flute

      Последствия Войны Архонтов для некоторых стали войной с самими собой. Древние божества с осквернённой душой, Архонты, жестоко и позорно убитые на собственной земле, то, что о них осталось, перерождались в демонов, не давая расслабиться после своей победы сильнейшим, выжившим. Их могущество не было прежним: великим настолько, что вселяло страх; горделивым и будто вознесённым. Сейчас, породив подобных себе, но ещё низшего уровня монстров и демонов, они ставали лишь теми, кого Рекс Ляпису хотелось побыстрее уничтожить, чтобы не мешали и не становились чем-то, что породит что-то подобное на Войну Архонтов снова.       Тогда Рекс Ляпис призвал якшей, поручив им нелёгкое задание, но, тем не менее, ради которого те были готовы посвятить всю свою жизнь — истребить тех самых демонов, им подобных; избавиться на землях Ли Юэ от зла.       Якши были могущественными. Могущественными настолько, что, при желании, могли бы устроить свою войну, оставив после себя беспорядок не хуже, чем тот, что Рекс Ляпис оставил своими выпадами копьём, создав такой себе каменный лес. Все они были избранниками Селестии. День и ночь, месяца и года, а может, и столетия — они не считают — верные Мораксу якши уничтожали демонов, оставляя от их душ только сожаление, что развеивалось ветром. Так длилось долго, достаточно долго, чтобы случилось то, что Бог камня не предусмотрел. Он не скажет, когда точно это началось, ведь истребление зла было длительным процессом, и у него не получится назвать дату с точностью хотя бы в половину тысячелетия. Но якши будто попали в петлю; собственную петлю, проиграв своим силам. Они медленно теряли разум и контроль, безумея, стирая с лица Вселенной очередного Архонта, божества. Не жалея самих себя, ведь они себя уже потеряли в океане страданий и отчаяния, якши сражались, сражались, сражались; они сражались, вбирая в себя, как песок воду, зло истребленных демонов. Это зло впивалось в разум, остатки здравомыслия, их обессиленные ватные тела, которые уже много времени не покидала тупая боль и которые борцы со злом изо всех сил пытались контролировать. Он не помнит, это случилось в промежутке пары дней, недель или лет, но трое из сильнейших якш погибли, погибли в страданиях, делая свою роботу до последних вздохов. Кто-то из них был убит соратником, обернувшегося против него, кто-то — от бессилия, а кто-то и вовсе перешёл на сторону тех, борьбе с которыми посвятил жизнь, переставая различать границу между злом наружным и своим.       Для него это ничего не значит. Это его долг. Он верен Мораксу и будет верным до самого конца. Теряя себя, забыв, спал ли он, спит последние несколько месяцев и умеет ли спать вообще, последний якша следует навстречу своей судьбе.       Он не оглядывается вокруг, но замечает, что на равнине; кое-где встречаются лужи. Из, казалось бы, последних сил надевает маску, теряя смысл окружающего, совершает выпады и удары, становящиеся последними для существ, что не заслуживают жизни.       Чисто. Пытается отдышатся. Что же это, теперь его так изматывают даже никчёмные монстры. В душе он понимает, что не в монстрах дело.       Опирается на копьё, сгорбившись в спине. Силы на исходе. В груди зияющая рана, но якша не осознаёт — это ли физическая боль. Хочется позвать на помощь. Но кого?       Откуда-то справа внезапно доносятся мелодичные звуки. Поначалу они кажутся раздражающими, ведь как-то странно действуют на тело — Сяо вдруг начинает чувствовать, что его раны заживляются. Мелодия льётся, донося звуки до якши и чуть растрёпывая его тёмные, слипшиеся в пряди, волосы. Мир вокруг будто останавливается, ожидая чего-то от него.       Песня в буквальном смысле исцеляет его. Это ли благодаря крику пусть и не физическому, но душевному, на помощь?       В прошлый раз ему помог один из Семи Архонтов.       Значит ли это?..       Вдруг якша замечает, что со стороны каменного леса, с самой высокой его скалы, поднимается размытая светлая сфера, слепя ему глаза. Он не успевает разглядеть это явление, но перед тем, как у него помутнело сознание, Сяо кажется, что он увидел такой же светлый, который мгновением спустя вспыхнул ярким белым, силуэт.

***

      Прошло пару тысяч лет. Сяо не изменил свою ни специализацию, ни привычки — всё так же работает, не покладая рук и не жалея себя, что можно было бы назвать отличительной чертой Адептов. И всё же Адепт Сяо имеет свою большую особенность. Пока госпожи Кэ Цин и Гань Юй изматываются ради блага людей, не ленясь с большинством перекинуться хотя бы парой слов, якша сторонится абсолютно всех. Нет, у него есть дорогие ему люди, и нет, он не зашуганный. Он был таким тысячи лет назад, пока Моракс, известный только ему и кругу приближённых людей как Чжун Ли, не научил Адепта хотя бы немного присматривать за собой. Он не был по отношению к якше навязчивым, а напротив, относился с вежливой отстранённостью, но Сяо такое было даже к лучшему в силу его тяжелого характера.       По правде, Сяо был бы рад открыться кому-то. Хоть чуть-чуть. Но он боялся. Не за себя — на себя ему было плевать, — а за других. Он знает, какая сила в нём кроется и что гипотетически может случиться, если за ней не присмотреть. Ведь однажды он чуть не переступил на другую сторону.       С того случая прошло много лет. Настолько много, что воспоминания Адепта значительно изгладились, идеализировались, некоторые детали пропали из памяти навсегда, а некоторые добавились. Это и неудивительно, учитывая, в каком состоянии он находился.       И тем не менее, пока Ли Юэ, за пределы которого Сяо никогда принципиально не выходит, меняется, у него появляются новые титулы и обязанности, он не может выкинуть тот случай у себя из головы. Он не вспоминает тот день каждый вечер, закуривая на балконе, и не бросает благодарности за спасение по утрам в закат, но время от времени, когда якша уже готов заснуть, внезапно ему приходят мысли о том случае, воспоминания о нём, будто само сознание подкидывает Сяо их, заставляя столкнуться с чувствами, которых Адепт предпочёл бы сторониться.       А чувств было много. Хоть Адепт и не хотел этого признавать. Всякий раз, когда он смотрит на лужи и озерца в тростниковых островах, невольно проносятся воспоминания его мокрых от воды и крови штанов, запёкшейся крови на волосах, которые хаотично липли к исцарапанному лицу. Он думает об этом неприятно и с отвращением, но стоит потерпеть до конца. Это приносит приятно болезненные, будто бы ностальгические воспоминания. Единственное, что точно запечатлелось в его памяти — это мелодия, которые он слышит в самые нужные для этого моменты.       Сейчас, уже посреди ночи, одолев Крио мага Бездны, Сяо чувствует регулярную опустошённость. Ему следовало бы отдохнуть — подышать свежим воздухом, любуясь природой и любимыми цветками цилинь в Заоблачном пределе, попить чай с Чжун Ли и поесть любимого миндального тофу, но Адепт знает, что это лишь ненадолго приведёт его в себя; это только мимолётное удовольствие. Его исцелит только то, что каждый раз отзывается в сердце мягким глухим стуком, на что он по привычке надеется и сейчас.       Сяо ждёт. Сяо — терпеливый. Он никуда не торопится.       Засматривается на луну. Этой ночью она такая яркая. Жёлтая сердцевина, а от неё идут волны бледно-бежевого, чуть ли не белого лунного света. Ему это кое-что припомнило, и Адепт решает задержаться надольше.       Ветер ерошил его волосы, шумно задувая в уши, что якша не сразу заметил лёгкие ноты. Они доносились с каменного леса Гуюнь. Истребитель демонов медленно, в такт мелодии отправился туда.       Якша уже стоял на одной из скал, которые за тысячелетия успела затопить вода, а песня всё не прекращалась. В лунном свете, который будто специально освещает музыканта, замечает юношеского телосложения барда, как и раньше сидящего на самой высокой скале, помахивая над морем ногами. Адепт завороженно на него смотрит. Музыка будто соответствует… ему?       Сяо — такой себе музыкант, но по настроению мелодии ему кажется, что это про него. Странное ностальгическое чувство возникает у него в сердце, смотря на Анемо Архонта, легко движущегося под собственную мелодию в мерцании ночи. Прошло так много лет, а будто бы ничего и не изменилось.       Неожиданно для себя, Сяо, не расставаясь с копьём, начал приближаться ко скале с помощью Лемнискаты ветра.       Запыхавшийся Адепт опёрся на немного наклонной скале, на которой сидел Венти, продолжая играть, не обращая внимания на немного странную позу якши. Сяо ещё несколько минут стоял на коленях, опёршись на руки, пытаясь отдышаться и исподлобья смотря сверху вниз на Анемо Архонта, пока Венти не протянул последнюю низкую ноту и наконец не обратил взор на гостя. — Так-так, давно не виделись, укротитель демонов! Как поживаешь? Я уж думал, ты про меня забыл, — в его голосе не слышится обиды, и всё равно Сяо не знает, что ответить. Признаться, ему немного неловко находиться в компании Анемо Архонта, бледные щеки которого так по-прекрасному освещаются лунным сиянием, и вообще он сам кажется идеалом лёгкости и невозмутимости. — Бывало и лучше, — всё в той же позе ответил Сяо, после пары неловких секунд молчания добавив: — Красиво… играешь.       Бард жестом пригласил того присесть рядом. — Приятно слышать, — радостно зажмурился Венти. — А ты не играешь на музыкальном инструменте?       Адепт еле заметно поджал губы и неловко отвёл взгляд, который и так не знал куда деть последние пару минут, вспоминая тщетные попытки научиться играть на флейте под очередным влиянием воспоминаний. — Нет. — Ну, если захочешь, я как-нибудь с радостью дам урок! — опять зажмурился Венти, напоминая кота, и Сяо почему-то ужасно хочется его потискать за блестящие щёчки. Бард проводит по струнам непонятно откуда взявшейся золотой лиры. Он солнечно улыбается так несколько секунд; его косички чуть покачивались на ветру, и Сяо аж стало немного завидно, ведь он был уверен, что на ощупь они шелковистые и очень мягкие. — До встречи, Алатус! — Барбатос кружится в ветряном потоке, опять проводя по струнам греческого древнего инструмента, всё выше и выше, пока не растворился, будто его тут и не было.       Сяо стало одиноко одному посреди моря и гигантских камней, тем более после того, как его назвал Венти.       Пусть тот и понимал, что Венти, скорее всего, уже где-то далеко, но, чувствуя лёгкий ветер на себе, решается говорить то, что крутится на языке уже не первое тысячелетие: — Спасибо, Барбатос.