Один день в море.

Шторм не прекращается. Несмолкаемые крики чаек уже не дают разнообразия в бесконечнос шипении. Уверен, если я вылезу на сушу, то непременно превращусь в один крупный соляной ком, которого едва ли хватит хотя бы на засолку огурцов. Уже несколько дней в моём желудке побывала лишь отвратительная грязная морская вода. Иногда я пытаюсь припоминать координаты нашего кораблекрушения и грести в нужную сторону, но волны раз за разом сносят меня дальше от заданного курса. Тогда, превозмагая отвращение к безжалостной стихии, сквозь отчаянный зубной скрежет я вновь пронзаю кистями глотки волн. Сегодня меня напороло на каменный риф. Быть может суша ближе, чем мне кажется? Но эта была передышка, божественное снисхождение, не иначе. В ушах свистел ветер, пока пальцы скребли холодный скользкий камень в попытке взвалить на него отяжелевшую тушу. Неоднократно срывался падал в воду, но взобрался. Я смог зацепиться и теперь, иногда накрываемый волнами, прижимался к этому похожему на зуб старой гадалки камню. Его острый выступ упирался мне в лоб, но, презирая боль и море, я жался к нему плотнее, чтобы не быть вновь сброшеным в воду. Лунная доля стала лучше видна на закатном небосклоне, когда стихия умерила свой пыл. Впервые за два дня вместе с морскими брызгами мои лёгкие наполнил тёплый вольный воздух. Всего лишь отголоски того нежного бриза, что так полюбился хрупким девичьим душонкам. Глотая ртом воздух я огляделся. Намётанный глаз моряка не выдал на киллометры ни клочка суши. Крики чаек теперь звучали куда чётче. Мне хотелось перестрелять этих проклятых птиц уже много часов, но все оружие было прибрано бездной. С хрипом приподнявшись на упёршихся в камни локтях я обернулся. С солёных искусаных губ сорвался необдуманный крик, очень быстро превратившийся в кашель. Приглядевшись я больше не кричал и не оборачивался. Этим вечером никто уже не смел усомниться в смерти мистера Лоера.