее сообщение о новейших технологиях американской разведки. Вам не кажется, что птицы в последнее время начали вести себя подозрительно?
— Я… не знаю, — он отступил на шаг, — не слышал. Кого-нибудь другого спросите, девушка. Правда, не знаю.
— Большое спасибо. — Алька немедленно поймала следующую жертву: — Тринадцатый канал «Чайки на Енисее», можно задать вам вопрос?
В руке она держала микрофон и направляла его на жертву. Никто не успевал обратить внимание, что рядом нет оператора.
Анька и Пелагея сидели на бетонном ограждении неподалеку от входа и смотрели на Алову во все глаза.
— Бывают ли у вас желания, внушенные дьяволом? — долетело до них.
Ефремова поперхнулась сигаретой.
— Блин, нет, для нее это слишком просто. — Пелагея разочарованно вздохнула. — Надо было что-то похуже придумывать.
— Сколько ей еще осталось?
— Семь минут — и все, мы проставляемся.
— Ну это потому что она задание придумывала.
— А ты согласилась.
— Мы же не знали, что она проиграет. Я б так не смогла, — пожала плечами Анька. — И что бы ты такого придумала, чтоб она не выполнила?
— Она? Признаться вслух, чего она боится.
— А чего она боится?
Пелька перевела взгляд с Аловой на невесомое синее небо, в кои-то веки не затянутое дымкой смога, зато наполовину перегороженное внушительной стеной Музейного центра. Лицо у нее стало при этом совершенно детским.
— Крапивы, — сказала она. — И людей.
— Людей? — не поверила Ефремова.
— Угу.
— Что-то незаметно.
— Ты ее мало знаешь. Она раньше не такая была. Слова лишнего не скажет, вечно тусуется в стороне, будто съедят ее, если заметят. Я, честно, охуела, когда она на журфак документы подала. По-моему, она помешалась на том, чтобы что-то себе доказать.
— Доказать что?
— Что не трусиха, — Пелька принялась загибать пальцы, — что может быть всем интересна, что ее ничем не заденешь, что она просто, блядь, олицетворение силы, раз не боится связываться с «сильными», — на последнем слове она показала пальцами кавычки.
— Поэтому Мартынка?
— В первую очередь, — с нажимом ответила Пелагея и горестно вздохнула.
Алова как раз интересовалась у милейшей на вид тетушки, есть ли у нее план на случай атаки зомби. Тетушка благодушно хохотала.
Игра, в которой Алька потерпела неудачу, была сложносочиненной и состояла из двух раундов. Сначала они играли в «камень, ножницы, бумагу», а потом проигравшая выполняла идиотское задание. Единственным условием было отсутствие угрозы для жизни.
Задания придумывали по очереди, перед началом игры, и в этот раз была очередь Аловой. Она стащила из безразмерной Пелагеиной сумки микрофон, который та собиралась передать кому-то из знакомых, и заявила, что проигравшая должна будет двадцать минут кряду брать абсурдное интервью у прохожих. Дополнительным требованием было ни разу не засмеяться, и сейчас она соблюдала его с той же исправностью, с какой сочиняла на ходу вопросы. С ее лица не сходило зверски серьезное выражение, словно ей доверили следить за температурой ядерного реактора.
Это она добыла три бесплатных билета на биеннале и посреди экзаменов вытащила их всех в музейный центр.
День был солнечный. Анька предпочла бы просто посидеть на набережной, не включая головы, а не бродить по выставкам. В искусстве она не разбиралась — ни в современном, ни в старинном — и приготовилась умереть со скуки, но все оказалось не так уж плохо. Пока Пелагея водила их от экспозиции к экспозиции и пыталась объяснять про творческие интерпретации и историческую рефлексию, Алька подтягивала их к себе за локти и с надменно-официальным видом указывала на какую-нибудь абстрактную картину:
— Перед вами экспрессивная работа молодого автора под названием… эм… «Свинья ебет картошку». Она олицетворяет потребительское насилие, агрессию и покорность одновременно. Блестящий талант, дамы, блестящий, вы не находите? А теперь посмотрите налево. Мало кто способен проникнуть в глубины авторского замысла, но вам повезло, что я здесь. Мы видим многослойную отсылку к поломке стиральной машины и половому созреванию творца. В центре композиции — чайник, подсвеченный елочной гирляндой, и вы, конечно, спрашиваете себя, какого…
Ефремова хихикала, осознавая, что они с Аловой ведут себя как две дегенератки и в образцовое культурное заведение их пустили по недоразумению.
— Нас сейчас отсюда погонят, — шипела Пелагея. — Аля, заканчивай!
Она единственная из них выглядела по-настоящему увлеченной и даже прикупила на входе какую-то толстую книгу.
Анька не хотела, чтобы Алова заканчивала. Ей и в голову раньше не приходило, что выставки — это так весело.
Алька только раз перестала издеваться над всем, что попадалось на пути. Неоновая надпись на стене гласила: «Здесь живет любовь», под ней торчали искореженные столовые приборы, вмятые в бетонную плиту так, будто их швыряли с невозможной силой. Она бросила пренебрежительное «простовато» и двинулась дальше, но Ефремова могла поклясться, что увиденное ее задело. Она прикинула, не спросить ли тихонько Пелагею, но та обнаружилась с другой стороны зала — изо всех сил делала вид, что не имеет к ним никакого отношения.
Потом им с Аловой все наскучило и захотелось на воздух. Пелагея в сердцах сказала, что если бы они купили билеты на свои деньги, то не вели бы себя по-скотски и посмотрели выставку полностью. А Алька резонно возразила, что на свои она бы лучше на Дельфина пошла. А Пелагея ответила, что та и так наклепает себе бейджик и пролезет по списку прессы бесплатно. А Алька с усмешечкой напомнила, что никто, включая саму Пелагею, вообще-то никогда не брезговал этими бейджиками, благодаря которым она таскала на концерты желающих.
Анька понимала, что Пелагея больше делает вид, чем на самом деле сердится, а Алова знает об этом и дразнит ее. Она жалела, что не относится к тому типу девиц, которые имеют привычку с визгом тискать своих подружек. Она бы сейчас с удовольствием тискала и визжала, пусть бы даже они были этим недовольны.
Енисей отражал безмятежное небо, солнечные блики радостно перебегали по водной ряби, в сторону острова катили группками разноцветные велосипедисты. За кованой оградой набережной покачивался на воде старинный пароход. Кажется, он тоже был музеем. Таких кораблей, оставленных на вечной стоянке у берега, было несколько, и она все время путала, которые из них служат музеями, а которые — борделями.
Потом Алька предложила сыграть, раз больше нечем заняться, и Ефремова испытала короткую болезненную панику. Ей не хватало уверенности, которой следовало обладать, чтобы спокойно выставлять себя дурой, как того требовал проигрыш. Анька играла с ними всего лишь во второй раз, и пока что ее чудом проносило.
Месяц назад Пелагее выпало давать публичную лекцию на самую возмутительную тему в мире.
— Ноу проблаймо, — сказала она и влезла на скамейку прямо там, где они сидели. А сидели они на Стакане — огороженном скверике в центре города, на пересечении проспекта Мира и улицы Кирова, где неформалы самого разного толка собирались, как обитатели джунглей на водопой. Только пили они далеко не воду и при этом удивительным образом не так уж часто били друг другу морды.
Пелагея расставила коротенькие ножки в тяжелых ботинках пошире, воздела руку и провозгласила:
— Дамы и господа, поговорим о менструации.
На Стакане воцарилась тишина, какая, возможно, в последний раз была там еще до того, как местную лесостепь начали осваивать кочевые племена. У бородатого байкера в облепленной нашивками куртке выпал из руки пластиковый стаканчик и покатился, расплескивая остатки чего-то темно-коричневого.
— Девушки, было ли так, что несколько дней в месяц вы чувствовали себя тупой и уставшей, но не понимали, в чем дело? Однако вдруг в середине дня или наутро чувствовали огромное облегчение, в первую очередь — умственное. — Она постучала себя пальцем по виску. — Вы шли в туалет и видели, что у вас начались…
— Месяки! — гаркнул мужской голос.
— Менстры! — добавил кто-то, пытаясь перекричать прокатившийся по скверу неприличный гогот.
— Очень смело с вашей стороны, — заметила Пелагея.
— Было! — громко призналась панкушка, которой на вид едва исполнилось пятнадцать.
— Сейчас я объясню, почему так происходит. — Пелька кивнула ей, прошлась туда-сюда по скамейке, заложив руки за спину. — У этого явления есть нейрохимические причины.
— Завали ебало, жаба! — крикнули откуда-то из гущи сбившихся в углу людей, судя по униформе — любителей депрессивного, плохо записанного русского рока.
Анька, которая мечтала провалиться сквозь землю, увидела, как напряглась Алова, готовая, похоже, закинуть Пелагею на плечо и бежать.
— Ваше самочувствие связано с падением уровня эстрогена — гормона, который помогает вашей памяти и концентрации, — и ростом уровня прогестерона. Это он тормозит работу нервной системы, вызывает сонливость и раздражительность…
Ее перебивали грубыми комментариями, кто-то бросил в их сторону скомканную обертку «Смайка», но лекцию пришлось прервать не из-за растущего возмущения, а потому что на углу остановилась милицейская «Лада». Сидевший в ней экипаж очевидно привлекла странная активность в этом и без того неблагополучном месте.
Алька и Анька быстро уволокли Пелагею подальше от Стакана, признали абсолютной победительницей, купили по ее распоряжению кофе и мороженого на всех и решили больше так не рисковать.
На самом деле для проигравшей существовал способ соскочить. Ефремова могла отказаться от задания и угостить всех за свой счет, но больше, чем публичного позора, боялась увидеть в их глазах разочарование.
Она догадывалась, откуда в ней эта неуверенность, как и вечное желание сбежать подальше и спрятаться, как только надвигались неприятности. Толку от этих догадок было мало. Куда полезнее оказалась способность вовремя отвернуться, когда накатывает страх.
Она с большим презрением относилась к различным психоаналитическим штучкам, глубокомысленным ковыряниям в голове, которые неизбежно приводили к единственному заключению, что во всем виноваты родители, но никогда не давали ответа на вопрос, как быть дальше. Бесполезное занятие.
Однако она подозревала, что далеко не всем людям приходится по десять раз на дню сверяться по лицам окружающих, выглядят ли они адекватными. Она думала: «Мне давно не семнадцать, от всего плохого меня отделяют не недели и даже не месяцы, я умею себя контролировать. Отключи голову и двигайся. Один вдох — одно движение. Улыбайся».
И все становилось нормальным. Или по меньшей мере сносным.
Им пришлось переиграть четыре раунда подряд, пока они с Пелагеей одновременно не выкинули «бумагу», а Алова показала «камень» и разочарованно воскликнула:
— Да ну что такое!
И Анька, в очередной раз избежав ужасной участи, неслышно выдохнула.
Она бы, может, и не согласилась с ними играть, когда услышала об этом впервые. Свалила бы в закат, как поступала обычно в ситуациях, угрожающих ее тщательно выстроенному образу крутой и замкнутой особы, и осталась одна. Но оказалось, ее пригласили участвовать в давней затее, почти традиции. Это звучало заманчиво, словно она была чужаком, выжившим после кораблекрушения у неизвестных берегов, а Алова и Пелька — затерянным племенем, оказавшим ей честь присоединиться к их сакральному ритуалу.
К тому же она решила попробовать не сбегать. Как бы она ни убеждала себя в том, что одиночество — это чистое блаженство и довольно одного Сереги да случайных девиц, чтобы не чувствовать себя лишенной тепла, ей остро не хватало настоящей близости к людям.
Теперь они с Пелагеей сидели на каменном ограждении верхней площадки Музейного центра, бессовестно мыли Аловой кости и глядели, как та терроризирует посетителей выставки, имевших несчастье оказаться в поле ее внимания. Публичным позором там и не пахло — похоже, она получала от происходящего несказанное удовольствие.
— Так вы никуда вместе и не пошли? — поинтересовалась Пелагея, даже не пытаясь делать вид, будто задает вопрос невзначай.
— Я спрашивала — она отказывается, — развела руками Анька. — Как я на нее должна повлиять?
— Тебя в твоей академии чему учат? — строго поинтересовалась та. — Влиять на рынок. Когда на него проще всего повлиять?
Анька уставилась на нее в полном восхищении.
— Теперь боюсь спросить, чему учат тебя.
— Повлиять проще, когда он находится в нестабильном состоянии. — Пелагея уже что-то себе придумала, и ее невозможно было сбить с толку. — А она, — кивок на Алову, — не рынок. Куда уж легче?
— Ты сильно упрощаешь. И потом, когда имеешь дело с нестабильным рынком, сложнее предсказать последствия. — Анька улыбнулась. — Но я тебя поняла, хорошо.
Пелагея запустила руку в свою бездонную сумку, извлекла красную сигаретную пачку и закурила, демонстрируя заносчивый профиль. Сигарету она держала на отлете, с нарочитой изысканностью, как декадентская поэтесса. Всякий раз, видя ее такой, Ефремова думала, что понимает, где берет начало источник Алькиных страданий.
— У них сейчас все снова зашибись, — сказала декадентская поэтесса, одухотворенно глядя вперед. — Она опять видит в Мартынке ту, с которой все начиналось. Полагаю, изредка ей ее показывают. Так, для профилактики, чтобы рыбка не сорвалась.
— В смысле, устраивает ей конфетно-букетный период?
— Да. Алька иногда говорит что-нибудь, и я понимаю, как у них обстоят дела. Не о том, куда они ходили или чем занимались. Это как раз предмет неразглашения, если можно так сказать. С тех пор как у них все пошло наперекосяк, а я начала ее за это пилить, она перестала делиться всеми подробностями. Но вчера сказала, что если не может заснуть, то представляет, будто лежит головой у нее на коленях, а та гладит ее по волосам… — Пелагея запнулась, поняв, что заходит на какую-то опасную территорию, — может быть, территорию предательства. Маленького предательства во благо. Нарушения тайны дружеской исповеди.
— Поклянись, что не расскажешь ей, о чем мы говорили, — потребовала она.
— Клянусь. — Анька подняла ладонь, будто они находились в американском суде из кино.
— В общем, она впадает в такое особенное состояние. Ходит иначе, ведет себя иначе. Думаешь, эта клоунада на выставке откуда? Это у нее, Аня, хорошее настроение. А хорошее оно в последнее время бывает только по одной причине — очередной медовый месяц перед тем, как ей снова влетит. — Пелагея сокрушенно помотала головой. — И знаешь еще что? От них воняет инцестом. Я все понимаю, они даже близко не родственницы — боже упаси, и десять лет разницы вроде не совсем патология. Просто такое ощущение, что она нашла себе строгую мамашу взамен собственной. Только эта ее еще и трахает на сдачу.
— А-а… — понимающе ответила Ефремова. На большее ее не хватило — ей не удалось определить, поражена она или очарована Пелагеиным выпадом, вроде излишне грубым, а вроде и похожим на правду.
— Но это скоро закончится, вот увидишь… — Пелька собиралась сказать что-то еще, но ей пришлось прерваться.
— Все, — объявила Алова, приближаясь к ним, — вы проставляетесь.
— Нужно было усложнить тебе задание, — с недовольным видом откликнулась Пелагея. — Выдать вместо микрофона банан.
— Или дилдак, — негромко сказала Анька.
Обе прыснули.
— Это я не догадалась, — покаянно ответила Алова. — Моя вина. В следующий раз так и сделаем. Жаль, мы не знаем заранее, кто проиграет. Я же теперь умру, если мне не выпадет шанс увидеть, как наша Мисс Казанова-2001 тычет людям в лицо резиновым хреном.
К счастью, она не заметила, как Аньку передернуло от этой мысли, потому что полезла к Пелагее в сумку, положила туда микрофон, вынула купленную на выставке книгу. Непринужденно, как свою собственную.
Ефремова ждала, что Пелька возмутится, но та и бровью не повела.
— Это у тебя что за гримуар? — Она повертела томик и прочитала на корешке: — «Богословские и философские аспекты Символов веры». Ого!
— Это для Стасяна. — Пелагея отмахнулась, словно речь шла о чем-то незначительном.
— Для Стасяна, — повторила за ней Алька, раскрыла книгу и уставилась в нее с преувеличенным интересом. — Ясно. Замутила с семинаристом? Будущий отец Стасян? А музыканты в городе уже закончились? Не быть тебе второй Кортни Лав?
В том, как она говорила, было слишком много напора, чтобы счесть все шуткой.
— Нет, он просто любит такое. Вообще, он историк. — Пелагея выставила сигарету перед собой, будто грозила ткнуть ею в Алову, если та перейдет черту, видимую только им двоим.
— Историк, — опять повторила Алька. Лицо ее ровным счетом ничего не выражало. — Ладно, я уж испугалась, что нам придется дружить с попадьей. Прикинь, Ань? Две лесбиянки и матушка Полина. Звучит как начало анекдота.
Она подняла глаза от книги и улыбнулась им обеим. Ефремова подумала, что с такой улыбкой качки на спор тягают железнодорожные вагоны. Ей вдруг захотелось отойти подальше и не становиться свидетельницей этого разговора. Не того, что она слышала, а настоящего, скрытого глубоко за словами, которые они произносили. Но Алька обращалась к ней и ждала реакции, поэтому она пожала плечами и сказала:
— Лесбиянки тоже бывают верующими, так почему бы и не с попадьей?
— А теперь это звучит как начало порнофильма, — вынесла вердикт Алова. — Короче, как ни крути, мы избежали ужасной ситуации.
Пелагея посмотрела на Аньку так, будто спрашивала: «Видишь, с чем мне приходится иметь дело?», а вслух сказала:
— Поздравляю, ты покорила новые вершины фантазии. Сама придумала — сама обиделась.
— Я не обиделась, — удивилась Алова. — С чего ты взяла?
Она уселась рядом с Анькой на каменные перила, отгородившись ею от Пелагеи.
— Как думаете, если мы превратим подарок Стасяну в гадальную книгу, он сильно расстроится? Ань, знаешь, что такое библиомантия?
— Нет.
Ефремова терпеть не могла признаваться, будто чего-то не знает. Проблема ощущалась острее из-за того, что Алова и Пелагея были умнее нее. Во всяком случае, так ей казалось. Они знали названия всяких штук, вроде этой библиохреномантии, любили бросаться непонятными словечками, разбирались почти во всем, о чем ни заведи разговор, а когда не разбирались, то говорили: «Я в этом не шарю, но предположу, что речь идет об…» — и, кажется, никогда не ошибались.
И если Альке Ефремова инстинктивно не желала ни в чем уступать, то Пелагея представлялась ей идеальной и недоступной для соперничества, как некая богиня с лавровым венком на голове и древним свитком в руках. Возможно, это впечатление складывалось оттого, что Алова именно так к ней и относилась.
На поверку дружба оказалась опасной затеей — время от времени Аньке приходилось предъявлять настоящую себя, а настоящая Анька разбиралась только в девчонках и своей учебной программе, довольно скучной, надо сказать. В общем, была ущербной и боялась, что Алова и Пелагея ее вот-вот разоблачат и немедленно прекратят с ней общаться.
— Короче, придумай вопрос, а потом назови номер страницы и строчку, — голос Аловой вывел ее из ступора.
— Зачем?
Она не желала знать свою судьбу, хоть по книге, хоть без. Людям с хреновым прошлым лучше избегать пророчеств. К тому же Алькины выходки с книгой говорили о том, что невидимая ссора между ней и Пелагеей продолжается, и Ефремова не хотела становиться ее пособницей. Не желала занимать ничью сторону.
— Затем, чтобы узнать будущее, — назидательно ответила та. — Ты что, не веришь в чудеса? Не занудствуй, загадай что-нибудь.
— Я не верю в чудеса. — Она покачала головой, выдавливая из себя улыбку.
— Да что ты такая трудная? Ладно, сделаем по-другому, я буду твоей рукой судьбы. — Алька беспорядочно пролистала книгу, ухватила ее за палец и ткнула им в середину первой попавшейся страницы. — Держи предсказание: «Следуя этой идее, победа приходит не в обход боли, а в ее преодолении через веру». Видишь? Вообще не страшно. Как тебе? Подходит?
— Я не загадала вопрос.
— Вопрос был о твоем будущем, — пояснила Алова. — Пель, теперь ты.
— Не хочу. — Та уже докурила свою бесконечную сигарету и сидела с таким видом, будто вознамерилась уходить.
— Нет, давай. — Она перегнулась через Аньку и подергала Пелагею за локоть: — Ты что, сердишься? Не сердись. Считай, что я благословляю твой союз со Стасяном.
— Отвали, Алова.
— Ну честно. На, держи книгу, ничего ей не сделалось. Хочешь, чтобы я покаялась? Хорошо. Да, иногда я перегибаю, да, я хуже ревнивого папаши с дробовиком, но кто еще защитит тебя от очередного козлины? А вдруг он не историк? А вдруг он коварный злодей, вознамерившийся сорвать цветок твоей юности?
— Идиотка, — Пелька снисходительно приняла книгу, — все настроение испортила.
Ефремова чувствовала себя самым одиноким человеком на планете, несмотря на то что они подпирали ее с обеих сторон. Она осторожно повернула голову и глазам своим не поверила — Пелагея улыбалась. Смотрела куда-то вдаль, растянув губы в довольной улыбочке, и выглядела, как обожравшаяся сметаны кошка на теплом подоконнике. Все так же осторожно она посмотрела в другую сторону и обнаружила, что Алова улыбается тоже. На этот раз совершенно обычной улыбкой.
Анька почувствовала себя обманутой.
— Вы обе ненормальные, — сказала она и спрыгнула на каменные плитки, устилавшие площадку перед входом. — Я испугалась, что вы ссоритесь.
— А мы ссоримся, — в голос возразили они, переглянулись и рассмеялись.
Наверное, ей следовало тоже дружить с Аловой и Пелагеей со школы, чтобы понимать, что между ними происходит. И если уж признавать очевидное, настроение испортилось именно у нее.
— Все, девочки, я поехала, — сказала она. — В пятницу налоговое планирование сдавать, а у меня конь не валялся.
— До пятницы два дня, — заметила Пелагея. — Старые морские волки за это время могут подготовиться по двум предметам, один из которых в глаза не видели, а ты среди нас единственная отличница. Так что не ври, никуда ты не собираешься. Это мы тебя расстроили, потому что какая-то балбеска…
— Сама балбеска, — возмутилась Алова.
— Заткнись, а? — серьезно попросила Пелька. — Аня, правда, извини. Мы еще не привыкли до конца, что нас трое. Ведем себя как дуры.
У Ефремовой промелькнула мысль, что Пелагея говорит это, только чтобы она не сорвалась с крючка и сделала то, о чем они договаривались. Промелькнула и исчезла, оставив после себя неприятный осадок.
— Все нормально, — сказала она, все еще полная решимости попрощаться и дойти до остановки. Машину она не брала, предвидя нехватку парковок в центре и, возможно, рассчитывая выпить с ними обеими. Но это было до того, как они сознательно или неосознанно отделили ее от себя, занявшись им одним понятными разборками.
Пелагея, похоже, без труда читала по ее лицу все, о чем она думает, как если бы это был рекламный щит на обочине.
— Я знаю, как это исправить, — сказала она. — Нам нужно напоминание.
С этими словами она сняла браслет со своим именем и протянула его Ефремовой:
— На. А свой дай сюда.
Анька неуверенно подала ей руку и позволила стянуть с себя браслет. Подержала в ладони Пелагеин — металл был горячим от ее запястья — и подумала, что оставить его себе было бы ошибкой. Очень большой, непростительной ошибкой. Стараясь не глядеть ей в глаза, она протянула браслет Аловой:
— Давай лучше так. А ты отдашь мне свой.
— Идея, — согласилась Алька.
Пелагея многозначительно усмехнулась, наблюдая за этим обменом, и надела Анькин.
— Теперь, — торжественно объявила она, — мы все переженились и принадлежим друг другу. Поэтому, если мы опять начнем вести себя как дуры, просто скажи: «Эй, дуры, не ведите себя как дуры».
— О’кей, — согласилась Анька.
— А ты, что ли, верующая? — спросила вдруг Алова. — Ну, ты сказала, когда мы стебали насчет попадьи.
Пелагея сделала мученическое лицо:
— Алова, твое тупое интервью было божественным, я боялась, со смеху помру, но оно закончилось.
Анька, застигнутая врасплох этим вопросом, покрутила на запястье Алькин браслет. Вернулась на свое место между ними, но садиться на перила не стала, просто облокотилась.
— Не знаю, — сказала она. — Мать верит. Я в детстве тоже верила, потому что мне так сказали, а потом перестала. Она говорила, что за мной кто-то якобы присматривает, чтобы не случилось ничего плохого. Но оказалось, что не присматривает никто. — Она, щурясь, посмотрела наверх. Солнце разошлось не на шутку, тень от монструозного Музейного центра давно отползла в сторону, и они оказались на самом солнцепеке. — Поэтому я решила, что буду верить только тому, что вижу. Я верю в то, что вижу тебя, и этого достаточно. Я вижу, что ты делаешь, и верю в то, что ты делаешь, — ни больше ни меньше. Никаких домыслов, никакой надежды, никакого ожидания, что кто-то тебя спасет, или что там еще?.. Укроет от беды? Потому что мы ни на кой черт никому не сдались на самом деле. Те, кто в это верит, просто любят принимать совпадения за чудеса, вот и все.
Она ни разу в жизни не произносила вслух такой длинной философской тирады и удивилась сама себе. Эти две придурочные странно на нее действовали. Впрочем, кому еще было на нее действовать? Серега в философы не годился. Соседки по квартире — тем более. Однокурсницы ее просто терпеть не могли, а однокурсники, относившиеся к ней примерно так же, как Алова относилась к Пелагее, при ее приближении стихийно глупели или начинали рисоваться — откровенничать при них было бы последним делом.
— Ну, типа, да. Мне близка эта концепция. — Алова перевела взгляд на Пельку. — Я верю в то, что вижу тебя, и этого достаточно. Потому что…
Она задумчиво умолкла, и Анька мысленно закончила за нее: «Потому что большего тебе не предложат».
— А ты, Пель? — спросила она, избавляя Алову от необходимости заканчивать мысль.
— Все, во что я верила, умерло, когда я в препаратной чьи-то яичники из чана вылавливала. — Она сладко улыбнулась. — Факультетская суперакция «стань материалисткой и научись высыпаться за четыре часа».
— Понятно, — сказала Алька. — Секта из нас никакая, а тайный орден вышел бы приличный. Тем более мы уже имеем такой опыт. Почти иллюминаты. Свет разума и свобода личности.
— Отчаянный нигилизм и ничего святого. — Пелагея, повинуясь какому-то невидимому сигналу, достала из сумки сигареты и раздала им. — Орден святого ничего. Как вам название?
— Очень ничего, — согласилась Алька.
Анька видела, что они стараются как могут загладить свою вину. Пытаются сообщить ей, что она своя, и не желают, чтобы она уходила. Она проглотила вставший в горле комок. Зря она им не доверяет. Ищет в их поступках двойное дно. Приучилась к плохому и не может переучиться, только и всего.
— Погоди. — Алова опять полезла в сумку к Пелагее. — Себе-то я не погадала.
Она раздобыла книгу и, зажмурившись, запрокинула голову. Долго листала туда-сюда страницы, потом занесла палец над строчками и ткнула так, словно в этот момент решалось ее будущее до конца дней. Открыла глаза и посмотрела в книжку.
— «Тот же, кто не хранит эту веру в целости и чистоте, несомненно обречен на вечную погибель», — замогильным голосом прочла она. — Кошмар. «Несомненно» — слыхали? И как прикажете это понимать? И как теперь с этим жить?
— А про что загадала-то? — спросила Пелька.
— Нельзя же рассказывать, — запротестовала она, но, встретив два требовательных взгляда, сдалась: — Ладно. Про любовь. А про что же еще? Кстати, о любви — вы обе должны мне пиво.
Ефремова рассмеялась. На сердце опять стало легко и хорошо, как в самом начале, когда они смеялись над Алькиными комментариями к выставке.
— Бля, — сказала Пелагея, — я так надеялась, что ты забудешь.
— Я ничего не забываю, — весело отозвалась Алька. — Ты же знаешь. Вообще — ничего.
2001, июль
Ефремова, кажется, была единственным человеком, способным на полном серьезе напялить футболку с надписью «Too hot to handle» и не выглядеть при этом полной дурой. В темном салоне «камри» она подводила карандашом глаза, пристроив на панель карманное зеркальце.
Алова никуда в эту пятницу не собиралась, но Анька воспользовалась моментом, когда у них с Мартынкой стало все плохо. Опять, как и предсказывала Пелагея.
У той в квартире несколько дней жила знакомая из Талнаха, и Альку обязали сопроводить ее по краевым ведомствам. Об их с Мартынкой близости Алова начала догадываться на середине поездки. Ей подсказывали незаметные мелочи, которые она не смогла бы ни пересказать, ни объяснить. А ближе к концу талнахская гостья разоткровенничалась, распознав в Альке своего человека.
— Да она так-то нормальная, еще бы отучить ее курить по ночам, — кокетливо жаловалась она, когда они забрели в пафосную кофейню неподалеку от арбитражки. — Говорю: «Надь, ну квартира маленькая, дышать нечем, на улице холодина…»
— Надо же, — перебила ее Алька, разбалтывая остатки капучино на дне чашки, — а меня вообще не бесит.
Сунула под блюдце полтинник и ушла, оставив знакомую самостоятельно разбираться в транспортных хитросплетениях городского центра.
Лучше было ей смолчать. Разве она не догадалась, что это просто очередная Мартынкина затея? Испытание, которое она провалила. Мартынка с тех пор с ней не разговаривала и в город не возвращалась. Злилась. Назревала серьезная беда.
— Да потрахайся ты уже с кем-нибудь, — сказала Анька. — Око за око. Тебе, чтобы отыграться, половину города перепахать придется, и то не хватит для полного равновесия. Никогда не пойму, что вы, девочки, в ней нашли. А ты, по-моему, не понимаешь, чего стоишь. Ты охуенная, Алова.
Альке стало любопытно. Любопытно и приятно.
Ефремова многим нравилась. Вероятно, вообще всем. Тем, кто ее ненавидел, в том числе. Это была жгучая постыдная ненависть к недостижимому. Они не могли обладать ею, и их желание превращалось в яд, травивший их самих.
Алька никакого желания не чувствовала. Ну или почти не чувствовала. Красота Ефремовой казалась ей излишней, ненормальной, выставочной. Такую нельзя заполучить, можно только восхищаться — вот она и восхищалась. К тому же отсвет всеобщего преклонения придавал словам Ефремовой дополнительный вес.
А сейчас они сидели в ее машине, припаркованной неподалеку от клуба, и отступать было некуда.
— И как это тебя не встречают толпы поклонниц? — Алька метнула сигарету за окно. Она улетела в темноту двора, ударилась об асфальт и рассыпалась мелкими искрами.
На ступеньках, спускающихся к клубному подвалу, скопилась очередь и небольшими порциями исчезала внутри. Всякий раз, как внизу открывалась дверь, наружу вырывались приглушенные ритмичные басы.
— Обычно они меня провожают. Дай-ка сюда руку. — Ефремова закатала ей рукав. — Второй сделай так же.
Она оглядывала Альку с придирчивым вниманием мамаши, снарядившей дочь на первый бал в присутствии государя. Альке стало не по себе, она отвела глаза, старательно подворачивая манжету.
— А ты что? Выбираешь единственную счастливицу на конкурсной основе?
— Угадала. Победившая должна спеть арию, сплясать народный танец и рассказать, кем видит себя через пять лет. Лучше одновременно.
— И потом?..
— И потом не вернется уже назад, кто хоть раз со мной покатается, — развела руками она. — Можно дурацкий вопрос? Ты раньше сюда зачем вообще ходила?
— За компанию, — Алька пожала плечами, — потусоваться. Мне не очень-то интересно.
— Это потому что у тебя не было цели, — усмехнулась Анька. Она деловито взъерошила ей волосы на затылке. Алька вздрогнула от ее прикосновения — приятного и леденящего одновременно. — Странно, что за тебя тут еще ни разу не передрались. Отнесем это на счет излучения твоей радиоактивной мартышки.
Алька не ответила. Ее задевало пренебрежение, с каким Ефремова говорила о Мартынке, и вообще странно было заявиться в клуб без нее. Как будто спину гладил неприятный сквозняк, хотя на самом деле и в машине, и снаружи стояла неподвижная июльская духота. Страшно представить, что произойдет, если она узнает еще и об их походе. А она узнает. Обязательно кто-нибудь растреплет. Знакомых у нее здесь пруд пруди. Мартынка — женщина компанейская.
— Слушай, давай не сегодня, а? — заговорила она, разглядывая сквозь пыльное лобовое стекло детскую площадку, подсвеченную одиноким фонарем. — Реально, поехали ко мне, посмотрим что-нибудь. В квартире никого, все на лето разъехались. Пелька мне пачку дивиди подкинула. Там точно «Багровые реки», ты же хотела посмотреть.
— Не психуй, — оборвала ее Анька. — Все, выдвигаемся. А, нет, стой.
Она завозилась, снимая свой чокер — два тонких небрежных витка черной кожи с серебряной застежкой. Алька почувствовала щекой ее дыхание и закрыла глаза, когда застежка с мягким клацаньем замкнулась у нее на шее. Ефремова, похоже, не замечала ее смущения — с дружелюбной бесцеремонностью вторгалась в пространство, ни на секунду не задумываясь, что ее поймут неправильно.
— Идеально, — сказала Анька. — Иконическая лесба. Драка нам сегодня обеспечена.
— Иди ты, — отозвалась Алька, теряя остатки энтузиазма.
Клубный ремикс шел по второму кругу. «Тату» звонкими детскими голосами призывали всех продолжать простые движенья, и танцпол продолжал, кто во что горазд.
Алька незаметно поглядывала на часы. Минуты тянулись бесконечно долго, вязли в липком сиропе попсы.
Они заняли угловой диван в нише. Никто не решился к ним подсесть, словно Ефремова была боссом мафии, к которому без специального разрешения не приблизишься. Даже знакомые здоровались с ней, выдерживая дистанцию. Сама она с расслабленным видом попивала апельсиновый сок, стряхивала пепел с сигареты.
Алькина бутылка с газированной алкогольной бурдой ядовито-зеленого цвета запотела, и вокруг нее натекла лужица. От этой гадости в горле становилось только суше, так что Алька едва к ней прикасалась.
— Посмотри направо, где большая компания, — громко сказала Анька ей на ухо. По-другому здесь разговаривать не получалось.
Алька поискала глазами скопление девиц среди ослепляющих неоновых вспышек.
— Видишь, как она пялится?
Алова еще с минуту ничего такого не видела, пока не заметила крепенькую, но ладно сложенную брюнетку в штанах карго и тоненькой маечке. Нос у нее был длинный и острый, а обе руки обмотаны браслетами, будто она собиралась исполнять индийские танцы.
— Она сегодня уйдет с тобой, — заявила Ефремова.
— Почему не с тобой?
— Потому что со мной ей уже давно все понятно. — Во вспышке прожектора блеснули зубы — улыбалась Анька широко и едко. Самодовольство из нее так и сочилось.
— Как у тебя получается быть такой…
— …бессердечной? — мгновенно помогла ей Анька. — Жестокой? Сволочью? Сама у них спроси. Заодно поинтересуйся, зачем они возвращаются. Мне же никто не рассказывает — может, тебе расскажут. Она бы сейчас пялилась на меня, но сегодня не мой день. Ты их сильно отвлекаешь.
— Их? — Алька окинула взглядом танцпол, и ей показалось, будто несколько человек сразу отвели глаза. По рукам побежали мурашки — то ли оттого, что Ефремова все еще дышала ей в ухо, то ли от внимания окружающих. Из-за секундного восторга сердце взлетело, как на парковых качелях, но она тут же его усмирила. Вероятно, единственное, что всех интересовало, — кого это приволокла с собой их звезда и есть ли шанс быстро избавиться от помехи.
Она с тоской подумала о Пелагее. Хорошо, что ее сегодня здесь нет. Иначе Алька не увидела бы ничьих взглядов, следила бы за ней и ревновала ко всем подряд. Остроносая же занимала ее исключительно как гипотетическая проводница в мир новых увлекательных возможностей. Останься она гипотетической до самого конца — Алова не стала бы возражать.
— По-моему, она здесь не одна. — Алька указала подбородком на крупную женщину, которая вынырнула из толпы, схватила индийскую танцовщицу за руку, развернула ее к себе и что-то спросила. Та ответила и снова украдкой глянула на них с Ефремовой.
— Была бы она на самом деле не одна — не обстреливала бы тебя сейчас с ног до головы. Считай, в мыслях у нее все уже произошло.
Синий луч, вспыхнувший над бушующей толпой, осветил лицо крупной. Выпуклые стеклянные глаза, прилегшие от пота кудряшки.
— Блядь… — выдавила Алька и склонилась к Ефремовой: — Мартынкина подружка.
Аньку новость воодушевила:
— Ну теперь-то уж точно — все или ничего. Прикинь, как они взбесятся?
Алька ее восторгов не разделяла. И без того плохая идея становилась хуже с каждой минутой.
— Я не буду. — Она покачала головой. — Ты не представляешь, чем это закончится. Для меня.
— Слушай, я тебя не узнаю. Ты только с перепугу борзеешь? Это типа как суперсила, да? Может, мне тебя напугать надо?
— Спасибо, я уже и так, — пробормотала Алька.
Ефремова ее не услышала, снова притиснулась ближе и заговорила:
— Теперь смотри, дальше все очень просто: когда она подойдет, ничего не обещай и ни от чего не отказывайся. Не оставляй ей свой номер. И никому вообще не оставляй. Его и так раздобудут, но пусть лучше позже, чем раньше. И еще: постарайся никого к себе не водить, уезжай к ней, а то потом не отвяжется. Они каждое утро бывают уверены, что теперь ты, как честный человек, обязана на них жениться.
Видимо, по Алькиному лицу легко было понять все ее соображения на этот счет.
— Ты тоже так думаешь? — Анька рассмеялась, а потом вжала рот ей в ухо и максимально отчетливо, так, чтобы до нее точно дошло, произнесла: — Знаешь, почему с отношениями вечно все так херово заканчивается? Потому что самая большая ошибка — спать с неподходящими людьми и верить, что это начало, а не конец истории. Секс можно употреблять просто так, без долговых обязательств. Не стоит загонять себя в первый подвернувшийся контракт. Ты ничего не должна, стороны и так получают свое. Поняла?
Идея была интересная. Алька медленно кивнула с ощущением, что в мире, сплошь состоящем из закрытых дверей, каждую из которых приходилось разбивать лбом, одна приоткрылась сама собой — и из нее хлынул свет. И тут же подумала, что в глубине души тоже считала Ефремову если не сволочью, то порядком нечистоплотной из-за ее стремления к постоянной ротации девушек. Сама она не была уверена, что готова так быстро переменить свои взгляды, какой бы заманчивой ни выглядела перспектива питаться одними десертами.
— Сразу дай понять, что любовь до гроба — это не про тебя. — Анька откинулась на спинку дивана, потому что заиграл медляк и стало можно разговаривать более-менее нормально. — Их истерики тебя не касаются. Железно, поняла? Один раз поведешься — и потом они никогда не кончатся. За девчонок не переживай. От этого не умирают, правду тебе говорю.
Остроносая поглядывала на Алову с неуверенностью, и неуверенность эта была вопросительной.
— Она хочет, чтобы ты ее пригласила, — подсказала Анька, — но лучше дождись следующего. Пускай потерпит.
Альку в эту минуту меньше всего тянуло кого-нибудь приглашать — она хотела слиться с обстановкой и сгинуть, потому что теперь на нее обратила внимание не только эта девица, но и ее быковатая спутница.
Алову пару раз затаскивали к ней в гости, потому она знала, что спутницу в глаза все ласково называли Галочкой, а за глаза почему-то — Транзистором. На месте Галочки-Транзистора было бы куда разумнее воспользоваться романтической обстановкой на танцполе и заняться своей подругой, но вместо этого она строчила сообщение, каждую секунду вскидываясь на Альку. Слабый желтоватый свет телефона подсвечивал снизу ее лицо — стеклянные шарики глаз рисковали вылететь и погибнуть под чьими-нибудь подошвами.
Руки налились чугунной слабостью, Алька кое-как вытащила сигареты.
— Как думаешь, что она ей пишет? — Ефремова протянула свою зажигалку. — «О, дорогая подруга, обезьяна сердца моего! Сейчас твоя девочка схавает мою девочку, что же мы будем делать?! Скорей приезжай и привози самый большой револьвер…» Меня упомянула, интересно?
Ефремовой было весело. Она вообще не соображала, что все это означает и какие будет иметь последствия. Последствия ее не касались.
Телефон завибрировал почти сразу. Можно было не проверять, от кого поступил звонок, но Алька все равно проверила.
— Пошли ее, — сказала Анька. — Давай, Аль, она всех уже заебала.
Сегодня она только тем и занималась, что командовала, а Алова какого-то черта шла на поводу. Преодолевая каменный ужас, она сбросила вызов. Все равно худшее уже случилось — так какая теперь разница?
— Есть риск, что она сейчас заявится?
Алька покачала головой:
— Она не в городе. А если бы и была… это… типа ниже ее достоинства. Она теперь долго еще ни о чем не скажет. Станет подращивать напряжение.
Анька фыркнула:
— А звонить сейчас с разборками было в рамках ее достоинства? Я не пойму, чего ты так щемишься? Ты с ней даже не живешь.
— У меня все по-другому немного. Не как у тебя. Ты говоришь — не загоняй себя в контракт. Короче, я загнала. Мне нормально.
Ефремова отодвинулась, рассматривая ее с полнейшим непониманием.
— Ты в себе вообще? — И повторила: — На хер ее, Аля.
Алька молчала. Что она могла ей объяснить? Тем более объяснять стало невозможно — изо всех динамиков рванули The Prodigy, припадочно забился луч стробоскопа, и из виду потерялись все, вместе с Галочкой-Транзистором и индийской танцовщицей.
— Подожди здесь, — прокричала Анька и тоже исчезла, унося с собой силовое поле, которое никто не решался преодолеть. На диван рядом с Аловой тут же упала целующаяся парочка геев, едва не сбив так и не выпитую бутылку коктейля. С другой стороны плюхнулась полуголая девица с мерцающей от блесток кожей, обдала ее запахом пота и дезодоранта.
— Дай закурить, — рявкнула она, перекрикивая музыку.
Алька протянула ей пачку, подождала, пока длинные блестящие ногти вытянут оттуда сигарету, и встала. Она устала сидеть и бояться. Бояться нужно было раньше — до того, как она притащилась сюда, ведомая глупым любопытством. Она — не Ефремова. Ей ближе привязанность. Полная отдача. Анька не знала, как ей бывает хорошо, когда заканчивается все плохое.
В пульсирующем свете толпа двигалась дробными рывками, все вокруг казалось нереальным, как в бреду.
Алька протолкалась через забитый людьми коридор.
— Эй, как тебя зовут?! — крикнул кто-то. Ее потянули за локоть, но она не остановилась. Выход был справа — это она помнила, даже оглушенная вспышками света.
Ей просто нужно вернуться к себе и успокоиться. Дождаться возвращения Мартынки, перетерпеть холод ее презрения, пережить цунами бешеного гнева — и все вернется на свои места.
Мартынка обещала свозить ее на Гоа. Показать ей старый португальский порт с видом на Аравийское море. Они обязательно поедут. Она никогда не бывала на Гоа. Она вообще нигде никогда не бывала.
Прямо у двери в нее врезалась Анька.
— Куда собралась? — поинтересовалась она, обвила ее руками за шею и вдруг поцеловала — нежно и глубоко.
Остолбеневшая Алька почувствовала ее горячий быстрый язык — и следом горьковатый картонный привкус. Ефремова отстранилась, во рту после нее осталась бумажка.
— Глотай, — насмешливо приказала она, — да что ты как дитя малое!
И Алова опять зачем-то послушалась.
— Ты же за рулем, — хрипло сказала она, все еще пытаясь осмыслить происшедшее.
— Зато ты — нет. — Аньку явно забавляла ее оторопь. — Они слабые, быстро отпускают.
— Что теперь будет?
— Хорошо будет. Расслабься и получай удовольствие. Вон твоя куколка, прямо позади, догоняет тебя. Иди, спроси у нее, умеет ли она завязывать веточки черешни во рту языком. Если умеет — пусть научит. А если не умеет — научишь ты.
2001, сентябрь
В полутемной кухне Мартынка курила у приоткрытой рамы, а Алова сидела на полу, привалившись спиной к дверце холодильника. Музыкальный центр в гостиной еле слышно ныл голосом Шерил Кроу, обещая, что завтрашний день не умрет никогда. На пустом и чистом кухонном столе тлела в подставке бамбуковая палочка.
«Драконья кровь», — сказала Мартынка. Алька не стала спрашивать, что это значит. Кровь так кровь. Запах, сладкий и душный, как в церкви, понемногу заволакивал кухню.
— Могла предупредить, что опоздаешь? Тебе телефон зачем, если на него дозвониться нельзя? — В тихом гневе Мартынка разговаривала не с ней, а с посторонними предметами, поэтому сейчас ее недовольство было адресовано крышам пятиэтажек и верхушкам деревьев, попавшим в обзор кухонного окна. — Черт бы с ними, с билетами, — Александрова и Збруев перед премьерой выступали, вот что обидно. Как это можно было проворонить?
— Забыла зарядить, — невпопад ответила Алька.
Ей не хотелось разговаривать. Она не могла припомнить, был ли ей прежде настолько безразличен Мартынкин гнев. Кроме того, она еле терпела тягостную серость отечественных мелодрам. Было бы куда легче переживать киносеансы, будь ей позволено отпускать смешные замечания по ходу сюжета, но Мартынка находила в этих фильмах нечто важное и полезное для себя, так что приходилось страдать молча.
Впрочем, оставался вопрос: почему Мартынка не поехала без нее, раз ей хотелось попасть на встречу с обожаемыми знаменитостями? Обычно она поступала именно так, хватало и трехминутной задержки. Никакие пробки и срочная работа не могли служить оправданием.
Возможно, причина была в том, что они давно не виделись. «Не виделись» — сильно сказано. На самом-то деле они не разговаривали с того звонка в клуб два месяца назад. Алька, основательно протрезвев, несколько раз на дню кидала ей полные отчаяния сообщения на новом языке, который со скоростью света осваивали все владельцы мобильных без кириллицы. Четверка — как «ч», дабл-ю — как «щ», решетка — как «ж».
«Ya vse ewe #du tebya. Ne vedi sebya kak 4u#aya, po#aluista».
Этому занятию она посвятила неделю, ровнехонько от одной субботы до другой, когда Ефремова позвонила поздним вечером и снова спросила:
— Ну что, едем?
Она поехала. Какая разница, если ее преданное ожидание положенного и, разумеется, заслуженного наказания никому не нужно, а когда станет нужно — неясно?
Мартынка жила и работала на севере края, бывала в городе налетами, могла позвонить ей, могла не позвонить — по настроению. Алька болезненно переживала, если слышала от знакомых, что та пробыла неделю в своей красноярской квартире и не дала ей знать. Или проторчала несколько дней в другом городе с какой-нибудь из временных пассий. Ждала ее, как дождя в пустыне, и прощала, потому что дождю в пустыне можно простить все на свете, даже если он не способен как следует напитать почву и не приносит ничего, кроме разрушений.
А сейчас она жалела, что явилась по первому зову. Да что там — приказу: «Vzyala bilet, prilet 16:15 ;) Planiruü!»
Явилась, хотя ни в наказании, ни в прощении уже не нуждалась. Опоздала нарочно, с большим размахом, но все равно притащилась. По инерции, будто лабораторная мышь, натасканная бегать по пластиковому желобу за сухарик. Не видя Мартынку перед собой, так просто было убедить себя, что их ждет противостояние и что пришла она только ради этого.
Дверца холодильника еле ощутимо вибрировала у нее за спиной, немного отвлекая от чувства принужденности. Тупой и никому не нужной. Ей — не нужной.
Она не раз пыталась вытеснить Мартынку из себя, но все попытки заканчивались провалом. Она уходила насовсем, клялась, что не вернется, бесилась, что ведет себя хуже торчка, готового за мгновение кайфа терпеть унижения, горячку отходняков и нечеловеческую тоску.
На дне ее сознания, там, куда плохо добираются сформировавшиеся мысли, плавала жажда чьего-то безраздельного господства, будто оно одно удерживало ее на двух ногах. Алька одалживала чужой становой хребет и тем жила. Платила за это, конечно. За все нужно платить.
Она и не заметила, как почти перестала в ней нуждаться. Это Ефремова ей подсказала, что жить можно без спроса, а дальше она сама разобралась. Хребет, которого ей так не хватало, оказался не костью и не мутацией по милости природы. Он ежесекундно генерировался подобно электричеству, как если бы она стала катушкой Фарадея, а завлекающие улыбки и прикосновения едва знакомых ей девушек — проходящим сквозь нее магнитом.
Всякий направленный на нее взгляд, в котором смешивались надежда и жадное нетерпение, запускал выработку этого волшебного электричества, от которого холодело в горле. А потом воспоминания о каждом маленьком триумфе еще долго подкармливали ее самолюбие.
Памяти телефона хватало только на пятнадцать сообщений, и теперь ей приходилось постоянно их вычищать. Мобильный не вмещал идущий через него поток доказательств безраздельного господства. Только теперь не Мартынкиного — ее собственного. Она попробовала, и ей понравилось.
Мартынка быстро засекла ее отчуждение, чуйка у нее была что надо. У Аловой, впрочем, тоже. Воздух вокруг них тяжелел, словно медленно намокающий под дождем шерстяной свитер. Подслеповатая вечерняя синь, падающая сквозь стекло, света почти не давала, и Алька наблюдала, как пронзительно-красный уголек на «драконьей крови» сползает вниз. Издевательски медленно тлеющий бикфордов шнур.
— Так нельзя, малыш, — в голосе Мартынки послышалась печаль. — Я могла бы и одна пойти, но мы сколько уже не виделись? Думала, потом заглянем куда-нибудь в центре, поужинаем.
Печаль в голосе могла оказаться предвестницей новой волны гнева, теперь уже ничем не сдерживаемого, а могла служить прелюдией к перемирию. Мартынкины эмоции порой смахивали на прогноз погоды, составленный Безумным Шляпником, — минус пятнадцать градусов ощущаются как плюс двадцать шесть, возможны осадки: град, снег, дождь из аллигаторов. Выходя из дома, не забудьте прихватить зонтик, ружье и крем от загара.
Алька поставила на перемирие. Мартынка была народной избранницей, а стало быть, умела справляться с чужой холодностью. Качественная болтовня, мастерское воздействие на окружающих. Надо же, еще совсем недавно она бы не посмела думать о ее ораторских талантах как о болтовне. Так что лучше бы Мартынке забыть свой гнев. Алова была уверена, что сегодня он вряд ли пойдет им обеим на пользу и станет преддверием потрясающей ночи.
— Извини, — сказала она, не ощущая ни капли раскаяния. — Я тогда пойду, наверное, раз планы провалились.
Нужно было встать и уйти, и «наверное» было лишним — прозвучало как овечье блеяние, — но Мартынка плотно прикрыла раму, расплющила окурок в пепельнице, обратила на нее взгляд и спросила:
— У тебя кто-то появился? Нагуляла себе новое увлечение?
Во взгляде ее читалось беспокойство.
В кои-то веки Мартынка не понимала, как все обстоит на самом деле. Выстрел в молоко — вот как это называлось. Пальцем в небо. Акела промахнулся. Ей не хватало воображения представить, что Алова способна вытворять то же, что вытворяет она сама.
Алькины губы против воли дернулись, и в сторону поехала улыбочка, то ли ироничная, то ли самодовольная, но она быстро стерла ее с лица. Вряд ли беспокойство могло быть настоящим.
— Правильно, не надо бояться встречаться с людьми, — продолжила та, приняв ее улыбку за утвердительный ответ. — Как говорится, не бойся встретить человека, а бойся встретить судьбу. Но когда тебя бросят — сразу возвращайся. Я тебя любить сутками буду.
Нет, перемирием здесь и не пахло.
— Не надо меня любить, — сказала Алька, поднимаясь и отряхивая джинсы так, словно на стерильном кухонном полу мог оказаться сор. Мартынка оскорбила ее своим «когда тебя бросят», и ей вдруг захотелось сделать то же самое в ответ. — Мы же с тобой знаем, что это все не по-настоящему, правда?
Они обе знали, но произносить этого ей точно не следовало.
По-настоящему они умели только играть в хищников и травоядных, и единственный дельный урок, который травоядные могли вынести из этой игры, — почаще держать язык за зубами.
Самый крупный их с Мартынкой разлад, если это можно было назвать разладом, закрыв глаза на мелкие недоразумения, вроде незначительных ссадин, ушибов и вывихнутых пальцев, случился прошедшей зимой, как раз из-за того, что Алька заговорила.
Мартынка тогда то ли врала, то ли на самом деле собиралась перевезти в город какую-то из своих подруг, чтобы зажить с ней долго и счастливо под сводами панельной трешки с видом на большой шумный проспект, и Алова позволила себе нерешительный бунт, за что впервые получила от нее в полной мере.
В Мартынкиной кухне с тех пор не было старой капельной кофеварки. Провод от нее проложил на Алькиной спине маршрут неудавшегося побега, совершенно бессмысленного — подруга так и не приехала, Алова так и не смогла уйти, а кофе нынче полагалось варить в гейзере из нержавейки.
— И что теперь? Покинешь меня? — поинтересовалась Мартынка. — Ты с такой регулярностью от меня отказываешься, что это начинает напоминать привычку. Мне, конечно, будет тебя не хватать, но я смиренно подожду до… не знаю, давай скажем — вторника?.. Просто интересно, ты дотерпишь до вторника или сразу из-за двери начнешь строчить мне покаянные эсэмэски?
Алька опустила глаза, будто теперь ее действительно уличили в чем-то предосудительном. Намного худшем, чем трехчасовое опоздание на премьеру фильма. Какое бы противостояние она ни планировала, отправляясь на эту встречу, волшебное электричество вдруг закончилось. Авария на линии электропередач — весь ее хваленый хребет разваливался на глазах.
Она набрала воздуха, чтобы ответить, но поняла, что сказать ей нечего, и в очередной раз удивилась: зачем вообще пришла? Показать, что ценит себя больше прежнего? Как будто от этого Мартынка разглядит в ней то, чего раньше не замечала, и проникнется уважением. Ничего глупее и придумать нельзя.
Она вышла в прихожую, пошарила по стене в поисках выключателя и не нашла его. Мартынка услужливо протянула руку через ее плечо, раздался щелчок. После долгого сидения в полутьме свет над их головами полыхнул, как петарда.
— Нет, я правда рада, что ты нашла применение своим талантам, — сказала Мартынка прямо ей в затылок.
— Ты о чем? — спросила Алька, оборачиваясь. Делать этого не стоило. Пока она не смотрела ей в лицо и не могла прочесть написанную на нем насмешку, можно было верить, что она уходит, а не сбегает.
— Ты такую цену должна себе набивать. — Мартынка отступила на шаг, привалилась плечом к дверному косяку и любовалась ею с издевательским видом. — У тебя есть единственный дар — ебаться. Но зато какой! Вот тут природа на тебе не отдохнула. Всегда было до колик в животе, извините, охуительно. Смотри не разбрасывайся им.
— А то что? — сквозь зубы спросила Алька, остервенело натягивая на пятку кроссовку.
— Почему у тебя все время такая стремная обувь? — спросила вдруг Мартынка и тут же вернулась к прежней мысли: — Ну сама гляди: брать людей тебе больше нечем. Ты медлительная, глуповатая, ни глубины, ни смысла, ни воли в тебе нет. А вот насчет потрахаться — тут да. Я с другими тебя вспоминать буду. И по утрам иногда.
Алька расправилась со второй кроссовкой и выпрямилась.
— По-моему, я смогу продержаться. — Голос ее подрагивал, но она старалась говорить бесстрастно. — Может, и не до вторника. Может, даже до четверга.
После густого запаха «драконьей крови» воздух осеннего вечера показался ей сладким до ломоты в зубах.
В нервном забытьи она отмахала несколько кварталов, глубоко сунув руки в карманы куртки, не понимая, что делает, и замедлила шаг, только когда обнаружила себя в калейдоскопическом лабиринте одинаковых пятиэтажек, сомкнувшихся углами и размножающихся в сумеречной бесконечности, куда хватало взгляда. Пульс гулко бухал в ушах.
Не сумев определить, где находится, она достала сигарету и долго ловила огоньком зажигалки ее кончик, — губы подрагивали, словно их сводило судорогой от невысказанных слов.
Она собиралась сказать Мартынке, что та ее недооценивает. Может статься, когда она, Алова, достигнет ее возраста, ей удастся стать несопоставимо лучшим человеком. Успешнее, счастливее и сильнее нее. Не думала ли Мартынка о таком повороте? Хорошая ученица не просто пройдет по следам учительницы — она перешагнет через них.
— И что тогда? Что ты скажешь, когда этот момент наступит, мерзкая ты сука?
Алька хотела бы тогда явиться и выплюнуть ей в лицо: «Смотри, я оказалась лучше тебя. Ты мне в подметки не годишься, дорогая. Хотя если дотерпишь до вторника, я, так уж и быть, уделю тебе немного своего внимания. Но не обещаю, что тебе понравится».
Хорошо, что там, на кухне, ей удалось смолчать. Дай она себе волю, все сказанное ею превратилось бы в детский лепет, как всегда и происходит с произнесенными по злобе словами. Особенно если они были ничем не подкрепленной показухой — Алька боялась, что до вторника не дотерпит, и выйдет так, как выходило тысячу раз подряд: через несколько часов уйдет нервный мандраж, наутро она найдет для Мартынки десяток-другой классных, самых лучших оправданий, и от обиды не останется и следа. А вскоре наступит ломка, смешанная со стыдом за себя, такую малодушную, такую зависимую. Как обжора, что тянется за десятым подряд эклером, доподлинно зная, что именно они его однажды и прикончат.
Вздумай она проявить упрямство, Мартынка напишет ей сама. Так, будто ничего плохого между ними не произошло. Будто она простила Альку за очередную выходку, достойную норовистого подростка. И вот тогда она точно сдастся.
«Ни глубины, ни смысла, ни воли» — она такого о себе не думала, но теперь, после этих слов, стала так чувствовать, и ее бесило, как спокойно и без тени сомнения Мартынка считала, что видит ее насквозь. Наверняка сейчас попивала коньячок да листала журнальчики в полной уверенности, что далеко Альке не убежать. И была права. Куда она денется? Вернется, как оттянутая резинка, и со щелчком займет положенное место. Ох, эта любовь — сплошная драма!
Если уж на то пошло, Алька ее не любила. Хотя бы в этом она хорошо разбиралась — кого любит, а кого нет. Жаль, что никто ей раньше не объяснил, что существуют вещи похуже любви. Она могла лишь порадоваться за людей, никогда не попадавших в ловушку больной привязанности. А в том, что она больная, сомневаться больше не приходилось.
Но были и хорошие новости: Акела все-таки промахнулся. Мартынка неверно истолковала предупреждение своей лупоглазой подружки, Галочки-Транзистора, и сочла Альку способной разве что ради протеста крутануть с другой девчонкой. А какая клубная девчонка могла соперничать с Мартынкиным влиянием? С ее харизмой, преображавшей каждую уродливую черту внешности? С ее авторитетом? Никакая.
Мартынка не учла только одного: те вещи, что похуже любви, были не самой сложной наукой. Оказалось, эту науку реально освоить, а учиться Алька любила.
Все, что ей оставалось, — это…
«Обогнать дьявола», — вспомнилось ей. Кажется, это были слова из какой-то книжки. Кажется, речь в ней шла о настоящем дьяволе. Однако это уже не имело особого значения.
— …обогнать дьявола, — сказала она вслух, с удивлением обнаружила у себя в пальцах погасшую сигарету и повторила: — Обогнать дьявола.
Кажется, в той книжке его все-таки обогнали, а ведь известно, что все написанное в книжках в той или иной мере оказывается правдой.
Она стояла в черном океане сгустившихся сумерек, в окружении неисчислимых желтых окон и желтых тополей, подсвеченных редкими желтыми фонарями, и еще не знала, что не вернется ни во вторник, ни в четверг.
Завтра опять позвонит Ефремова и спросит:
— Ну что, едем?
И они поедут.
А наутро Алька проснется в незнакомой квартире оттого, что какая-то славная веснушчатая лапушка, накануне изображавшая из себя неприступную фам фаталь, ласково водит пальцами по ее шее и груди и говорит: «Не уходи сразу, давай хотя бы позавтракаем вместе».
Она будет лежать и слушать ее возню на кухне с тем же чувством, с каким насытившийся молодой леопард умывает окровавленную морду после знатной охоты в прогретой солнцем саванне — довольная, расслабленная и абсолютно недосягаемая. И ей вдруг придет на ум, что она не хочет писать никаких покаянных сообщений, не думает ни о вторнике, ни о четверге, ни об обещанной поездке на Гоа, ни о мобильнике, затерявшемся где-то среди сваленной в кучу одежды. А то, что прежде болело и требовало немедленного излечения чем угодно, хоть нежным прикосновением, хоть яростной оплеухой — лишь бы от самой желанной руки, — ноет не больше, чем след от вчерашней прививки.
Потому что, в конце концов, как оказалось, не существует ничего важнее и целебнее волшебного электричества.
