Орден Святого Ничего

      Январь 2015. Сундук с сокровищами. Возвращение       — О-о, как это было тупо, не представляешь, — Лиза откинула голову, чтобы сдуть упавшую на глаза прядь волос, и снова склонилась над черным подлокотником, где покоилась Алькина правая рука. Краска микроскопическими брызгами садилась на ее голубые латексные перчатки.       — Ему, кобелю, под сорок, а ей дай бог если двадцать три. Сидела у нас на холодных звонках, мозгов ноль, зато но-оги у нее, понимаешь? Я его спрашиваю: «Ты в уме вообще, дорогой? Старая я для тебя, толстая? А детей мы в капусте нашли, так что ли?» Ни минуты не думала, подала на развод тут же. Говорю ему: «Долю свою я из компании забираю.» А он: «Какую тебе еще долю? Я тебе зарплату платил.» Нет, ты понимаешь, какой мудачина? Бабкину квартиру вложила я, иначе баклажан бы у него за щекой торчал, а не бизнес, первые контракты были все мои — он же два слова связать не может, быдло черемушинское. Зарплату он мне платил, козел…       Машинка медленно шла между ее пальцами, выписывая каллиграфический завиток, который вот-вот должен был стать буквой «d».       — Понимаю, — сказала Алька.       На буквы она посматривала лишь вскользь, в основном разглядывала зловещую стаю черных птиц и кровавые брызги на Лизиной шее. Брызги выглядели до отвращения реалистично. Алова мысленно пыталась состыковать эту Лизу с задроткой, которая позволяла всем подряд копировать свои драгоценные конспекты, а потом растерянно бегала по факультету, выясняя, кто их залил, измял, а то и вообще потерял с концами.       — Мечта у него была, чтобы я в обносках с протянутой рукой скиталась, а он на лексусе мимо проезжал весь красивый. Ладно, думаю, будет тебе лексус, собака. Позвонила Кушнаревой, не знаю, помнишь ты ее или нет. Это которая со второго курса ушла в вечный академ, замуж вышла за этого… Монополист наш кладбищенский.       — Дудников?       — Ага, он. Объяснила ей, так мол и так, выручайте, в долгу не останусь. Дудниковские ребята на следующий день к нам в агентство приехали, в кабинете заперлись, часок с ним поговорили. Не знаю, что там было, надеюсь, паяльник из жопы он до сих пор не вытащил, но деньги нашел за неделю, а развелись мы вообще без вопросов. Сорок процентов за паяльник пришлось отдать, но это еще по-божески, так бы вообще в чистом поле на ветру осталась.       Лиза на секунду прервалась, промокнула бумажным полотенцем излишки краски и вернулась к работе. Но перед этим внимательно посмотрела ей в лицо.       — Больно? Коньячка дернешь?       — Нет, так нормально. Терпимо. А потом-то что?       — А потом я поняла, что ноги моей ни в одном сраном офисе больше не будет. Костюмы все на помойку вынесла. Десять лет за этого козлину дела делала, он только в кабинете заседал с важным ебалом. Я-то всю жизнь какая была? Ай, только бы мама радовалась, что за дочка у нее умница, соседям можно хвастаться. Слыхала бы ты, как моя семейка завывала, когда сначала бар открылся, потом этот салон. Была начальница, а стала не пойми кто. Как они меня только ни называли. И жизнь-то я под откос пустила, и к батюшке меня надо, беса изгонять. Ну, деньги занимать, понятно, ко мне первой бросаются.       Алька фыркнула, стараясь не пошевелить рукой:       — Все как всегда.       — Не говори, — Лиза вздохнула, окунула иглы в чернила и продолжила работу. — А что это мы пишем такое?       — Здесь напоминание, почему мне больше нельзя быть идиоткой. А на второй… — она умолкла, потому что не знала точного ответа на этот вопрос. — Это вроде как обещание не предавать себя. Неважно, короче.       — Ты сама-то до сих пор не замужем?       — Не-а.       — И не была?       — И не была.       — Счастливая, — вздохнула Лиза и снова оторвала кусок бумажного полотенца. — И не ходи, ничего там хорошего.       — Не пойду, — улыбнулась она. — Я вообще не по мальчикам, ты же помнишь?       Лиза, кажется, смутилась, потому что притихла и надолго погрузилась в работу.       — Нет, подожди, это что-то меняет? — Альке стало смешно.       Лиза посопела еще немного, выводя с густым нажимом спинку «е», а после отозвалась:       — Я помнила что-то такое, но не знала, что это у тебя… ну, на всю жизнь.       Алька рассмеялась в ответ.       Лиза закончила с буквой и вновь посмотрела на нее.       — А со мной стала бы? — Стала бы с тобой что? Чай с пряниками пить? Встречаться? Переспала бы? — спросила Алька довольно резко. Разозлилась, не успев этого осознать.       Лиза нерешительно кивнула, соглашаясь неизвестно с чем из предложенного. Потом пояснила:       — Переспала бы?       Алька прикрыла глаза, помолчала, ожидая, когда пройдет острая фаза раздражения, чтобы не наговорить ей обидных вещей. Лизой двигало обычное желание приподняться в собственных глазах, раз уж подвернулся случай. «Я красивая? Я сексуальная? Могла бы я понравиться женщине? Даже женщине?!»       Впрочем, Лиза не могла знать, как долго ей приходилось быть подпоркой для чужого эго, и уж точно не заслуживала, чтобы на ней срывали раздражение.       — Да, — сказала она. — Конечно. Почему бы нет?       И добавила, когда отчего-то обескураженная ее ответом Лиза стянула перчатки:       — У меня, кстати, день рождения. Доставай свой коньяк.       Ну вот, теперь она еще и взялась спасать подругу от неловкой ситуации, которую та сама и создала. Пить Альке не хотелось, хоть и наступили самые длинные выходные в году. Все нормальные люди доедали салаты перед телевизорами или катались на плюшках, благо город размещался в полукольце Саянской горной периферии, хоть укатайся. А ей оставалось еще неделю терпеть тишину почти пустой квартиры и стараться не свихнуться.       От безделья она ходила унылая и злилась на ровном месте, как сейчас разозлилась на Лизу. Для ясного ума и хорошего самочувствия ей требовалось, чтобы ее сейчас же ждали в трех разных местах. Желательно, вороватый и раздражающе неторопливый бригадир ремонтников в новом офисе, вечно взвинченная Марта с пачкой резюме в офисе текущем и терзающая скайп команда московского веб-агентства с правками интерфейса «Колонки». Но судьба не собиралась быть к ней милостивой, и единственным ее развлечением оставались назойливые ежедневные звонки.       Вот уж от чего Алова отказалась бы с радостью, но ей следовало быть в курсе дел. Маленькая глупая иллюзия контроля. Словно она сквозь расстояние могла видеть, как Дарья, не переставая источать ядовитый сироп уговоров, склоняет голову и улыбается в телефон, одной рукой перебирая серьги в шкатулке с крючками, выемками и десятком выдвижных отсеков. Или смотрит немигающим взглядом сквозь стекло, поглаживая пальцами раму створчатого окна, выходящего на викторианский балкон в «Кимптон Фицрое». Или ходит маленькими неслышными шажками по столовой, поправляя на миллиметр свои переливчатые безделушки в стеклянных шкафах. Делает что угодно, только не стоит позади, чтобы похлопать по плечу со словами: «Сюрприз, дорогая, я тут».       Звонок — плохая гарантия. От приезда Дарью удерживали другие причины, и удерживали крепко, но Альке казалось, что этого недостаточно, и она каждый раз брала трубку. Не могла не взять.       — Ты не за рулем? — Лиза порылась за администраторской стойкой, вынырнула с полупустой бутылкой «Старого Кенигсберга» и горстью крошечных «самолетных» шоколадок.       — Разберемся.       — Прости, пить придется как на скотобазе, стаканы только одноразовые, и в баре мы подаем лимон с кофейной крошкой и сахаром, а тут только вот…       — Давай хотя бы мы не будем из себя аристократию строить. Кто придумал смешивать энергетики с водкой, не помнишь?       — Не я, — Лиза подала ей пластиковый стаканчик, — вы меня с собой не звали никуда.       — Да-а?       — Вы все были злыми сволочами, работали, тусовались и как-то учиться успевали, а меня звали чугунножопой — и вот это, между прочим, придумала ты. Потому что я все лекции писала, все как надо делала, а меня хоть умри никуда работать не брали, даже после практики.       — Я такое говорила? — Ужаснулась Алова, хотя прекрасно помнила, что именно она в те времена говорила о Лизе.       Та в ответ вытянула руку со своим стаканчиком в поэтическом жесте и продекламировала: — «Нет божьей искры в Шумяцкой, чугунная жопа пашет — но труд напрасен». Это ты хокку сочинила, если что. Вы по рядам бумажку пускали и анонимно друг друга обсирали в духе Басе, но я твой почерк за километр узнаю.       — Пиздец, — Алова протянула ей свой стаканчик и они символически чокнулись. — Сожалею, запорола размер. Там по три лишних слога в каждой строке.       — Зато у меня с этим все было хорошо. «Алова мразь, тратит впустую слова тупая шалава». Идеально.       — То есть, себя ты к злым сволочам причислять отказываешься? — рассмеялась Алька. — Ну после такого ты права не имеешь на меня обижаться.       — Я и не обижаюсь. Когда я перед госами убежала в сортир блевать от страха, это ты за мной пошла и рассказывала, какая я умная, и как у меня все получится. — Лиза покачала коньяк, держа стаканчик на ладони, понюхала и выпила одним глотком. — Если что, это не ты меня уговорила. Я просто взбесилась, потому что мне твоя жалость к павшим вообще никуда не стучалась. Все страхи как рукой сняло.       — Вообще такого не помню.       — А и не надо. Просто теперь ты знаешь, что в глубине души мне нравится делать тебе больно, так что спасибо, что зашла. Давай накатим еще по одной, и все, а то я собственной руке доверять перестану.       — Это, знаешь ли, приятно — в тридцать пять сказать, что татуировку мне набила пьяная сокурсница. Есть в этом какой-то омолаживающий эффект.       — Кстати, тебя не предупреждали, что пафосные надписи — это дурной вкус? — Лиза убрала бутылку и достала из коробки новую пару перчаток. — Извини, что сообщаю только на этой стадии.       — Ничего, у меня дурной вкус, я уже давно не расстраиваюсь. Хотела спросить, что это за цифры в названии бара?       — Телефон службы ангелов-хранителей. — Лиза пристроилась на свой стульчик и делала пробные штрихи в воздухе, в миллиметре от ее кожи, проверяя траекторию. — Отряд экстренного реагирования. Им необязательно даже звонить. Вот только ты увидела номер, и все, они в пути. Спешат повернуть твою жизнь в новое русло.       — Извинись, что сообщаешь только на этой стадии, — строго потребовала Алька. — Надеюсь, они не перестараются. 2010, январь       Первый переезд случился сразу после возвращения Альки в «Адверсэр». Васюта позвонил ей и дал сорок минут на сборы. Часы показывали шесть утра, да к тому же утра воскресного, потому она не сразу поняла, что означает этот звонок, и потеряла половину драгоценного времени. Начала соображать, только когда он велел ей закидывать вещи в багажник и ехать следом за его машиной. Вещи, которые она не успела захватить, так и остались в старой квартире.       Новым жильем стала меблированная однушка с облупившимися оконными рамами. Она едва не рассмеялась, стоя на пороге, пока Васюта выкатывал из лифта чемодан. Дарья вернула ее туда, откуда она начинала свой путь. Не хватало разве что соседок-студенток. Только в те времена ей выбирать не приходилось, а в эти — не позволялось.       В пожелтевшей от времени комнате ее ждала узкая скрипучая кроватка с облезшим лаком на спинке. Напротив пристроилась старая морозилка с водруженным на нее горбатым телевизором «Сони». У дальней стены — пахнущий отсыревшим деревом гардероб о трех створках, одна из которых болталась на чудом уцелевшей петле.       Вопросов она не задавала. В любом из них Дарья могла усмотреть жалобное недоумение, а Алька не собиралась доставлять ей удовольствий больше положенного. Встряхивая и раскладывая одежду, она искала способы смириться с происходящим. Вещей у нее осталось мало, но многого ей и не нужно. Что она не взяла с собой? Ерунду, барахло, которое она и сама рано или поздно выбросила бы с глаз долой, чтобы вокруг осталось как можно меньше напоминаний о Волошиной. У нее был новый лэптоп, приобретенный взамен разбитого Васютой, и кое-какие шмотки на первое время, а остальное она, так уж и быть, докупит.       Она сгоняла в ближайшие хозтовары, обзавелась отверткой и шурупами, прикрутила на место дверь гардероба. Заказала постельные принадлежности и матрас — прежний выглядел так, будто на нем десятилетиями спала бригада строителей. Отодвинула от стены плиту, заглянула за нее в поисках нежеланных квартирантов и с облегчением задвинула на место. Вызывать дезинсектора пока не требовалось.       В понедельник, вернувшись с работы на час позже из-за пробок — привилегии добегать до работы пешком ее лишили вместе с прежней квартирой, — она замерла в дверях, уставившись на сдвинутый коврик у двери. Коврик не претендовал на изысканность и многое повидал, однако утром на нем не было мокрых пятен от растаявшего снега, как не было и лужиц с серыми наплывами грязи. Лужицы вели в комнату, на кухню и даже в ванную.       — Здесь кто-то есть? — спросила она, хотя могла рассмотреть из прихожей почти всю квартиру целиком, и еще на середине вопроса поняла, что именно видит.       На кухонном столе стоял распахнутый компьютер. Позабыв обо всем на свете, она кинулась к нему. Рядом в беспорядке валялись винтики, снятая нижняя панель оказалась на плите. Она перевернула лэптоп — на месте жесткого диска осталась лишь пустая рамка с разъемом. Догадываясь, что произошло, она прошагала к гардеробу, по пути зажигая весь свет. Одежда была свалена как попало на дне, сверху лежала спортивная сумка с разодранными замками. Кто бы Альку ни посетил — а вариантов было не так уж много, — он забрал айпад, все до одной флешки со старыми материалами и переносные диски, на которых могли быть…       — Фотографии, — сказала она. — Наши с Дашей ебаные фотографии.       Она оставила в покое шкаф, подошла к кровати, брезгливо свернула покрывало, на котором виднелись вмятины от чужих подошв и пятна штукатурной пыли после работы дрелью.       Над кроватью висела картина — белое поле, косая бирюзовая полоса. В приглушенной желтизне лампы она выглядела яркой, как фотовспышка, и в голове у Альки тоже вспыхнуло — пространство раздвинулось и мгновенно сузилось до размеров электрической бирюзовой полосы. Она рванула раму с креплений. Та не поддалась, и она дернула сильнее. Саморез пропорол угол холста, картину перекосило. Алька сбила ее со стены, рама ударилась о спинку кровати, хрустнула, плашмя шлепнулась на зеленый линолеум.       Алька подобрала ее с пола. Нижняя часть рамы провисла, как сломанная кость. Она брезгливо отволокла картину на балкон, где стояли листы разбухших от сырости ДВП, подпертые пакетами с неопознанными грязными тряпками, и сунула ее в темноту между листами.       Внезапно ее охватило параноидальное ощущение, будто в квартире она не одна. Могло статься, Дарья решила устроить себе реалити-шоу «За стеклом». Алька медленно обвела взглядом потолочные углы, обошла комнату по периметру, приглядываясь к каждому закоулку. Пол под зеленым линолеумом поскрипывал при каждом шаге.       Она осмотрела окна, пошарила под подоконником, но не нашла там ничего, кроме пыли. Закончив с комнатой, переместилась на кухню, где все еще стоял растерзанный ноутбук. Встала на табуретку и посветила зажигалкой в вентиляцию. С мелким треском вспыхнула старая паутина на решетке. Ничего. Ванная, прихожая — чисто.       Вернувшись в комнату, она сбросила покрывало с кровати, села, помассировала виски. Нарастало чувство, будто Васюта изнасиловал ее еще раз, даже не прикасаясь.       «Все только начинается», — подумала она. И все только начиналось.       Следующим вечером, когда Алова вернулась из редакции, Васюта поджидал во дворе. Свистнул, когда она выходила из своей машины, припаркованной в тесном тупичке, и жестом пригласил садиться в «бэху». Видать, пока ее не было, успел зайти в гости и послать рапорт куда следует.       На половине пути ко дворцу она спросила:       — Вам самому-то все это нравится?       — А? — тот тянул шею, выискивая разрыв в плотном потоке автомобилей, чтобы выехать на проспект. Время для поездок было хуже не придумаешь. — Нравится, не нравится… слыхала такое?       — Сколько вы до меня добирались, часа два?       В другое время Алька скорее язык бы себе откусила, чем заговорила, но так продолжаться больше не могло. Она подумывала закончить карьеру боксерской груши, и разговоры могли помочь Васюте признать в ней человека. Самой ей видеть в нем человека не хотелось, а хотелось утопить его в той самой гаражной раковине, где он когда-то топил ее, да и сейчас наверняка вез, чтобы повторить плохо выученные уроки. Однако беседы в Васютины планы не входили, и ответа она не дождалась.       В гараже он забрал у нее телефон, указал на ее обычное место — мол, вставай, — стащил скрипучую кожанку и остался в болотного цвета флисовой кофте.       — Сейчас-то что? — Она не собиралась оставлять попыток его разболтать. — Картина? Дарья Александровна недовольна порчей имущества?       Васюта наполовину залез в холодильник и шуровал там, переставляя банки и склянки.       — Мне утром нужно быть на работе. Меня хватятся, начнут звонить. Если не отвечу — пошлют кого-нибудь домой.       Никого они не пошлют. Алька ни словом не обмолвилась о своем переезде и новом адресе. Она его и сама толком не помнила, ориентировалась по вывескам и фасадам. Дом то ли тридцать пятый, то ли тридцать восьмой, на двери квартиры вообще нет номера — железная пластина с глазком, крашенная шершавой коричневой краской.       Васюта вынырнул с банкой сизых соленых огурцов и палкой колбасы «Любительская», посмотрел на нее, будто спрашивал, о чем еще она велит ему беспокоиться. «Ладно, — решила она, — добавлю тебе беспокойства».       — Когда вы в машине меня назад сажаете, не боитесь, что я вас задушу? Шнурком или зарядкой от телефона. Знаете, как с таксистами делают?       Васюта бережно поставил на кухонную столешницу огурцы, пристроил рядом колбасу, обтер руки полотенчиком, в два шага приблизился к ней и предупреждающе ткнул кулаком ей в живот.       — Че, больная? — ласково поинтересовался он. — Страх потеряла? На будущее говорю: рот открываешь — я тебе сутки накидываю.       — Что будем делать, если неделя накопится? — в тон ему поинтересовалась она.       Кулак Васюты сразу же оказался где-то глубоко, возможно, прошел сквозь нее и уперся в стену позади.       — Ничо, не накопится, — сказал он над ней, пока она, согнувшись, пыталась отдышаться. Васюта вернулся на кухню, бахнула разделочная доска, застучал нож.       — Ты ж тут у меня как у Христа за пазухой прохлаждаешься. — Он брякнул на плиту сковородку, побросал туда колбасные кругали, прибавил огонь. — На корты тебя посади — ты у меня к ночи завоешь, как эта… как же ее, блядь? Дикая собака динго. Дарь Санна еще с тобой цацкается, ты за это Дарь Санны подошвы целовать должна, спасибо говорить, Дарь Санна, за доброту вашу.       Он полез в шкафчик под столешницей, забренчал там стеклом, завозился, послышался звук льющейся жидкости. Васюта кашлянул, пробормотал: «Ну, с богом…» — опрокинул стопочку, потряс головой и полез пальцами в банку ловить огурец. Алька, справившись с болью, выпрямилась. На лбу выступил холодный пот, в животе поселилась наковальня, по которой кто-то весело наяривал молотом. Пусть Эдик ей потом не рассказывает, на что можно пойти ради хорошей беседы.       — Все-таки я тут за что? — Она старалась не обращать внимания на наковальню. — Как я пойму, если мне не скажут?       Васюта вилкой переворачивал колбасу на сковородке, та шипела и стреляла жиром во все стороны. От запаха Алову мутило, и голова кружилась еще сильнее. Она ждала, что Васюта оторвется от готовки и продолжит воспитание, но тот побросал колбасу на тарелку, украсил композицию парой огурцов и, зажав между пальцами горлышко бутылки «Алтая», отправился сервировать столик перед телевизором.       — А ты тут всегда за одно, — он устроился на диване и взял пульт от телевизора. — За неуважение. Дарь Санна говорит — неблагодарная ты.       Больше он не обращал на нее внимания, занялся ужином. Шел его любимый «Глухарь» — серия следовала за серией, и конца этому не было видно. Васюта, употребивший стопочку до ужина, расправился по ходу дела еще с четырьмя и теперь целился налить следующую. Он и прежде прибухивал, пока она выстаивала отмеренный срок, но сегодня разошелся. Видать, не ждал от нее сюрпризов, хотя чутье подсказывало Альке, что он каким-то образом всегда удерживает ее в поле зрения.       Ей тоже не нужно было смотреть на Васюту, чтобы знать, где он находится и что делает, однако за стопочками она следила с интересом. Бутылка почти опустела, когда он накрепко завинтил горлышко и сунул ее под стол. Сбил локтем вилку и собирался поймать ее на лету, но промахнулся и долго вслепую выцарапывал ее из-под дивана.       «Глухарь» завершился рекламой: на солнечном пляже девушка в мокрой майке лила себе в рот апельсиновый сок и одаривала зрителей блаженным взглядом. Васюта досмотрел про девушку, а когда по экрану забегали паникующие микробы, изгнанные из-под ободка унитаза «Доместосом», поднялся и стал мыть посуду. Алька подумала, что после такого количества водки не смогла бы так прытко передвигаться.       — И вам не скучно здесь сидеть?       Она надеялась, ему будет лень бросать намыленную сковородку, чтобы ее заткнуть.       Тот обернулся от раковины:       — Я, ласточка моя, работу работаю.       Выглядел он нормально, разговаривал — тоже. Разве только руки двигались чуть заторможенно, и губку он вдавливал так, будто намеревался протереть дно сковородки насквозь.       — Как на такую работу попадают? По стечению обстоятельств или об этом с детства нужно мечтать? Мне правда интересно.       — Я те че, цирк? — Сковородка грохнулась в раковину — похоже, он собирался напомнить ей действующий регламент. Глазки-полумесяцы сузились, отчего Васюта превратился в смешливого доброго дядюшку. Такому положено скитаться в валенках по зимним дачам с берданкой наперевес, гонять хулиганье.       — Нет, — она соображала, чем его смягчить, и вспомнила, как в первую ночь в гараже он восхищался спецназовцами из новостей. — Слушайте, какая вам разница? По телику ничего интересного. Давайте поговорим. Вы же кто? «Вымпел»? СОБРовец? Внешняя разведка? По подготовке видно.       «Какие перышки, какой носок, и, верно, ангельский быть должен голосок». Она была льстивой лисицей, а он — ее вороной. Как угадать, в какую сторону оно сработает?       — Не подлежит разглашению, — буркнул тот, возвращаясь к прерванному занятию, но Альке показалось, что ему понравилось про внешнюю разведку. Во всяком случае, он все еще не запретил ей говорить.       — Ну да, это только в кино бойцы выделываются на каждом углу, какие они все из себя герои и крутые ребята, — она переступила с ноги на ногу, пока он не видит. К наковальне добавилось жжение между лопатками, и очень хотелось разуться. — Просто интересно послушать про эту работу. Можно вообще привыкнуть к постоянной опасности, чтобы голову в нужный момент не терять?       — А-а… ну как сказать-то? — Васюта бросил сковородку на сушилку, туда же поставил тарелку, кинул вилку в ящик. — Научиться можно.       — То есть вы в самом деле способны на такое, чего обычный человек не смог бы? Алька смотрела, как он вытирает полотенцем руки, видела каждый волосок на тыльных сторонах ладоней, видела впившееся в средний палец толстое кольцо «Спаси и сохрани» — и все нащупывала, нащупывала нужное русло разговора.       — Ты мне смари, в уши не лей, — предупредил он. — Че те надо от меня вообще?       — Да ладно, мне тут стоять еще полночи при лучшем раскладе — вам-то это все за что? Я стою? Стою. Условия выполнены. Про вашу службу я угадала? Вы же меня насквозь видите, так? Ну и скажите, какие от меня могут быть проблемы?       — Не нравишься ты мне. Шалабольство твое. — Он тяжело плюхнулся на диван, подгреб подушку под локоть, однако сделал телевизор потише.       Алька думала, у них с Дарьей должно быть на нее досье, или что там? Характеристика? Информационная справка? Наверняка есть, да и сама Дарья за эти годы узнала о ней порядочно. Значит, ей нельзя Васюте врать. А что можно?       — Да вы мне тоже не очень, — сказала она, видя, что бить он ее пока не собирается. — У меня просто отец высшее командное в Благовещенске заканчивал. Комвзвода был в мотострелковых. Я тут если и за неуважение, то точно не к мужикам вроде вас. Это в крови, считайте, — никуда не денешься.       — Афган? — мрачно спросил Васюта.       — Не. Часть готовили к отправке, его на учениях контузило, в психушку залетел, комиссовали. Сколько себя помню, по тем временам тосковал. Говорил — на всю жизнь позор. Пацаны в цинке возвращались, а он с бабками в больничных очередях инвалидность высиживал.       У отца от ее слов глаза бы на лоб полезли. Засунутый в военное училище наглухо отбитым дедом-фронтовиком, он ненавидел все, связанное с армией и любой карьерой в погонах. Алька всерьез подозревала, что контузило его не случайно. Когда мать заикнулась об институте МВД в качестве варианта, если она провалится на журфак, тишайший отец закатил скандал, едва не закончившийся разводом.       Дарья с Васютой могли собрать на нее что угодно, хоть откопать ее карточку из детской поликлиники, но право толковать сведения принадлежало только ей. Поди проверь, о чем по пьянке страдал папа Дима.       — Да какой там позор… — Васюта поморщился. — Бардак в армии, на учениях процент потерь закладывают, факт. А потом он че?       — Пенсию получил, переучился, холодильники на «Бирюсе» собирал.       — Иди-ка присядь, — он похлопал по дивану рядом с собой.       — Нет, спасибо. — Она предпочла бы простоять до лета, лишь бы туда не садиться. — Это не ваша идея — держать меня у стеночки. Мы тут с вами оба подневольные.       — Ты не это мне здесь… — он поморщился. — Сюда давай, сказал.       Диван был рассчитан на трех человек, и Васюта восседал посередине. Алька вжалась в подлокотник, сохраняя хотя бы иллюзию расстояния. Она что-то выиграла, но пока не знала, хорош ли приз.       — Переживал батяня, что ты у них плохо получилась?       До Альки не сразу дошло, о чем он спрашивает. Васюта в ответ на ее недоуменный взгляд сложил пальцы колечками, будто обеими руками показывал «о’кей», и постукал ими друг о друга. Она мысленно обозвала его дебилом, а вслух сказала:       — Ну да. Было немного.       Тот ощупал взглядом ее лицо, словно пытался нашарить лазейку в черепную коробку, внутри которой непременно сыщется источник порчи, гнилостное пятно.       — Одна у родителей?       — Одна.       Стараясь выглядеть непринужденно под его взглядом, она вытянула ноги, пошевелила горящими пятками в ботинках. Вот бы их расшнуровать да поскидывать, чтоб стукались о стенку.       — Херово, — Васюта прекратил ее рассматривать и потянулся под стол за остатками «Алтая». — У меня самого две девки, так это боже упаси, конечно… Офицерская дочка, етить…       — А Дарья Александровна что? Тоже плохо получилась? — Алька тут же пожалела о сказанном, но вместо того, чтобы в очередной раз ей вломить и отправить на место, Васюта призадумался, покачивая бутылку за горлышко.       — Не, там другое, — сказал он. — Она свою женскую задачу выполнила. При муже была, деток родила. Держит их отсюда подальше, чтобы не испоганить. А это у нее так, игрушки.       — Да, — поспешно согласилась она. — Да, конечно. Я как-то не подумала.       — Нет такого мужика, чтоб ее к рукам прибрать. — Васюта принялся отвинчивать крышку. — Мощная баба. Валерьич про нее ведь как говорит…       Он прервался, тяжело поднявшись с дивана, протопал к кухонному шкафу, достал две чистые стопки, криво напластал «Любительской», вернулся на место и разлил им остаток бутылки. От сидения на мягком да разговоров его разморило, и теперь Васюта выглядел действительно захмелевшим.       — За что пьем? За знакомство? За мир во всем мире?       — Не тарахти, погремушка. — Он показал бровями, веля ей выпить.       Алька послушалась. Горло обожгло, в затылок будто ткнули горячим пальцем. Она тут же запретила себе поддаваться опьянению, как будто подобное можно было запретить. Но расслабляться рядом с Васютой ей хотелось меньше всего. После выпитой бутылки он выглядел пугающе трезвым.       — Так и что он говорил?       — Кто? — Васюта задумчиво отрывал зубами полоску колбасы, разматывая жирное мясное колесо. — Закусывай, окосеешь.       — Владислав Валерьевич. — Она с омерзением глянула на «Любительскую» и решила, что остаться со спиртовой горечью во рту будет выносимее.       — А… — Васюта отвалился на спинку дивана, обтер пальцы о кофту, сцепил их на животе. — Ниче. Обижал он ее много. По-плохому обижал. Она ж до встречи с ним кем была? Аптекарша, таблетки от поноса пробивала. А он теперь человек большой, им всем фигури-и-исток подавай, гимна-асток…       Он удрученно вздохнул.       — Что для них старые жены? Тьфу, пыль. Так скажу: ногами он ей по сердцу ходил. С тех пор не хочет она… с нашим братом. С души ее воротит, говорит. Нету такого, чтоб довериться. А организм-то не старый еще.       — Вы у нее есть.       — Пхы-хы-хы, — Васюта то ли засмеялся, то ли закашлялся, помотал головой, мол, можно же ляпнуть такую глупость, кивнул на холодильник. — Иди-ка другой пузырек принеси.       А вот это было плохо. Алька не думала, что он держит в запасе больше одной бутылки. Оставалось надеяться, что она сможет быстро отреагировать, случись что-то непредвиденное, хотя непредвиденным было все.       Первая же попытка встать с дивана разбудила притихшую было наковальню. Алька открыла дверцу холодильника, нашла на нижней полке цилиндрическую картонку, вытянула из нее бутылку — солидную, из бугристого стекла. Выпрямляясь, она едва не долбанулась о памятный ей угол шкафчика и поспешила убраться обратно на диван. Васюта налил им щедро, до самых краев.       — Попадет вам.       — Та не, с чего б? Улетела хозяйка. Вчера еще. Алька удивилась. Даша с самого начала отдала ее дрессировку на откуп Васюте, но сама в такие моменты предпочитала быть неподалеку. Вдыхать беспомощность и унижение, клубящиеся в воздухе дворцового сада. Может, втирать в десны для пущего эффекта.       — К сыновьям?       — А куда ж? Сердце болит, не может она долго без них. Васюта опять показал бровями, и она быстро выпила, стараясь не представлять, как он вчера деловито развинчивал ее компьютер и выворачивал вещи. Как стоял в ботинках на кровати, сверлил стену, зажав в зубах дюбели. Стараясь вообще ничего не представлять. Это оказалось трудно. Голова оставалась ясной, выжженный адреналиновым пламенем алкоголь не успевал притупить сознание.       — Вы же давно при ней, верно? Как она вообще от него вырвалась? — осторожно спросила она. Васюта мог в любой момент свернуть беседу.       Вряд ли то, что он успел наговорить, «подлежало разглашению», и ей не хотелось, чтобы он опомнился. У них с Дарьей с давних времен были обозначены территории, куда заходить нельзя: муж, дети, деньги, прошлое. Даша говорила, что в прошлое одни дураки смотрят. Алька тоже о себе трепаться не хотела, и тогда это казалось ей правильным, а теперь любая мелочь могла где-то да пригодиться.       Васюта заулыбался оплывшей, расслабленной улыбкой, отмахнулся. Рука прошла по кривой, вяло шлепнулась на диван.       — На всякую гайку найдется болт с резьбой… Тут, ласточка моя, только так и можно, — он потюкал пальцем по виску. — Башкой заранее думать надо, дружить с кем нужно.       — Это с кем? С генпрокурором?       — Пхы, насмешила — с прокурором, — Васюта размеренными хлопками погладил себя по животу. — Может, и не с прокурором. Я ж у Валерьича на венгерском направлении знаешь сколько простоял? Потом на марбельской дачке шефом охраны. Не дурак, не с пустыми руками ушел. Че-то видел, че-то слышал — ну и пригодилось… Она-то меня всегда человеком считала. Вот его взять — он до нас никогда не опустится. Мы ему кто? А она… золото человек… Натерпелась от него… Не могу я, когда у меня на глазах с женщиной так…       Васютина речь все больше разрыхлялась, фразы тянулись и обвисали к концу, перемежаясь шумными посапываниями, и, когда он говорил о Дарье, голос его наполнялся неприкрытой горькой нежностью.       Алька налила ему и себе, сомневаясь, что поступает правильно. Но разговор принимал интересный оборот, и она решила поддерживать его любой ценой. Шестеренки в ее голове бешено крутились. После разговоров с Эдиком и Эрин она догадывалась, что Васюта мог иметь в виду под «венгерским направлением» и какие дела в том направлении были у тщеславного замминистра юстиции Волошина В. В. — двойная «ви», белый летящий «боинг», несущий пассажирок к блестящему будущему. Однако наверняка она знать не могла.       Чуть раскачавшись, Васюта наклонился к столику, повертел стопку, примерился, всосал с громким всхлипом, оторвал зубами шматок колбасы и бросил остаток на тарелку. Пока его широкая флисовая спина горбилась над объедками, Алова с быстротой наперсточника перевернула стопку вверх дном. Водка хлынула по руке ледяным ручьем, рукав промок, на джинсах расплылось темное пятно, но лучше уж так, чем залить диван. Не нужно Васюте наутро лишних догадок, чем она тут занималась. Алька и сама до конца не понимала чем, но в клюве у вороны отчетливо маячил сыр, и впервые после месяцев чугунного умственного паралича она чувствовала нечто похожее на азарт. Всего, что Васюта у нее отобрал, вернуть было нельзя, но ей сошел бы и клочок былого драйва.       Васюта отвалился обратно, уставился на нее ненормально ясным взглядом насмерть перекрытого человека.       — Вы ей помогли? Показали что-то?       — Ты давай, не надо… — он предупреждающе помахал рукой у нее перед носом. — Я Валерьича в жизнь бы не слил. Бывало, не во всем соглашался, но начальство есть начальство. Кто на начальство прет, те не люди, те псы без чести. Он-то, папка-то твой, про офицерскую честь тебе объяснял?       — Объяснял, конечно, — не моргнув соврала она.       — Как ты тогда у него… в кого такая пошла, если объяснял?       — Иногда так происходит. Не повезло. Нам всем не повезло. Вредная мутация.       Полагалось успокаивающе погладить его по спине в рамках операции по сближению, но она не могла заставить себя к нему прикоснуться. Однако Васюта кивнул и продолжил со страданием:       — Но мучил он ее, так мучил… Такая вышла у нас с ним вилка. — Он натужно кашлянул, нетвердой рукой снова наполнил стопки и пропел не в лад: — Расплескалась синева-а, расплескалась…       — Он хотел ее материнских прав лишить, да? — быстро вмешалась она, пока желание исполнять песни не вытеснило из Васютиной головы все остальное.       — Было такое, было… Давай-ка, ласточка, за нас, за вас и за спецназ. Раз-два, оп!       Ей удалось повторить фокус с перевернутой рюмкой, пока он подбирал с тарелки остатки «Любительской». Следующую пришлось бы выпить, если она не собиралась оставить на диване водочное озеро.       — Она у меня умная… — сообщил Васюта и блаженно откинулся на спинку дивана. — Умная, да… Рыпнется Валерьич — и пыф-ф... Все. Все, блядь. Потому что… как оно? Все все знают. Все. Следком его того… на карандаше держит. А без команды делать ничего не будут, покеда он нужен. Дойдет до края или выплывет что — его скоренько это… согласуют. Оч быстро.       — Что же такое может выплыть, ума не приложу. — Она старалась, чтобы он не услышал в ее голосе жадности.       — Видосики, разговорчики, то-се, — туманно улыбнулся тот. — Ух, приложила она его… За все обиды по мордам. А расплеска-алась синева-а…       Аномально ясный взгляд Васюты поплыл от нее прочь, как медленное облако.       — Это же очень опасно. — Алька не желала, чтобы он уплывал. — Где вообще такие вещи можно держать? В банке? У нотариуса?       «Спой, светик, не стыдись» — руки у нее дрожали, намокший рукав холодил кожу, как ментоловая примочка.       — Банк — не… Суды у него во где. — Васюта с потешно-грозным видом сжал кулак. — Вскроют. Это лишнее… Она ж у меня умная, хоть и баба. Бывает же, а?       Мысли в его голове стыковались с грацией товарных вагонов — Алова могла поклясться, что слышит лязг.       — Но как тогда? Игла в яйце, яйцо в утке? — спросила она, пока синева в его голове не расплескалась окончательно.       — Не-не-не… Сын… — Васюта приблизил лицо, обдав ее жарким алкогольным дыханием, понизил голос. — Сын ей шарик подарил. Со снегом. Музыку играет. Ла-ла-ла, ла-ла… Погоди-ка, дочка… — Он встал, ударившись коленкой о столик, ввалился в сортир и с грохотом захлопнул дверь. За дверью зажурчало.       Сыр выпал, с ним была плутовка такова. Шар, о котором говорил Васюта, Алька видела в той комнате дворца, что пафосно именовалась кабинетом. Он считался лишним помещением, оттого большую часть времени стоял запертым — и то верно, чем Дарье там заниматься? Над бумагами она не корпела, сделок не согласовывала. Однако были там и кленовый стол, и бежевое кресло с пуговками, и филенчатые дверцы белых шкафов, и книги за стеклом. Алька заглядывала туда от силы пару раз — достаточно, чтобы обнаружить вместо книг дорогую бутафорию, картонные коробки с кожаными корешками и золотым тиснением — и потерять к кабинету всякий интерес.       Вдоль одной из стен тянулась длинная узкая полочка, заставленная туристической жвачкой: вытянутые, как макароны, египетские кошечки, нэцкэ, бронзовая русалка, бирюзовые китайские львы с гневно раздутыми ноздрями, шведский коровий колокольчик, несколько позолоченных верблюдов в драгоценных попонах, игровые фишки, денежные жабы, поросячьего цвета Хотэй с заплечной котомкой. Там же лежала и изрядно запылившаяся бумажная лилия — Дарья сохранила одну из сентиментальных чувств. Шар терялся среди этой безбожной роскоши. Внутри — едва узнаваемый Тауэрский мост, настолько небрежно его слепили и раскрасили. На подставке была металлическая нашлепка с гравировкой «To Mum, with love» и музыкальный ключик сбоку. С чего Дарья решила, будто это лучшее место, чтобы спрятать информацию, и есть ли там вообще что-нибудь?       Алова машинально проверила все карманы, ища телефон, вспомнила, что его забрал Васюта. Оно и к лучшему, иначе она уже строчила бы сообщение Эдику. Поверит ли он ее словам? Алька в его представлении почти агент вражеских сил.       Жаль, теперь не выяснить, о чем конкретно Васюта чесал языком. Мог ведь и врать. Водка на ее памяти много кого превращала в могучих львов. Самые распоследние серые мыши начинали командовать войсками и запускать в космос корабли. Чем серее была мышь, тем крупнее оказывался подвиг. Васюта в фантазиях вполне мог рисовать себя рыцарем, спасшим свою прекрасную даму.       Даже если она доберется до шара и под Тауэрским мостом действительно отыщется какой-нибудь скандал, одно дело — когда Волошину угрожает Дарья с ее-то связями, и совсем другое — когда ему угрожает собственная карманная пресса. Пресса сама по себе мало что решает и не так уж часто добивается справедливости. Если бомба не взорвется, если Волошина покроют, неизвестно, сумеет ли Эдик выдержать контрудар и не поможет ли она ему лишиться головы.       Васюта долго не возвращался. Из-за двери туалета не доносилось ни звука. Она подождала еще немного, прежде чем решилась подняться и постучать в робкой надежде, что того с перепоя хватила кондрашка. На стук никто не ответил, и она повернула ручку.       Запах мочи в загустевшем воздухе перемешался со спиртовыми парами. Васюта спал под рукомойником, блаженно привалившись щекой к сифону и приоткрыв рот. От его вида у Аловой пропала последняя храбрость. Она забыла спросить себя, что случится, если ее поймают на попытке влезть в Дарьин кабинет. Нет, что бы там Обнинский с Эрин ни расследовали, оно не стоило таких рисков. Значит, и говорить не о чем.       Это сейчас Васюта пьяный и жалкий валялся на полу сортира, а завтра он вспомнит, о чем трепался, и кто знает, чем это закончится? Лучше бы ему проснуться на своем месте и забыть об их сказочной попойке, хотя надежды мало.       Пересилив гадливость, Алька попробовала вытянуть его из-под раковины. Живот ныл тупой болью, Васютина флисовая кофта выскальзывала из пальцев — весил он как хороший теленок. Она зашла с другой стороны, схватила Васюту за лодыжки и, проклиная все на свете, медленно, сантиметр за сантиметром, поволокла его к дивану.       Через неделю ее ждал переезд. Все произошло точно так же — утренний звонок, сорок минут на сборы. Васюта делал вид, что они вообще не знакомы, и Альку его поведение нервировало.       Она надеялась, что тот помнит не все. Он немолод, и, хотя и здорово держался для такого количества выпитого, утром был настолько плох, что выпустил ее из гаража и велел вызвать такси. Ей пришлось шагать через весь поселок до пропускного пункта, чтобы в него сесть.       Кроме того, Васюта мог не осознавать масштаба катастрофы, если это была и вправду катастрофа, а не хвастливое вранье пьяного дурака.       Может, он также знал, что подвел Дарью, и решил молчать — люди часто утаивали свои проступки в надежде, что веревочка будет виться бесконечно. Дарья считала его своей опорой, но помнила, что верные псы иногда кусаются, потому и держала в нежных ухоженных пальчиках множество паутинок судеб. Проводов жизнеобеспечения, на концах которых болтались ее приближенные. Алька на ее фоне была слишком мелкой сошкой, и Васюта вряд ли ждал от нее худших бед, чем от своей хозяйки.       Однако существовал и самый плохой вариант. Если он упал в ноги Дарье и покаялся, они могли вместе разработать какой-нибудь изящный план, включавший ее суицид в природно-историческом парке «Битцевский лес», который она как раз проезжала, следуя за черной «бэхой». Хотя Васюта и сам мог до этого додуматься, пока Дарья не прознала о его пьяных откровениях.       Будь оно неладно, желание наладить контакт с Дашиным охранником, будь неладен порыв сыграть с ним в ворону и лисицу.       К счастью, он всего лишь сопроводил ее в новую квартиру, почище и поменьше предыдущей. В одной комнате помещались и кухня, и спальня, и гостиная, так что раскладной диван оказался прямо напротив плиты.       Над диваном сияла картина. Солнце, вдруг расщедрившееся посреди пасмурного января, лило свет сквозь единственное окно и играло на золотистых рейках новой рамы. От дырки, пропоротой саморезом, не осталось и следа. За раму оказалась воткнута записка: разлинованный листок из смитсоновского блокнота, сложенный вчетверо. «Ты так смотрела на эту картину, будто влюбилась. Теперь она твоя, я люблю выполнять желания своей девочки. С прошедшим днем рождения. Не разбрасывайся подарками!!!»       Три веселеньких восклицательных знака в конце едва не вынудили Альку сорвать картину и вышвырнуть в окно, но ее остановила мысль о возвращении в гараж.       Она прожила в этой квартире до середины февраля, прежде чем Васюта позвонил вновь и отвез ее в промерзшую полупустую однушку с балконами по обе стороны. Картину Алька с собой не брала, но на следующий день та возникла на своем месте над кроватью.       После третьего переезда она решила быть умнее и перестала распаковывать вещи. Старалась не думать о том, что будет дальше, но забыться мешала косая полоса на белом поле, искусно написанная одним движением кисти, чуть утолщенная и провисшая посередине, будто из нее вот-вот прольется вязкий бирюзовый мазут, который склеит, отравит и удушит все живое вокруг. 2010, март       Потом официально считалось, что их с Обнинским легендарные скандалы начались именно в этот день, а не зимой, когда они кричали друг на друга в его стекляшке. Хотя оба они знали, что давно перешли некие неоговоренные границы, нарушать которые никто другой не решался. Никого другого Эдик бы за такое не простил.       Ее возвращение в «Адверсэр» вызвало пересудов аж на неделю. На небосводе сплетен мгновенно вспыхнул и так же быстро погас дикий слух, будто отношения между Аловой и Обнинским вышли очень далеко за рабочие рамки. Да мало ли, что она о себе говорит? Вон, пишут, ориентации эти можно выбирать себе, как помидоры на прилавке… Нет, ну, а откуда еще у нее оказался иммунитет? С чего бы ей позволено такое, чего другим нельзя?       Параллельно с этим слухом проплыл менее яркий, в котором фигурировали компромат и угрозы, вызвавшие у шефа нервный срыв. Потом Обнинский, разумеется, одумался. Уж больно заковыристый оказался компромат.       Почесав языками, общественность пришла к выводу, что Алька все-таки чья-то протеже. Вот уж действительно народная мудрость всегда права. Вернись она с повышением, разговоров хватило бы не на неделю, а на полгода, но она вернулась никем, и тема вскоре исчерпалась. Такова оказалась ее новая традиция — быть никем и не отсвечивать.       Уходя от нее после январского примирения, Обнинский бросил загадочное обещание, сулившее золотые горы. Золотыми горами для нее были движение, воздух, живые люди, поиск и риск. Однако Эдик оставил ее чахнуть за монитором вдвое больше прежнего, и теперь она даже завидовала выпускающим, имевшим смены и хоть сколько-нибудь времени на то, что считала настоящей работой. *       На соседней улице укладывали асфальт, в приоткрытое окно редакции несло битумом и, вдобавок, неизвестно откуда — стиральным порошком с мощной цветочной отдушкой. Алова думала, что вот-вот чихнет. На мониторе застыли наложенные друг на друга файлы с договорами субподрядчиков «Олимпстроя», требующие ее пристального внимания, как и экселевская таблица, в которой уже начинали вырисовываться любопытные ветки истории: кто с кем связан, откуда берутся деньги и куда пропадают, покуда ничего не подозревающий сонный обыватель допивает свой капучино с карамельным сиропом и поглядывает сказочные сюжеты главных новостей. Очередное большое открытие. Предсказуемое, но всякий раз удивляющее безграничным нахальством.       Альку б и устраивало это занятие, не будь ее единственным делом перелопачивание данных для других. Она вовсе не собиралась сидеть и ждать, что ее допустят к чему-то большему, чем просиживание стула. Откапывала интересные истории и бродила за Обнинским со своими находками, как игуана за укушенной жертвой в ожидании, что та с минуты на минуту падет замертво от ее яда. Он выслушивал подробности о ее находках, говорил: «Спасибо, хорошо, но это пока отложим», — и возвращал ее за компьютер.       Она ждала его этим утром в большом нетерпении, выскочила из-за стола, едва он показался в дверях. Эдик еще вытряхивался из куртки, перекладывая из руки в руку стакан с кофе, когда она ввалилась в стекляшку, бросила на стол тонкую бумажную папку.       Обнинский почуял, что она взбудоражена, и лицо его скисло. Однако она дождалась, когда он пригласит ее присесть и устроится на своем месте.       — Чем-то порадуешь? — поинтересовался он с таким видом, что стало ясно — обрадует его только ее немедленное исчезновение.       — Обязательно, — пообещала она. — Знакомая из коломенского новостного портала написала вчера с просьбой посодействовать в одном деле.       — Ну-ну, — он раскрыл папку, пролистал, закрыл и придвинул к ней, будто не чаял избавиться от увиденного.       — В декабре у них из дома-интерната «Изумрудный» пропали две девочки. Довольно взрослые, шестнадцать и семнадцать лет. Пропали и пропали, мало ли что бывает. Объявили розыск, организовали поиски, никого не нашли. Милиция в своем репертуаре — предложили подождать, когда в лесу снег сойдет. Рядовая история, так? Эдуард Константинович повертел пальцами в воздухе, признавая, мол, дело обычное.       — На прошлой неделе в МДМ прошел «День молодежных инициатив», кто-то из наших там был, но это неважно. А важно, что моя знакомая там тоже побывала. Сравнивала, прости господи, вдохновляющие инициативы с теми, что имеются в ста километрах от столицы.       — Я жду звонка через пять минут, — предупредил Обнинский. Он сложил пальцы под подбородком и слушал Альку, одновременно разглядывая невероятно занимательные царапины на полированной столешнице.       — Дай мне две, — она вновь придвинула к нему отложенную папку и раскрыла, искренне рассчитывая, что на этот раз ей точно удастся его прошибить. — После мероприятия они отсматривали снимки для портала и нашли вот этот. Это мерс Вычужаниной, руководительницы департамента семейной и молодежной политики. Вот здесь — это она, идет к машине. А тут на задней двери опущено стекло. Взгляни.       Она положила перед ним розыскную памятку с фотографией одной из пропавших воспитанниц интерната. Под крупной надписью «пропал подросток» размещался портрет девушки с простоватым веснушчатым лицом и остренькими глазками неблагополучного ребенка.       Алька придвинула памятку ближе к открытому окну автомобиля, чтобы шеф наверняка понял, что именно она ему показывает. На заднем сиденье мерседеса сидела девушка, похожая на пропавшую, как клон. Клон со скромным макияжем и красиво уложенными волосами.       — Ага, — без особого выражения сказал Эдуард Константинович. — Сомнительно, но допустим. Какие в Коломне идеи на этот счет?       — Разнообразные. И все они посвящены риску эксплуатации детей. — Альку рассердил его тон.       — И что за содействия они просят?       — Они обычные рабочие лошадки, не оснащены для расследований. У нас больше связей и доступа к информации.       — Понял тебя. — Обнинский поднялся с места, высунул голову за дверь стекляшки и крикнул: — Гальцевич! Федя, да, ты. Зайди ко мне.       На зов немедленно объявился Федя, специализировавшийся на криминале задолго до появления Аловой в «Адверсэре». В деле своем он был царь, бог и непререкаемый авторитет, отчего на лице его застыло выражение хронического скепсиса.       Эдик прибрал фотографии обратно в папку и протянул ее Гальцевичу.       — Возьми в работу, если будет время. Альбина тебе сейчас все расскажет и передаст контакты.       — Так, нет, подожди. А я? — Алька в недоумении приподнялась.       — А ты — большая молодчинка, — Обнинский раскрыл ноутбук. — У тебя впереди занимательная арифметика олимпийской стройки, и отступать некуда.       Угасала последняя надежда, что ей удастся его прошибить, зацепить или еще как-то убедить выпустить ее из подземелий, где она, похоже, до скончания века была обречена отделять горох от чечевицы.       — Федя, — ласково попросила Алова, глядя на шефа, — выйди, пожалуйста, нам с Эдуардом Константиновичем надо переговорить с глазу на глаз.       И Феде Гальцевичу — царю, богу и непререкаемому авторитету — даже удалось отойти на пару метров, прежде чем разразилась буря.       Несмотря на все липнущие к ней невзгоды, с Обнинским Альке повезло. В то, что он прикипел к ней из чувства вины она не верила. Разве только ему не с кем было ругаться, несмотря на многочисленных бывших, настоящих, и, скорее всего, будущих жен.       Основательно прооравшись друг на друга, они ушли курить на улицу и теперь с опаской поглядывали на стаю галок, облюбовавших клен неподалеку от входа в здание. Листья еще не раскрылись, и это увеличивало шансы попасть под бомбардировку птичьим пометом.       — Я что, в опале? Что за блядские эксперименты ты на мне ставишь? — Алька привалилась к стене. Сигарета, обвиняюще наставленная на шефа, торчала у нее между пальцев. — Нахрена ты меня вообще обратно брал? Бумажки перебирать?       Вопросы она задавала спокойно. Оба они выдохлись где-то между «да хоть усрись — решать за меня ты не будешь» и «истерики подружкам своим устраивай». Обнинский поднес ей зажигалку, оперся на стену рядом и стал смотреть на птиц. Те мельтешили в кроне дерева, перекрикивая друг друга. Шеф выпускал дым сквозь зубы, молчание его было затвердевшим, как снежный наст в феврале. Альке показалось, что сначала он всерьез обдумывал ответ, а потом прекратил это занятие.       — По-моему, даже когда ты считал меня волошинской шестеркой, тебе не приходило в голову мариновать меня в четырех стенах, — продолжила она. — Надо было мне заткнуться насчет его жены. Но я подумала, будет хуже, если ты узнаешь не от меня.       — Как бы я узнал? — Он будто обрадовался тому, что она сама все за него сказала.       — Водица везде течь найдет.       Он пару раз затянулся, глядя на желтый фильтр сигареты в своих пальцах, а потом сказал:       — Дела мои обстоят не очень хорошо, Альбина батьковна. Лучше не становятся, а вот хуже — сколько хочешь. Мне тебя, как ты говорила, поближе б держать. В поле зрения. Такое пока у меня объяснение. Счастливой оно тебя не сделает, но другого пока нет.       — Что-то в последнее время всем от меня нужно одно и то же, — пробормотала она в воздух.       Он не мог знать, какая жизнь у нее настала с тех пор, как Даша, многоуважаемая Дарь Санна, решила обстоятельно ею заняться. Алька только один раз из трех сообщила в бухгалтерию о смене адреса, да и это вряд ли каким-то образом дошло до Обнинского. А всего остального она уж точно не собиралась никому рассказывать.       Жила она теперь весело — как на ярмарочной карусели, летящей прямиком в ад. Даша вернулась из Лондона и вызывала ее к себе по пять раз на неделе, заставляя оставаться на всю ночь. Намекала, что следующий переезд не за горами.       Алька вела быт плацкартной пассажирки: старалась хранить все вещи в одном углу квартиры на случай новых поспешных сборов, всегда держала в уме, что Васюте ничего не стоит заявиться к ней в гости днем или ночью, страшно не высыпалась и повсюду таскала с собой лэптоп на случай, если Дарье взбредет в голову переселить ее в новую квартиру прямиком из дворцовой спальни. Одна радость — полет праздничного соусника окупился с лихвой, и на встречи с шальными императрицами Альку больше не приглашали.       Впрочем, радостей было две. Волошина не запретила ей возвращаться на работу, видать, углядела в этом что-то для себя полезное или увлекательное — черт ее знает. Может, и просто хотела иметь возможность в любой момент напомнить о своей доброте. Однако Алька мечтала хотя бы в редакции не думать о том, насколько она одинока в своем злосчастье и забывать о Дашиных неуемных прихотях, а Эдик ей и такой малой роскоши не предоставил.       — Ты потерпи, — сказал он. — Глядишь, скоро все разрулится.       — Я уволюсь, — ответила она. — Хер с ними, с твоими проблемами. Ты не бойся, насчет ваших с Эрин дел трепать потом не стану.       — Она прилетала после нового года, ты в курсе? Я просил здесь не появляться, но кого же она когда слушает? Получила отказ во въезде. Посадили на обратный рейс — и привет.       — Как это понимать?       — А как хочешь.       — Почему ты просил ее не появляться? — она видела, что Обнинский сердится то ли из-за того, что Эрин его не послушала, то ли из-за того, что ее завернули обратно. Ей показалось важным и первое и второе.       — Она у нас благородная, — в голосе его проступило едкое восхищение. — Ты б с ней побольше пообщалась, так наслушалась бы и про профессиональную автономию, и про очищение общества через истину, и, заодно, о гражданском долге. На подвиги их тянет. Райские рыбки из, блядь, райского аквариума. А мне во всем этом дурдоме только благородства и не хватает для полноты ощущений.       — А разве не… — начала Алька, но Обнинский посмотрел на нее так, что вопрос застрял в горле.       — Знаешь про два стула? На одном этика, на другом политика. Слава богу, хоть у задницы две половины — гарантированно почувствуешь, в каком месте у тебя окажутся эти глубокие диалектические противоречия.       — По-моему, мы что-то такое уже обсуждали, — холодно сказала она.       — Ну так и все, — взбешенно развел руками Эдик.       Он казался ей ужасно одиноким и несчастным. Происходило что-то серьезное, и оно, это серьезное, его мучило. Алька не знала всех его дел, но раньше опасность вызывала у него оживление, а сейчас, всякий раз, как дело касалось Волошина, он заводил шарманку о своем сложном положении и бесился. Алька с грустной иронией подумала, что теперь их связывает молочное родство. Скажи ей Обнинский, что их с Волошиным отношения тоже начинались с большой любви, она б не удивилась.       Вне всяких сомнений, Эрин прилетала из-за того, что Эдик нарыл на своего покровителя. Нет, неправильно. Их общего покровителя. «Учись и работай» — двойная «ви», белый боинг, устремленный в счастливое будущее имени Юлии Большовой или Балашовой, найденной в тоннеле Кингс Холлоу, Нью-Маршфилд, штат Огайо. А сколько их еще таких, и где они сейчас?       Алька думала, что, по-хорошему, она прямо сейчас должна объяснить Обнинскому, что у нее происходит и о чем ей стало известно. Разговор недолгий, хватило бы пары сигарет. Край — трех. Если бы только она могла. И догадывалась, что он сам бы объяснил, что происходит у него, еще за три. Если бы только мог.       Оба они застряли в резиновых пузырях, туго накачанных событиями и сведениями. Сведениями взаимосвязанными, но толстая оболочка молчания не давала им соединиться. Пузыри терлись друг о друга с мерзким скрипом, а они с Эдиком болтались внутри, беспомощные и жалкие. Червячки на крючках.       — Лучше бы ты мне все рассказал, — вырвалось у нее. — Или, хочешь, я расскажу. Вдруг тебе чем-то поможет?       Договорив, она мгновенно испугалась. Как только Волошина выяснит, что они стали союзниками, Васюта, или кто там еще из ее невидимой широкой сети прикормленных псин, займется этой проблемой. И — в чем не могло быть сомнений, — эффективно ее решит.       Эдик с болезненным сипением сделал последнюю затяжку, затоптал окурок и растянул губы в улыбке законченного психопата.       — Давай, если нас шлепнут, то по одному, — предложил он. — И за разное.       Если он собирался ее удивить, оно ему не удалось. Убивали и за меньшее, и все давно к этому привыкли. Владеющий информацией получал бонусом не весь мир, как гласил афоризм, а зримый шанс оказаться телом с признаками насильственной смерти из очередной сводки. Она уставилась на Обнинского, ожидая продолжения, однако тот протянул руку и зачем-то потрогал ее отрастающие волосы.       — Тебе так тоже нормально. Живенько, — и пошел к дверям.       В Алькиной голове свалившиеся в кучу мысли о резиновых пузырях, каруселях, этике, политике и собственном мрачном бытии вдруг прояснились и начали приводиться в порядок, будто кто-то взялся свистеть в боцманскую дудку и выстраивать их на палубе корабля.       — Я не поняла, ты за меня боишься? Поэтому никуда меня не выпускаешь? — спросила она у его удаляющейся спины. И, когда он не остановился, торопливо продолжила: — Хочешь держать меня под присмотром — дай мне работать с тобой. Прямо с тобой, как тогда, в посольстве. Твоих дел с Волошиным я касаться не стану. Просто дай мне нормальную работу, иначе я наплюю на твои соображения и уйду, понял?       Она знала, что о таком нельзя просить, и уж тем более ставить условия. Может, с кем-то и можно, а с Обнинским нельзя. Дистанция между ними уже была нарушена и рушить ее дальше — чистое самоубийство. К тому же, если он каким-то чудом согласится, редакция все-таки припишет им страстный роман, но сейчас Алька думала только о том, что не должна позволить ему войти в здание и закрыть за собой дверь.       Если он ее закроет, правильный момент ускользнет, они больше никогда не вернутся к этому разговору, а все, что ей останется, это исполнить свою угрозу и уйти, теперь уже насовсем. Просто чтобы не превратить свои слова в мусор, брошенный на ветер.       Уходить из «Адверсэра» ей не хотелось, а хотелось дожать шефа, неважно как. Обнинский потянул ручку двери, но приостановился.       — Чем ты сейчас занимаешься? — быстро спросила Алька. — В двух словах. Я могу быть очень полезной, ты же знаешь, что могу.       Она отшвырнула сигарету, шагнула за ним к дверям, и на пятачок асфальта, где она только что стояла, звучно шлепнулась белая птичья плюха.       Из здания вышла компания: пятеро мужчин в костюмах и с ними неописуемой красоты дева в золотистом платье на тоненьких бретельках. Они оттеснили Обнинского вместе с дверью, в которую тот вцепился, словно его могло унести ветром. Один из мужчин по-отечески накинул на плечи девы свой пиджак, и все они, энергично переговариваясь, устремились к припаркованному неподалеку массивному сытому «кайену» с загнутой вперед плотоядной мордой.       Эдик проводил их взглядом.       — Что ты знаешь о приватизации муниципальных объектов? — спросил он.       — Через час буду знать все.       — Да? — Обнинский поглядел на нее с сомнением.       — Сказала же.       Он отпустил злосчастную дверь. Взялся за лоб, сдавил его пальцами, собрав над бровями бульдожьи складки.       — Мне…       — Надо подумать, да, конечно, — она пришла в раздражение из-за его нерешительности. — Думай быстро, потому что к счетоводству я не вернусь… Да боже мой, ты ничего не теряешь, я все время буду у тебя на глазах, раз уж тебе так нужно. Ну?       Где-то поблизости, в череде припаркованных машин, резко хлопнул неисправный глушитель. Они оба вздрогнули. Черные птицы над их головами вспорхнули с дерева и ушли полукругом в бледно-голубое небо, оставляя за собой шлейф стихающего тревожного галдежа.       Алька еще смотрела им вслед, когда Обнинский сказал:       — Тогда так. Никакой самодеятельности, никаких героических порывов. Слушаешь только меня, делаешь только то, что скажу. И не споришь. О каждом движении и соображении докладываешь в подробностях. Ясно?       На нее накатило чувство признательности и бесконечной преданности. Будто мало ей было. Будто не знала она, куда эта преданность способна ее завести. Но в который раз терять ей было нечего, поэтому она ответила:       — Да. Да, Эдуард Константинович. Все ясно. Слышу вас отлично, патрон. 2012, октябрь       Чтобы отключиться от происходящего, она играла в игры. Чаще всего в алфавит. Для начала нужно было мысленно отыскать слово на «а» и подумать о нем как следует. Когда думаешь о слове, поле зрения сужается до точки, и все за его пределами перестает существовать.       «А — это абрин,» — думала она, прикрыв глаза и запуская пальцы в… куда? Она не знала, потому что все видимое исчезло. Все, что происходит сейчас — происходит в самой далекой галактике. Алька двигалась по давно отработанной схеме и, приди ей в голову мысль о благодарности, она благодарила бы небеса за то, что от нее не требовалось изображать страсть. Приказа не поступало.       Абрин, ближайший родственник скандально известного яда рицина, добыть было не так уж сложно. Он содержался в абрусе, четочнике молитвенном. Четочник — растение скромное. Всего лишь спутанная придорожная поросль вдоль оград на улочках Джайпура, на углу запущенной виллы в Нячанге, в буйном подлеске пригородных джунглей Нуса-Дуа и Палм-Айленда. Его корни десятикратно слаще лакрицы. Из его стеблей и перистых листьев получают средство, чтобы избавиться от нежеланного плода или успокоить кашель.       В конце сухого сезона на нем созревают короткие плоские стручки. Они коричневеют и раскалываются пополам, являя миру твердые алые бобы с черным глазком, будто обуглившиеся с одного конца. Из них делают четки и бессмысленные радостные ожерелья, ими взвешивают драгоценности, а еще ими убивают.       Хватит одного размолотого в пудру алого боба, всыпанного в утренний кофе или апельсиновый сок. Или нет. Двух. Ей понадобятся два. Они же возьмут с собой Васюту, непременно возьмут, Дарья теперь повсюду берет его с собой. Но ей понадобится меньше секунды, чтобы незаметно подцепить с обочины созревший рожок четочника.       Дарья что-то простонала, подгоняя ее. «Б — это Бали» — подумала она. Все, что требуется, это предложить Дарье провести там несколько дней. Та поморщится и спросит, что они будут делать в этой вонючей эзотерической помойке, но Алька может ей рассказать. Да, она может рассказать очень хорошо, что именно, где и как они будут делать. У нее нет другого оружия, кроме собственного языка, и она умеет им пользоваться. О, поверьте, она умеет.       Впрочем, можно попроситься на Карибы. На Карибах куда больше полицейского бардака, и она могла бы…       — Быстре-е-е, — Даша недовольно стукнула Альку пяткой, будто осла пришпоривала. Толкнула ее голову вниз, указывая, что та должна делать.       «В — это воздаяние, в — это… вендетта,» — она постаралась не улыбнуться, хотя видеть ее улыбку Дарья не могла никоим образом, если только не отрастила глаза на заднице.       В первые часы отравление абрином выглядит как обычная тропическая лихорадка, какая случается от плохой воды. Боль в животе, высокая температура, диарея. Потом наступает сильное обезвоживание. Кровь сгущается, ветки сосудов забиваются тромбами, как центральный проспект машинами в час пик. Следом приходят судороги и потеря сознания.       «Г — это гибель, геймовер.» Антидота не существует.       Дарья замычала, стиснула ее коленками, подалась вниз, продавливая бедрами матрас. Алька не отпускала ее, продлевая конвульсии, пока не почувствовала на затылке горячую влажную ладонь.       — Хватит… хватит… ты меня убьешь, — прохныкала Дарья. Голос звучал устало и капризно.       Алова продолжала размышлять о своем, пока просовывала голову в воротник джемпера и застегивала штаны, стоя в Дарьиной гостевой спальне. В хозяйскую ей больше хода не было. Дарья всячески подчеркивала ее понижение и знать не знала, что Алька витает в своих мыслях и рядом-то находится крайне редко, не то чтобы переживать из-за такой ерунды. Не знала она и о том, сколько раз умерла у нее на глазах. Сколько раз задыхалась, синела, исходила пеной и оставалась лежать на кровати с помутневшим остановившимся взглядом. Когда она кончала, хаотично вздыхая и сотрясаясь в коротких судорогах, Алька возвращалась к началу алфавита. А — это агония.       В конце концов все это были просто утешительные грезы. Так приятно мечтать о несбыточном. Д — это дворец. Умозрительный воздушный дворец. У Дарьи есть свой, так почему бы и ей не обзавестись собственным. Между прочим, в самой идее дворца не так уж много романтики, если не брать в расчет романтику интриг и смертей. Все эти кинжалы, удавки, золотые табакерки и отравленные перчатки. У дворцов плохая энергетика. Во дворцах убивают, не так ли? И только принцессам из сказок да крупным вливаниям капитала в туристическую отрасль удается поправить их мрачный имидж. Создать блестящую фасадную сказку.       Дарья, закутавшись в золотистый шелковый халатик, сидела у зеркала и с беспокойством прикладывала ладонь ко лбу, вытягивая кожу вверх, трогала кончиками пальцев уголки губ и приподнимала. Томная пушистая кошечка Даша начала превращаться в матрону Дарь Санну. Ее переживания иногда выливались в настоящие истерики со слезами, швырянием одежды и распиныванием безобидных предметов мебели, вроде скамеечки для ног или стеганого пуфика, на котором матрона в эту минуту изволила восседать.       Алова наблюдала за ее страданиями с глубоким удовлетворением.       — Вот так бы, да? — Она обернулась к Альке, натягивая лицо обеими ладонями на череп. — Смотреть на себя не могу.       Алова могла только догадываться, сколько было инвестировано в ее кожу цвета сливочного крема. Гладкую, нежную и крепкую, как кожа престижной сумочки. Мезотерапия, микронидлинг, липолитики. Смеси икорных масел, платиновые мультипептиды, листья нима и апельсиновая вода. Аюрведа и убойная химия. После некоторых особо жестоких процедур Дарья пару недель носа из дворца не казала и не желала видеть посетителей, так что Алька испытывала сердечную благодарность к тем людям, что обдирали клиенток лазерами и вколачивали в них иглы.       Г — это галантность. Е — это естественность.       — Ты выглядишь потрясающе, — тон она практиковала неподдельный. Еле сдерживаемое восхищение.       — Ну-да, ну-да, говори-говори. Давно пора бы под нож, но как подумаю… Наркоз этот еще, а вдруг не проснусь? И сны плохие снятся, будто предупреждают, — Дарья Александровна отвернулась к зеркалу и с тяжким вздохом принялась подкрашивать губы. У помады был сладковатый пудровый вкус. Он жирно размазывался по небу и потом еще несколько дней его фантомный отголосок ощущался в воде, в кофе, в каждой сигаретной затяжке. Уж Алька об этом знала лучше многих.       — Я на минуту отойду, — она дождалась кивка и направилась к двери ванной, соединенной со спальней. Войдя, она заперлась, отвернула оба сияющих крана над стеклянной чашей раковины, подставила под струю сложенные чашечкой ладони и стала отмывать подбородок и вокруг рта, стараясь не смотреть по сторонам — от густой бирюзовой мозаики с редкими белыми и золотистыми вкраплениями рябило в глазах. Выдавила из тюбика зубной пасты и прополоскала рот.       Нет сомнений, секс — это искусство. Но заказное искусство быстро превращается в рутину, набор автоматических действий. Вынести мусор, убрать со стола, заполнить ежедневник, заставить женщину стонать… Оно и к лучшему. Автоматизм не требует лишних размышлений.       «Ж» — это жжение ненависти, которая никак не выгорит. Даже самое сильное чувство со временем хоть сколько-нибудь бледнело и истощалось. Даже Пелагея, о которой она вспоминала совсем редко, в эту минуту казалась ей далекой и помутневшей в памяти, как плохо проявленная фотография. Но Дарья свое дело знала и не забывала подбросить дровишек в костер ее ненависти. Ждала, когда Алька взбунтуется, чтобы после законно сокрушаться. «Все так, как я и говорила, Аля.» «Ты сама себе вредишь». «Ты меня огорчаешь.» «Я это предвидела.» Провидица хренова.       «Нет, мне нужно что-то повеселее, — думала она, вытирая лицо мягким бирюзовым полотенцем. — Пусть на «ж» будет «жизнеспособность». Умение сохранять себя, невзирая на обстоятельства.»       Спустя полтора года Алькины бесконечные переезды закончились. Васюта забрал ее из очередной окраинной халупы и доставил в знакомую сталинку у Бородинского музея.       Квартира, как Алова догадалась, никогда не была съемной и принадлежала Дарье. Все ее забытые вещи лежали на своих прежних местах, даже вазочка с монетами так же стояла на подоконнике. Из нового оказалась только картина над кроватью, переехавшая следом. Через неделю Дарья взяла ее с собой на выходные в Лоренцаго. Императрица императриц вновь даровала ей свою милость. То ли потому, что она со смирением приняла свою абсурдную дрессировку, то ли ее теперешний вид устраивал Дарью и не вызывал вопросов окружающих.       Алька понимала, что впредь милость эта будет даваться и отниматься по настроению, и могла руку себе отрезать, лишь бы никогда больше не знать ни Волошину, ни ее переменчивую благосклонность.       Она выключила воду и несколько раз пропустила волосы сквозь пальцы. На «з» не будет ничего вычурного. Зеркало, в котором она иногда видит себя, если сосредоточится. Если заставит себя. Заставлять — тоже на «з». По легенде, у Самсона сила заключалась в волосах, а у нее наоборот. Они делали ее той, кем она не была и быть не хотела.       Свой цвет у нее был темно-русый, цвет бумажного пепла. Из-за него глаза казались ярче, и иногда она замечала, что Дарье тяжело переносить ее взгляд. Нет-нет да выискивает, на что отвлечься, слишком поспешно и ненатурально.       Волосы ей мешали, она никак не могла к ним привыкнуть, собирала их в хвост и сейчас накручивала тугую резинку с чувством, будто наполовину перекрывает себе кислород. По счастью, чувств у нее осталось не так уж много.       Состояние, в которое она впала, наверняка имело какое-нибудь весомое научное название. Беда в том, что это ее не интересовало. Между короткими всплесками ненависти она чувствовала божественное ничто. Великолепное нихуя. Больше не спрашивала себя, что она сделала не так. Все. По неведомой ей причине она сделала не так абсолютно все, и цена оказалась той, что она платила прямо сейчас. Не больше и не меньше, чем в любом проигранном лохотроне. В сожалениях не было никакого смысла. Смысла больше не было ни в чем.       — Ты там уснула? — спросила Дарья за дверью.       — Секунду, — она оперлась обеими руками на мраморную столешницу, глубоко подышала, прикрыв глаза. Все нормально. Сейчас ее отпустят домой, и через пять минут она думать забудет об этом визите. Три кита, на которых держится ее нынешний мир, известны как желание жить, показное усердие и похуизм.       В спальне недовольная Даша перелистывала блокнот с золотыми уголками.       — Что ты там прячешься? Надоела я тебе?       Это был плохой вопрос. Алька прикидывала, насколько он связан с ее недавней досадой из-за увядающего лица. Любые ответы на него тоже были бы плохими, но молчать было нельзя.       — Мне нужно было умыться, извини.       — Плескалась там, как тюлень, за метр пастой несет. Зубы чистила? Противно тебе от меня?       — Не выдумывай, пожалуйста.       — И куда ты такая чистенькая собралась? Сейчас куда поедешь? — Дарья подняла на нее требовательный взгляд.       — Я еду домой, — она завела руку чуть назад, чтобы не было видно, сжала в кулак. — По пути хотела заглянуть в магазин, это двадцать минут, не больше. Но если ты против — вызову доставку. Все в порядке, Даш.       Дарьин подбородок задрожал, глаза налились слезами. Она вскочила со своего пуфика, ткнула в Альку блокнотом:       — Не надо стоять с таким лицом. Не надо. Думаешь, я тупая, не догадалась? Кого ты успела подцепить? Где? На разъездах своих? Сколько ей лет?       Обе знали, что это неправда. Она Дарье не изменяла — нет, боже упаси. Для этого следовало быть законченной дурой. Уголок блокнота впился ей в грудь.       — Один мой звонок, один звонок — и закончится твоя веселая журнашлюшечья жизнь, поняла?        — Даша, это херня собачья, — сказала она так ровно, как только могла. — У меня никого нет. У меня нет на это времени.       Волошина со всей силы хлестнула ее по щеке растопыренной пятерней. В ушах зазвенело. И — этот визг ультразвука, непрерывное «иииииииии» кардиомонитора при остановке сердца.       «Не бойся. Тебе нельзя бояться».        К — это конец смены. Л — это ледяное спокойствие перед очередной Дарьиной истерикой.       — Времени нет! А если б было? Стервоза какая… Когда-нибудь считала, во сколько ты мне обходишься? А знаешь, сколько мне будет стоить закрыть этот вопрос раз и навсегда? Ноль! Тебя даже искать никто не будет, улавливаешь? Идиотка.       Слезы из глаз Дарьи исчезли, как по волшебству. Она вернулась на свое место, раскрыла блокнот и будто бы забыла об Альке.       Щека горела, но Алова так к ней и не прикоснулась. У пощечины был привкус воспоминания, ускользающего, как прозрачный край забытого сна. Единственным четким ощущением была заслуженность. Она, как ни старалась, не могла его отогнать. Выждала некоторое время, глядя, как Волошина водит ручкой по странице, зачеркивает что-то и выставляет галочки.       — Я могу идти?       — Еще минуту. Есть куда записывать?       Записывать было некуда. Телефон и ключи от автомобиля она складывала в коробку в прихожей, Регина торжественно ее запирала и уносила с собой.       — Так запомню.       — На неделе тебя не трогаю, так и быть, занимайся своими делами. Тринадцатого и четырнадцатого ничего не планируй, заглянем на ФИАК, потом ужин — надо людям показаться. Васюта за тобой заедет, держи документы наготове. Про одежду говорить не нужно?       С тех пор как Алька окончательно обрела вид скромной ассистентки, научилась двигаться в полушаге позади и смотреть скользящим взглядом мимо лиц, пока к ней не обратятся, Дарья стала не только таскать ее по отелям и уединенным шале, но и выводить в свет. Приучала знакомых считать ее кем-то вроде выездной версии Регины, чтобы не выдумывали лишнего. Для добропорядочного Дарьиного окружения она стала дальней родственницей, попавшей под опеку состоятельной тетушки и служившей ей за то верой и правдой. Заслуживала эта легенда доверия среди высокой публики или нет, внешние приличия были соблюдены.       Парижских ярмарок искусства Дарья не пропускала. «Заглянуть на ФИАК» означало, что Алову ждет подъем в три часа ночи, молчаливая поездка в аэропорт, перелет, поздний завтрак в «Реле Плаза», изматывающий кросс по галереям с небольшими остановками, пока Дарья щебечет с такими же, как она, ценительницами показухи. Нюдовая одежда, нюдовые лица, маленькие жесткие сумочки, остроносые лодочки.       Выдержать ужин в приватном зале: лица с усиленной мимикой, ядовитый хохоток, натуральный жемчуг на холеных шеях, воротники рубашек поверх мягких джемперов.       «Херст еще не перегорел, в нем еще чувствуется уверенность…»       «— Я бы не стала вешать это дома. — Ой, дорогая, никто не вешает это дома».       Выдержать секс в тошнотворном отеле с мебелью под Людовика XVI и оперными люстрами. Выдержать воскресный шоппинг и обратный рейс, не умереть в редакции утром понедельника.       М — это метаморфозы. Раньше бы Альке все это нравилось. Впрочем, раньше одно лишь присутствие Дарьи поблизости казалось ей чудом, да и сама она была свободным человеком.       — Иди, — сказала Дарья, — телефон не выключай.       Н — это натянутая улыбка на прощание, натянутое между ними напряжение, нарастающее по мере того, как Алова удалялась от гостевой спальни, спускалась по ступенькам, ждала Регину с ее вещами. О — облегчение не наступало никогда.       Она этого хотела, она сама этого добивалась и попала прямиком в теорию Эрин — последствия порождают последствия.       Серебристый «сааб» выехал за ворота. Алька пожалела, что потратила такие великолепные слова на «п», вместо того чтобы просто сказать «пиздец» и долбануть по рулю.       Машина тоже была частью ее нового облика вместе с безликими костюмчиками. Дарья волновалась, что Алькина прежняя рухлядь привлекает слишком много внимания в поселке. С другой стороны, роскошь скромной ассистентке не годилась по статусу и могла привлечь его не меньше.       Алову никто не спрашивал. Она сдала Васюте одни ключи, получила другие — и на том дело кончилось. «Сааб» ей даже не принадлежал. Да и что вообще ей принадлежало? Тридцать три буквы алфавита. Р — распадающаяся реальность? Р — разрушительное поражение? Р — раздавленная воля? Нет, с этим пора заканчивать, пока она окончательно не впала в уныние. Придумывать напыщенную ахинею куда проще, чем искать выход из положения. А «р» — это просто работа, которой она займется завтра, и послезавтра, и в остальные дни недели, которые ей отпущены Дарьей.       Отъехав от Довиля на приличное расстояние, Алова свернула на парковку «Ашана», где в это время дня царило светопреставление. Дождалась, когда освободится место в ряду автомобилей, взяла с заднего сиденья серый пиджак, ненавистный и отвратительно на ней сидевший. Сама она никогда бы такой не выбрала. Она оставляла его там на случай, если Дарье с порога вздумается обыскивать ее одежду. Во внутреннем кармане лежали салфетка с антисептиком в упаковке и дюймовый зип-пакет.       — «С» и «Т» — это секреты и тайны, дорогая Дарья Александровна, — Алька расцепила ногтями пластиковый зиппер, вытряхнула на ладонь маленькую металлическую штангу.       На всю операцию у нее ушло секунд тридцать. Она прижала металлический шарик к небу, прокатила туда-сюда, ощутила химический вкус дезинфекции и если не спокойствие, то хотя бы способность трезво соображать. Островок контроля три миллиметра в диаметре.       Волошина впервые дошла до открытых угроз. Ударила — тоже. Десять способов освежить отношения и разжечь страсть в садистской интерпретации. Игры в капризную барыню становились не такими забавными без приправы в виде сопротивления. Дарья уже давно стала выглядеть слегка скучающей, однажды она устанет придумывать ей преступления и наказания, одно лучше другого, и все закончится.       «Тебя даже искать никто не будет, улавливаешь?» Слышалось в этом нечто эдакое, будто она не раз прикидывала, как оформить их расставание.       — Утилизация — это «у», правильно? Что случится, когда я тебе совсем надоем, Даша?       Ф — финиш, приехали.       Альке хотелось постучать себя по уху, чтобы оставшиеся буквы вывалились и больше ее не донимали. Тем более в перспективе маячили мягкий и твердый знаки, с которыми она никогда не знала, что делать. Она вышла из машины, присела на капот и достала сигарету.       Кроме Обнинского, идти ей с этим было не к кому. Ежу понятно, что самой ей не выбраться. И сколько у нее времени, чтобы взвесить все риски? Неделя? Год? Пара часов? Один из троицы Алькиных китов — тот, что звался похуизмом, — выбросился на берег и издох. 2012, 17 ноября       Попойка в “Адверсэре” вышла страшная. То есть ровно такая, какой была каждый год. Зал не арендовали, вместо этого в офисе сдвинули свободные столы, как на школьном чаепитии.       Торт с логотипом на сахарной бумаге и несъедобной пластиковой надписью «Нам 10!» поставили в центре.       В здании к тому времени остался только охранник. Он хмурился, ворчал, что в вестибюль натаскали грязи с ботинок, и вскоре редакционных задолбало бегать мимо него на улицу с сигаретами, так что курили в приоткрытое окно офиса, залепив пожарную сигнализацию мокрой туалетной бумагой.       Обнинский не возражал. Сам он не пил и вообще после короткой благодарственной речи сидел с таким видом, будто мысли его гуляли по Юпитеру.       Кроме него, трезвыми оставались очень беременная Танечка Романчук из веб-дизайна и Алова, которая вызвалась подежурить. Это не входило в ее обязанности, но было поводом избежать участия в пьянке. Жизнь с Дарьей привила ей привычку сохранять ясный ум, быть собранной и держать лицо. Оставаться начеку. Алкоголь ничему из этого не способствовал.       В благодарность ее обслуживали прямо на рабочем месте. Отнесли ей бумажную тарелку, где соединились в причудливую композицию все салаты и закуски, и вручили бокал шампанского, который она поднимала в ответ на тосты, одним глазом карауля сообщения агентств.       Пили за то, что издание до сих пор не закрыли, рекламодатели не разбежались, никого не сократили, все живы и при деле. Отдельно — и далеко не в первый раз, — выпили за майскую Болотную, во время которой редакция неделю спала вповалку на офисных диванах. И за то, что своих удалось тогда вытащить из ОВД.       Нашли оставшиеся с прошлого нового года бенгальские огни, воткнули их в торт и зажгли. Железные опилки сыпались на крем, а потом скрипели на зубах.       Под общий ржач прошло вручение наград «Премия года». Обнинскому достался желтый пластмассовый кубок с прилепленным почтовым стикером. На нем маркером накорябали «За взятие самооценки». Альку наградили грамотой «Лучший текст, который мы не осилили».       Начались конкурсы, кто-то врубил музыку, задвигались стулья, и появилась связка бананов. Она подошла к Обнинскому, потрогала его за плечо, кивнула на стекляшку:       — Дай ключ, пожалуйста. Сяду у тебя, хорошо? Шумновато.       — Пойдем, тоже посижу, — обрадовался он, как будто все это время не сидел, утонув в собственных мыслях. — Ноут мой бери.       Когда они заходили внутрь, позади бахнула невесть откуда взявшаяся хлопушка.       — Придурки, я чуть не родила! — крикнула Танечка.       Эдик закрыл за собой дверь, и стало чуть тише.       — Ты что смурной такой? — Алька перетащила его ноутбук на посетительскую сторону стола, угнездилась там. — Пароль в админке старый?       — Угу. Не хотел тебе праздник портить. Рейдеры в декабре не выйдут.       Они последние два месяца готовили большой материал о «белом рейдерстве», формально законном захвате одних компаний другими, за которым скрывались тщательно спланированные схемы отъема бизнеса.       — Юристы не пропустили? — Она пробежала пальцами по клавишам и посмотрела на него из-за ноутбука. — Что им опять не так? Давай перепишем.       Эдик плюхнулся в кресло.       — Вообще не выйдут, — мрачно сообщил он.       Алька моргнула. Она из-под земли достала им двух сотрудников суда, не очень-то желавших говорить, хотя одного из них сделали крайним в разборках, а второго вообще уволили, и на сдачу получила целую пачку пострадавших предпринимателей. Те свято верили в силу огласки через СМИ и были, наоборот, разговорчивыми.       — Волошин, что ли? — спросила она.       — Ну. — Эдик сцепил ладони на макушке и стал похож на китайский иероглиф. — Какому-то дружбану на хвост наступили.       — Понятно, — Алова поскучнела и вернулась к работе. Скоренько вбила в поле заголовка «Пожар на складе в Подмосковье» и принялась копировать первые строчки из «Интерфакса» — про возгорание, площадь пожара и работающие на месте расчеты МЧС.       — Эй, я тоже расстроился.       — Мне надо тебя утешать?       — Все нормально, спасибо.       — Который раз за год? Что-то он зачастил.       — Пилить меня не начинай.       — Да когда я тебя пилила? — удивилась она.       — Каждый раз.       — Да?       — Вот те крест.       — Ну так это потому, что столько работы псу под хвост. — Она нажала «опубликовать», дождалась, пока коротыш появится в ленте, увидела, что «Интерфакс» дал обновление про обрушение кровли, тихо выругалась и полезла править заголовок. Дописала внизу пару строк со ссылкой на МЧС, проверила обновление.       — Сам бы его утопил вместе с чадами и домочадцами, — сказал Эдик тихим злым голосом. — Но тут, как тебе известно…       Дверь в стекляшку приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулись головы праздничной делегации, образовав нечто вроде Змея Горыныча.       — Стишок-пирожок, — басом объявила одна из его голов.       — Когда редактор вызывает к себе Альбину на ковер, она орет — и как-то сразу ковер становится ее, — продекламировала вторая.       — А это — от вашего лица как бы, — предупредила третья.       Четвертая поднесла к глазам бумажку и с выражением прочитала:       — Мы с ним не ссоримся нисколько, мы просто громко говорим. Настолько громко, что коллеги уже считают нас семьей.       — Вот это круто, — сказала Алька. — Эдуард Константинович, вы в восторге?       — Мы в восторге, — подтвердил он. — Спасибо. Не сожгите там ничего. И из окон не выпадайте. Я скоро подойду.       Змей Горыныч откланялся и с хохотом укатился к столу, где захлопали пробки шампанского.       — Дожили, — сказала она.       — Всегда приятно узнать мнение публики, — рассеянно пробормотал Эдик. Кажется, выступление его вообще не задело.       — Может, твой Владислав Валерьевич просто список разрешенных тем выкатит? Или перейдем чисто на футбол и шоу-бизнес? Я думала, по условиям сделки с дьяволом за бессмертную душу получают все, о чем мечтали. Как мы вообще здесь очутились, а?       Обнинский провел руками по лысине туда-сюда, приглаживая несуществующие волосы.       — Бизнесмен из меня дерьмовый, вот и вся история.       — Это я уже поняла. Как ты с ним связался вообще, вот что меня интересует? Слушай, Рейтер пишет, Бал Тхакерей умер. Даем пару абзацев, или нам неинтересно?       — Это кто?       — Индийский Жириновский.       — На хер его.       — Так что там про бизнсмена?       — Ты же обещала не спрашивать, - с тоской напомнил шеф.       — И что ты мне сделаешь, если я передумала?       — Скажу, что рассказывать долго.       — А ты сокращай, — она вдруг развеселилась. — Все, что можно убрать без потери смысла. Начни со слов «деньги решают все».       Обнинский оглядел стол, нашел скомканную конфетную обертку и кинул в нее. Обертка пролетела мимо.       — Аут, — объявила Алька. — Мяч уходит за линию. Рассказывай.       — Нечего особо рассказывать. Было у меня немного накоплений, репутация и связи кой-какие. Два некрупных инвестора. Я их вдохновил, то есть запудрил мозги. Что характерно — себе тоже. Они меня терпели и давали деньги. Потом один заболел — онкология, а второй решил зафиксировать убытки и слиться.       — И тут явился спаситель.       — Да шут его знает, кто к кому явился. У нас оказались взаимные интересы. Он же в органах служил, потом бросил это дело, бизнес завел. Бизнес вырос — стало скучно, амбиции жали, захотелось во власть. Мне надо было спасать издание, а ему отмывать биографию. Искал, кто сможет дистанцировать его от девяностых и разной криминальной шелухи. Этим мы и занимались. Напрямую нами владеть он не мог, так что некий инвестор зарегистрирован на Кипре, а бенифициар никому не известен, но слухами земля полнится, поэтому за ним потянулся флер цивилизованного чиновника. Поддержка независимой журналистики, интеллектуальный капитал, все такое.       Она не стала это комментировать, только смотрела на него во все глаза. Обнинский сокращал, что мог, а она все равно слышала то, чего он не сказал. До чего ему было жутко и радостно ввязываться в авантюру с собственным медиа. Как он верил, будто точно знает, что делает, и заражал этой верой всех, кто готов был сотрудничать, потому что по-другому и нельзя ничего начать.       Как потом каждый месяц работы «Адверсэра» заканчивался объяснениями, почему он, Обнинский самолично, все еще не начал нестись золотыми яйцами прямо в подставленные карманы партнеров. Каждый раз он меньше и меньше верил в собственные обещания, но от этого говорил все увереннее, потому что деньги улетали в трубу, а у него на руках были люди, а у людей были дети, долги и холодильники, которые сами себя не наполнят. А еще он любил то, что делал, и понимал в своем деле получше многих.       И каким ужасом для него обернулось отступление инвесторов, когда пришлось правдами и неправдами выигрывать время, искать новый финансовый источник для издыхающего издания, обсуждать унизительные условия, делая вид, будто это переговоры на равных. И как легко было согласиться на что угодно. Она бы на его месте точно согласилась.       Эдик истолковал ее взгляд по-своему, поэтому добавил:       — Я решил, это приемлемая цена, Аль. Тем более он ни во что не лез, только поощрял и прикрывал. Когда стал советником при Минюсте, у меня юристы, считай, без дела сидели. Это потом ярмарка начала потихоньку сворачиваться. Но даже когда ты пришла, еще можно было терпеть.       — А сейчас что? Сварили лягушку?       — Считай, так.       Она отодвинула ноутбук, чтобы лучше его видеть.       — Есть варианты соскочить? Или утонет Волошин — утонем и мы?       — В теории зависит, как к этому подойти, — Обнинский задумался. — Шансы, я б сказал, один к десяти. Если по уму все делать, в смысле не своими руками, может, и проканает. Может, нас потом и перекупит какой-нибудь дурак.       — Который поверит, что не мы ему могилу вырыли?       — В теории, — повторил он. — Потому что на практике у меня на него ничего нет.       — Погоди, а как же те флаеры?       — Так, все, закругляемся, — спохватился он и похлопал себя по карманам. — Курить идешь?       Дверь в стекляшку распахнулась, и они оба подпрыгнули от неожиданности. Хохочущий Змей Горыныч, изрядно поредевший по части голов, провозгласил вразнобой множеством голосов:       — Когда в редакции все тихо, обеспокоен коллектив — похоже, Обнинский и Аля сегодня просто не пришли.       Дверь захлопнулась, музыка заиграла громче.       — Первые два были лучше, как по мне, — Эдик с фальшивой бодростью вскочил, схватил со стола зажигалку. — Каллиопа покинула здание, пора и нам. В смысле, я б на улицу сходил, охладился.       Из динамиков ноутбука полились пузырчатые электронные ноты, будто сигнал шел со дна моря.       — У тебя вызов в Скайпе, — Алька подтолкнула к нему ноутбук. — Держи, я пока снаружи посижу.       — Это Эрин. Надо же, не забыла, — он оживился. — Хочешь поздороваться?       Она в нерешительности замялась, но Обнинский уже принял звонок. Эрин в бежевом пальто приподняла темные очки и пристроила их на голову. Она шла по улице — в Кливленде был самый разгар солнечного осеннего дня.       — Hey, friend! Hang on a sec, lemme find someplace quieter. - Кажется, она куда-то села, прибрав под себя пальто, и пояснила: — I’m at the park on campus. Nobody’s gonna be listening to us out here.       Она улыбнулась самой что ни на есть американской улыбкой, демонстрируя завидные зубы.       — Ten years, Ed. That’s a miracle by itself, considering how many people would've loved to bury “Adverser” along the way. I’m proud of you, you stubborn son of a bitch. Обнинский засмеялся:       — Jesus, Erin, don’t say it like we survived a war.       — You always downplay everything, — строго сказала она и заметила Алову. — Oh, is your brilliant colleague there too? You look lovely with your new hair, sweetheart. Алька неуверенно помахала ей рукой. Ей послышалась ирония в том, как Рикбелл произнесла brilliant colleague, и захотелось уйти. Сидеть там и слушать их разговор было все равно что присутствовать третьей на свидании влюбленной пары.       — I know you hate long introductions, so tell me, do we have any movement on the case? I haven’t heard a thing from you in forever.       Алька тронула Обнинского за плечо:       — Наверное, я вас оставлю.       Он, не глядя, кивнул. Голос Эрин догнал ее у дверей:       — Where are you sending her off to? She still doesn’t know? As a matter of fact, we already talked about this once. Honey, stay.       Алька замешкалась. Даже если тебя сожрали целиком, стоит попробовать двигаться в сторону выхода, каким бы он ни был, а не лежать тихо в чужом брюхе, ожидая, пока тебя переварят. Разве не ради этого она докопалась до Обнинского, выясняя подробности его делового романа с господином Волошиным? Присутствие Эрин Рикбелл, хоть той и не было с ними в одной комнате, странным образом придавало происходящему очертания чего-то разрешимого. Такая уж была у нее энергетика.       Она вернулась к компьютеру, подкатила поближе стул, уселась, пихнув Обнинского в бок, чтобы уступил место, и решительно произнесла:       — He doesn’t want to talk about it in front of me.       — Oh, Ed, don’t be ridiculous. As far as I know, she’s already in this up to her neck.       Алька развернулась к Обнинскому, чуть не свалившись со стула:       — Вы что, сплетничали обо мне?! — прошипела она.       — Эрин, она любовница его жены, — сказал Эдик с такой злостью, что на “his wife” забрызгал слюнями экран. — Сейчас мы подставляем или ее, или себя, выбирай.       — Но это же самое интересное, — Эрин наклонилась к камере, будто немедленно пожелала разглядеть Альку в деталях. — Это так умно. И очень рисково.       — Я ее туда не подкладывал, — с яростной любезностью пояснил Обнинский, — если ты это имеешь в виду.       — Ничего, что я здесь сижу? — поинтересовалась Алова.       — Ты же собралась идти, вот и… и иди! — вскипел он.       — Эдуард Константинович, — она схватила шефа за локоть и тихо заговорила ему в ухо, хоть это и было донельзя неприлично: — послушай меня. Я не буду лежать с ней на шелковых подушках и интимным шепотом пересказывать наш разговор. Я бы ее, блядь, этой подушкой задушила триста раз, если б могла. Нам обоим надо соскочить. Как ты сказал — взаимные интересы. У нас с тобой взаимные интересы, понял, ты, осел стоеросовый?       — Я ничего не поняла, — вклинилась Эрин. — Эд, переведи, будь добр.       Эдик в изнеможении прикрыл глаза и замолчал.       — Давным-давно, перед Новым годом, ты пришел ко мне домой, потому что мы поссорились, — настойчиво продолжила Алька.       — Потому что ты психанула, — поправил ее Обнинский, не открывая мученически зажмуренных глаз. — А я еще и пришел.       — Хорошо, неважно. Ты начал рассказывать про Волошина и спросил, в каких отношениях я с его женой. Ты сам не свой был в то утро. Что тебе было нужно от меня на самом деле?       Он-таки открыл глаза:       — То есть вот таким дерьмом ты меня считаешь?       Она не поддалась на его попытку перевести разговор:       — У тебя что-то случилось, и ты искал, как это поправить.       — Ну, допустим.       — Через меня ничего не получилось, и ты свернул расследование. Тем более за этим последовали какие-то проблемы, поэтому ты не хотел, чтобы Эрин приезжала. И въезд ей закрыли по той же причине.       — С какого потолка ты это взяла?       — Ты б со мной не связался, если бы я не умела складывать картинки.       — Прошу прощения, — раздался голос Эрин, о которой все забыли. — Я не все поняла, но, кажется, уловила, о чем речь. Эд, я считаю, она должна знать. Как бы ты ни сопротивлялся, она уже здесь, и будь я проклята, если это не окажется полезным.       Алька посмотрела на нее с благодарностью.       — Да где гарантии… — начал было Обнинский.       — Гарантии есть у тостера и пылесоса, — дружелюбно перебила его Эрин. — У нас с тобой нет никаких гарантий. Это твои собственные слова, если хочешь знать.       — Черт бы вас обеих побрал, — сказал шеф по-русски и закурил.       Выглядел он так, будто его тычками в спину подогнали к расстрельному оврагу, и вообще как-то весь полинял. Альке второй раз за вечер стало его жалко.       — Нас могут слушать? — снова вмешалась Эрин.       Эдик помотал головой:       — Слушают меня на других устройствах. Оставил отдельным персонажам такую возможность.       — Только посмотрите на этого парня, — улыбнулась та. — Расскажи ей, я подожду.       — Запри дверь, — вяло махнул он Аловой, — пока нам опять не явились петь частушки.       — Это были не частушки, — возразила она, но поднялась, закрыла дверь на замок и подергала на всякий случай.       — На мысль меня навели флаеры, — начал Обнинский, рассеянно стряхивая пепел себе под ноги. — Я составил список организаций, где их раздавали, включая учебные заведения, и обнаружил, что большая часть агентств и вузов лицензировалась через отделения одной и той же юридической фирмы. Фирма принадлежала другу Волошина, они еще в советской милиции вместе служили и до сих пор париться в баньку ездят. А в две тысячи восьмом Эрин вышла на один из логистических хабов в Румынии. Оттуда поток девушек перемещался по ЕС.       — У нас ушло много времени, чтобы подсадить туда нашего человека, — вклинилась Эрин на английском.       — Ни хрена себе, — негромко произнесла Алька. — Кто-то на такое мог подписаться?       Обнинский, морщась, посмотрел на нее и одновременно куда-то мимо.       — Денис его звали, работал на приемке при апартаментах. Он не был журналистом в классическом смысле. Просто деятельный парень. Добывал материал по заказу то там, то тут. Не бесплатно, разумеется. На нас много кто работает. Отрепетировали с ним безопасную связь и решили, что все на мази.       Он уронил пепел себе на коленку. Алька потянулась через него, он взглянул растерянно и сердито, словно испугался, что она его сейчас погладит. Но она только вытряхнула скрепки и поставила перед ним пустую коробку. Он благодарно кивнул.       Возникшей паузой немедленно воспользовалась Эрин. Она, как большинство тех, кто плохо понимает чужой язык, все это время щурилась на них, будто не могла полагаться на слух и ей приходилось вдобавок еще и читать по губам.       — Сначала мы думали, что ошиблись и Валерьич, — она по слогам выговорила сложное прозвище, и все равно получилось «Валеритщь», — это какой-то местный миддлмен… Эд, как это по-русски?       — Решала.       — Да-да, — она закивала и поймала слетевшие с головы очки. — Денис в основном пересылал нам копии паспортов, мы сверяли их с документами пропавших. Записывал разговоры, когда находил возможность.       — Только толку с них нихера не было, — злобно заметил Эдик. — Звук еще везде такой, будто их из стиральной машины писали. Всплыли кое-какие имена, но там одни товарищи из локальных ОПГ. В апартаментах были камеры наблюдения, ему удалось переправить оттуда несколько архивов, тоже бестолковых. Короче, мы собирались сворачиваться. Денис там и так подзадержался. И тогда же имя Волошина всплыло в материале OCCRP о русском влиянии на Балканах.       — Я позвонила, чтобы предупредить, — подтвердила Эрин. — Косвенный след, ничего конкретного, просто россыпь догадок. Не самая удачная их работа. Российская сторона отвергла обвинения, назвав их политическим заказом. Алька, едва успевающая переключаться с его русского на ее английский, в изумлении сказала:       — Не говорите, что это удалось замять.       — Да я сам вот этими руками об этом писал, — Обнинский устало ткнул окурок в свою импровизированную пепельницу. — И не я один. Кто такой Волошин? Был бы медийной фигурой — было бы сложнее, а тут так, аппаратный чиновник. Но, как ты сказала, картинка начала складываться, и я, идиот ебаный, надавил на Дениса. Сказал, чтобы он там поактивничал, затусил поплотнее с ребятами и записи не прерывал.       Альке вдруг расхотелось слушать, чем закончилась эта история, потому что она поняла, зачем Эдик к ней приходил.       — Его допрашивали? — задавая вопрос, она почему-то посмотрела на Эрин.       Обнинский покачал головой:       — Сидели б мы тут с тобой, если б допрашивали. Грохнули, когда поняли, что происходит, и началась суета. Там, как ты понимаешь, не самые острые карандаши в пенале собрались.       — А вы откуда узнали?       — А меня сам Владислав Валерьевич и просветил, — он улыбнулся волчьей улыбкой. — Меня, думается, первым к нему вызвали. Долгий был разговор. Если б международники до того не выпустили свое расследование, не знаю, чем бы кончилось. Валил все на них.       — И он поверил?       — Сколько-то да, сколько-то нет. Только я с тех пор на плохом счету. Он завел привычку любой наезд со стороны на меня вешать. Пока получается отбиваться, но сколько я еще так протяну — черт его знает.       — Ты после убийства примчался ко мне, так? Румыния провалилась, и ты решил зайти со стороны его жены?       — Отыграться думал, — мрачно ответил он. — В казино знаешь, почему все до нитки спускают? Я бы тебя, блядь, на коленях умолял, даже после Дениса. Так что давай, считай меня дерьмом, имеешь право.       — Я вас опять не понимаю, — созналась Эрин. — При чем тут казино?       — Он говорит, что искал моей помощи, — услужливо перевела Алова, вкладывая в слова все возможное ехидство, — но, к сожалению… — она обернулась к шефу и перешла на русский. — Эдуард Константинович, как сказать “зассать”?       — To chicken out, — отозвался шеф, со смирением принимая ее мелкую месть.       — К сожалению, он зассал, — закончила Алька.       — Не самый подходящий момент для выражения чувств, но я вас обоих обожаю. Вы похожи на команду, — сообщила Эрин. — Итак, дорогая, после всего, что здесь прозвучало, тебе есть что сказать? Эд, у нас достаточно времени?       — Хоть до утра, — апатично сказал он. — Даже думать не хочу, какую кашу мы сейчас завариваем.       — Ой, не драматизируй, — отмахнулась та.       В это мгновение в офисе погас свет, и стекляшку сотряс дружный восторженный рев. Вечеринка вошла в танцевальную стадию. Музыка прорвалась сквозь толстый слой триплекса, и стол под локтями слегка завибрировал от басов. Похоже, на Обнинского и Алову решили махнуть рукой. Шеф зажег лампу на столе и в ее свете стал выглядеть как пожилой уставший вурдалак.       — У меня тоже есть причины бояться, — призналась Алька. — Поэтому я сначала хочу заключить договор: вы не заставите меня ничего делать.       Эрин поглядела на нее с сочувствием. Видео на пару секунд подвисло, заморозив ее изображение с прилипшей к красной помаде прядью белых волос и взглядом врача, собравшегося сообщить плохие новости. Когда связь восстановилась, она уже говорила:       — …всего лишь биологическая потребность в самосохранении. Как существа чуть более высшего порядка, чем наши четвероногие собратья, мы способны быть подчинены чему-то большему, чем природные инстинкты.       — На-ча-лось, — с досадой проговорил Обнинский так, что услышала его только Алька.       — Простите, могли бы вы говорить помедленнее, — обратилась она к Эрин. — Я за вами не успеваю.       — Я говорю о том, что мы зачем-то выбрали эту работу и получили некоторые обязанности, даже если они нам не по нутру. Мир в некоторой его части отвратителен, и зло существует независимо от нашего удобства, отношений, планов на будущее и даже инстинкта самосохранения, — отчеканила Рикбелл тоном доброжелательной учительницы младших классов. — Разве мы здесь собрались, чтобы ни во что не влезать? Чтобы всякий раз признавать свое бессилие, оказавшись в кольце мерзавцев?       — У вас человек погиб, — напомнила Алька. — Извините, у меня очень сильная биологическая потребность в самосохранении.       — Именно поэтому мы обязаны продолжать, — сказала та. — Вы все время как будто забываете о сути нашего дела. По ту сторону вашей трусости находятся пострадавшие. Женщины. Этому бизнесу много лет, и пока мы с вами говорим, уменьшаются шансы вернуть их, если не здоровыми, то хотя бы живыми. Кого будет возможно. Уйдут еще годы на то, чтобы завершить этот кейс. Нет, Альбина, вы не обязаны делать того, чего не хотите. Никто не имеет права требовать от вас героизма. Но мы уже увидели зло, и, отворачиваясь от него, мы ему содействуем.       Алька собиралась ответить, что нет ничего легче, чем раздавать указания из неприлично солнечного ноябрьского Кливленда, сидя на парковой скамейке, позади которой разворачивается нечто вроде рекламного альпийского луга, обрамленного неправдоподобно идеальными елками и даже на видеосвязи зеленого до рези в глазах. Она не бывала в Васютином гараже и не попадала в тупую безвыходную зависимость от жестокой бабы, способной создавать власть из ничего.       Но Эрин, терпеливо ожидавшая ее ответа, убрала волосы за ухо, Алова увидела ее кривое запястье и устыдилась. Уж Эрин знала, о чем говорит. Имела право.       Обнинский подтолкнул ей под локоть свою пачку сигарет, и она вдруг поняла, что тот, несмотря на все нытье и страхи, наравне с Эрин ждет, что она, Алька, окажется полезной. Изо всех сил надеется на это. На что надеялась она сама? Разумеется на то, что шеф, получив информацию, щелкнет пальцами, и все разрешится.       Была еще одна проблема, которую она не знала, как обойти. Что Эрин и Эдик увидят в ней балованную трусливую потаскуху.       На что ей жаловаться? На грядущие выходные где-нибудь в Дубае — две ночи в люксе «Бурдж Аль-Араб» с видом на залив? На подаренную машину с салоном светлой кожи и мягкой подсветкой приборов, которую уже все видели и успели обсудить? На то, как натирают шею бирки «Прада» на стремных костюмчиках? Или, может, на то, как смертельно она устала таскаться вслед за Дарьей по европейским галереям, рассматривать разложенные по полу кирпичи и прибитые к стенам табуретки за полмиллиона евро? Она представила очередь из людей, готовых сию же секунду поменяться с нею местами. «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы», чтоб его. Ей было страшно и гадко.       Она вытащила из Эдиковой пачки сигарету, помяла фильтр в пальцах и обнаружила у себя под носом услужливо поданную зажигалку.       — Эдуард Константинович, я не вывезу все это на английском. Можешь переводить?       — Сильно не части, — попросил он.       Алька затянулась, ожидая, что никотин принесет ей ясность и собранность, и, не дождавшись, с напускным спокойствием начала:       — Я приехала сюда в две тысячи третьем году и случайно оказалась в одном кругу с женщиной по имени Дарья. Ее фамилия стала мне известна не сразу…       Когда она договорила, возникла гробовая тишина, непроницаемая даже для бумкающей за стенами музыки.       Эрин вымолвила:       — О, дорогая…       Глаза у нее полыхали искренним ужасом и таким же искренним охотничьим восторгом.       Алова посмотрела на Эдика и увидела у него в глазах то же самое.       — Тебе придется взять то, что лежит в этом ее шарике, — сказал он.       — Нет, — сказала Алька.       — Кто может это сделать, кроме тебя?       — Нет, — повторила она. — Ни за что.