Империи стали и огня.

      Ивашка сидел на печке, иногда шмыгая носом, с детским любопытством поглядывая на гостя, что пришел к ним в дом, а когда тот подмигивал, видя пацаненка, быстро прятался за шторкой, но через какое-то время снова выглядывал – до ужаса было интересно, о чем будут вести разговор дед с бабкой да этот. «Этот» был высоким человеком, настолько, что, входя в избу, ему пришлось сильно пригнуться, у него была борода, - не такая, конечно, как у деда, не торчала в разные стороны, а была обстрижена. Длинное утепленное пальто, под которым виднелась темно-зеленая форма. «Ага, вояка,» - подумал Ивашка, выглянув в очередной раз, но тут же получил полотенцем по носу, будто нашкодивший кот, стащивший сметану со стола, как было с неделю назад, когда Машка запрыгнула на стол, где стояла крынка со сметаной и стала лакать ее, пока не пришла бабка да не прогнала кошку, а потом еще бранилась на животное по чем свет стоит.       - Ишь ты! – возругалась бабка, замахнувшись еще раз, а потом погрозила кулаком внуку, когда тот положил голову на подушку, делая вид, что спит.       - Полно тебе, - отмахнулся дед, - Вишь дело-то серьезное.       - Нечего детским ушам подслушивать, - сев на лавку, старуха еще раз посмотрела на печку, убеждаясь, что Ивашка не балуется.       Посмотрев туда, куда смотрит жена деда, Медведь увидел лишь рыжую капну волос, лежавших на подушке, хотя знал, что пацан не спит и прислушивается к их разговору, ловя каждое слово, чтобы потом передать все своим друзьям, чтобы выставить себя настоящим героем. Пока герцагерский командир был занят совещаниями, Максимов решил перейти к делу. Отправившись к селу, что было в трех часах езды от лагеря, он отыскал там человека, который знал, как пройти через лес так, чтобы обогнуть Синовку, оказавшись в тылу у врага, тем самым застав того врасплох. Это было рискованно, но Мстислав знал, что, если ничего не сделает, не сможет сидеть спокойно и ждать.       - Так чего пожаловали? - прохрипел дед, привлекая внимание грубым стуком папиросы о столешницу.       Пока старик прикуривал, выпуская клубы дыма, старуха лишь что-то невнятно пробормотала себе под нос. Повернувшись к печи, она пригрозила пальцем спящему на полатях мальцу, хотя было неясно, спал ли он на самом деле или искусно притворялся. Медведь перевел взгляд с женщины и ребенка на деда, который уже затянулся, наполняя избу горьковатым запахом дешевого табака. Едкий дым медленно поплыл вокруг них, словно зловещий саван.       - Дело к тебе есть, - начал без предисловий Максимов, - Проведи нас к Синовке.       - К Синовке, значит? – переспросил дед, прищурив глаза от дыма, затягиваясь, будто бы с раздумьем в глазах смотря на сидящего напротив великана, - К Синовке… Эт где сейчас крысы, значит? – за его спиной заохала и заругалась его жена, всплеснув руками, - А ну цыц! Мужчины говорят, – осадил ее муж, обернувшись, а потом затянувшись, со свистом выдохнул дым из густой бороды, не обращая внимания на причитания старухи, продолжая,       - Нет, так дела не пойдут. Не нравится мне там – не только из-за крыс, слыхал, шныряют они там, да, есть такое, - лес там глухой. Я может и знаю тропки, но вас не поведу, и даже не проси. Не пойду.       Медведь ожидал чего угодно, но не этого. Тяжелый вздох сорвался с его губ, словно камень упал в пропасть. Брови его сошлись в сердитой складке над переносицей, но он не стал упрашивать стариков, не говоря уже о том, чтобы давить на них. Бессмысленно. Страх за жизнь сквозил в каждом их слове, в каждой морщинке, прорезавшей лица, словно трещины на древнем, высушенном солнцем камне. Одарив деда еще раз тяжелым взглядом, Максимов поднялся, беря с колен шапку, что покоилась там все это время. Он был настолько высок, что ему приходилась наклонять голову, чтобы не ударяться макушкой о потолок. Проходя мимо печи, он вдруг заметил легкое шевеление под тяжелым сотканным из разных кусочков ткани одеялом, но решил не придавать значения, тут же забыв. Закрыв за собой входную дверь, Мстислав тяжело спустился по узким покосившимся от времени ступенькам к ждавшим двум солдатам, пока остальные ждали недалеко от деревни. Попытаться найти еще одного следопыта или самим искать дорогу – он не знал, что предпринять: если на первое могло уйти уйма времени, то во втором случае они могли не только заблудиться, но и угодить в ловушку врага. Противясь отчаянию, что липким страхом начало накатывать, мужчина махнул солдатам уходить, напоследок бросив прощальный взгляд на дверь.       На что он рассчитывал? На чудо? Что старик вдруг передумает, отринув страх, и согласится провести их сквозь коварные дебри? Нет, его решение было твердым, как гранит. Да и кто посмеет их винить? Любой, на их месте, прежде всего подумал бы о спасении семьи, заслонив ее собой от надвигающейся армии нуисов. Машина, что ждала его у ворот, загудела, готовая вот-вот сорваться с места на дорогу. Открыв дверцу, Медведь вдруг остановился, услышав позади себя тоненький голосочек: - Эй, дядька, погоди.       Тарахтение автомобиля почти заглушало все звуки, но чуткий слух, отточенный годами военной службы, не подвел. Максимов, не успев захлопнуть дверцу, обернулся и встретился взглядом со светло-карими глазами, смотрящими из окна покосившейся избы. Мальчишка, поняв, что его заметили, смазал кулаком нос и, к удивлению Мстислава, вытолкнул из окна неказистый серый рюкзачок, больше похожий на уменьшенную копию туристического – наверняка сшит заботливой рукой деревенской бабушки специально для него. Едва рюкзак шлепнулся в пушистый сугроб, как следом за ним кубарем вывалился и сам владелец, взметнув над головой облако искрящейся снежной пыли. Медведь, едва заметно улыбнувшись, скрестил руки на груди, наблюдая, как пацан лет пяти-семи выбирается из снежной кучи, нахлобучивая надвинутую на глаза шапку-ушанку.       - Дядька…       - Да тут я, тут, – отозвался Мстислав, переглянувшись с водителем, который даже вылез из-за руля, заинтригованный происходящим. Ивашка подошел ближе, задрав голову:       - А я знаю, как тебе через лес к Синовке пройти. Могу показать, – произнес он это с гордым видом, нисколько не стесняясь.       - Знаешь? – удивился Максимов, присев на корточки перед мальчишкой, но даже так оставался выше его. – И откуда же?       - Дед как-то показывал, когда мы на речку ходили, – пояснил тот, с любопытством разглядывая командира иресоров. – Могу показать, если на машине покатаешь. Медведь сделал вид, что задумался, искоса глянув на водителя, скрывая усмешку, хотя тот улыбался во все лицо, переводя взгляд с командира на мальчугана. Ивашка, маленький и трогательный в своей несуразной шапке, был одет в добротно залатанное коричневое пальтишко, каждая заплатка которого кричала о деревенской бедности. Водитель пожал плечами, слегка покачав головой, не зная, что ответить Максимову, - ребенок все же, хотя им эта информация очень необходима.       - Послушай, малец, - как-то по-отцовски заговорил Мстислав, стараясь вложить в каждое слово теплоту, - Ох опасное это дело. А на машине потом прокатишься, как вернемся, - осторожно похлопал его по плечу, чтобы приободрить, видя, как насупился мальчик, опустив голову, глядя себе под ноги, надув щеки, тронутые золотистыми веснушками, - Да и наругают…       - Да не заругают, – упрямо твердил Ивашка, вскинув на командира ореховые глаза, светившиеся уверенностью, - Бабка спать легла, а дед в сарае возиться, - он вновь опустил голову, о чем-то подумав, потом посмотрел через плечо на соседний дом, где у калитки стояло несколько ребятишек, - Дядь, там тропка есть, у самого болота, – на машинах не проехать.       Про болото Мстислав как раз и позабыл. Поднявшись и опершись ладонью о холодный металл грузовика, он махнул водителю, приказывая достать карту. Когда исчерченная пестрыми линиями и загадочными кружочками карта легла на капот, Мстислав склонился над ней, водя загрубевшим указательным пальцем, что-то негромко обсуждая с водителем. Солдаты у второго грузовика, завороженные происходящим, с любопытством наблюдали за этой сценой, один из которых даже закурил, чтобы хоть немного смягчить напряженную обстановку.       - Эй, - вдруг подозвал мальчишку Медведь, не отрывая взгляда от карты, - Как тебя звать?       - Иваном меня зовут все, - вытерев нос рукавом, ответил тот, привстав на цыпочки, чтобы хоть одним глазком увидеть, что там на капоте лежит, уж больно все было интересно.       - Иван, есть у меня к тебе вопрос, да очень важный, - в глазах Мстислава заострилась строгость, - Можешь показать, где та самая заветная тропка, о которой говорил? – мальчик с готовностью закивал головой, облизнув губы, немедленно почувствовав, что сейчас вот-вот начнется его приключение, о котором он уж точно будет рассказывать друзьям, - Тогда поедешь с нами, - и вот тут говоривший улыбнулся той самой кривой улыбкой из-за своего парализованного на половину лица, но при этом это ничуть не напугало пацана, решившего, что именно так должна выглядеть улыбка самого настоящего война, - Как раз покатаешься на машине. Садись!       «Пошел вон!»       Карл сел на койку, ощутив во рту горьковатый привкус. Слова эхом пронеслись в голове. Левый глаз пульсировал от напряжения, а нити шрамов неприятно покалывало, от чего начинало сводить часть лица. Не выдержав этого, он вдруг резко закрыл шрамы ладонью, зажмурившись. Пульсирующая боль медленно перешла еще и на висок.       «Я сказал, пошел вон!»       Челюсть уже болела от того, насколько сильно ее сжимали, а зубы скрипели.

***

      - Пошел вон! Учить он меня еще вздумал.       Нет, отец пил редко, но эти эпизоды выжигали клеймо в памяти. В такие дни мать становилась невидимкой, ускользала тенью, то задерживаясь на опостылевшей работе, то суетливо погружаясь в домашние хлопоты, лишь бы не пересечься с его разъяренным взглядом. И чаще всего она, словно прячась от надвигающейся бури, пораньше укладывала маленького Карла, запираясь с ним в его комнате, словно в крепости. Там она читала ему сказки – саги о доблестных воинах, сокрушающих древних чудовищ и завоевывающих сердца прекрасных принцесс. Истории, сотканные из легенд со всех уголков Платинума, неизменно заканчивались победой добра. «И жили они долго и счастливо,» – шептала мать, закрывая книгу и заботливо поправляя одеяло. А потом отец просыпался, сломленный и раскаявшийся, просил прощения за свою минутную слабость, бормоча про задержку зарплаты, и его прощали, как прощают неизлечимую болезнь.       Карл знал, что его назвали в честь деда - Карла Фалленштеллера, умершего еще во время Первой Всемирной войны, и все время думал, каким тот был, так как никогда не был с ним знаком. Отец – Фриц Фалленштеллер – никогда о нем не упоминал, лишь однажды, скользь помянул, что тот сам пошел в армию, когда потребовалось защищать Родину. Он живо представлял деда, с винтовкой в руках, яростно сражающегося с тафальцами, стремительно бросающегося в атаку, и как при каждом шаге мелодично звенели медали на его груди.       - Я сказал, пошел вон! – голос отца громом разлетелся по кухне, вторя удару кулаком по столу.       От него разил едкий аромат алкоголя, а изо рта воняло чем-то тухлым. Маленький Карл еще сильнее прижал к себе плюшевого зайца, некогда бывшего белым, но со временем и частой стирки потерявшего свой привлекательный вид: мех скатался, превратившись в грязно-серый, а местами даже вылинял, один глаз оторвался, а правое ухо оторвалось и куда-то потерялось. Мальчик вжался в стену, с ужасом и слезами на глазах смотрел на орущего мужчину перед собой. На кухню вбежала мать. Первое, что бросилось ей – так это бледное от страха личико ее ребенка, а лишь потом плескающийся слюной ее муж. Встав так, чтобы закрыть сына собой, она прижала его голову к своему бедру, начиная гладить русые волосы, чтобы успокоить: - Ты что разорался?       - Убери этого ублюдка! – еще раз Фриц ударил по столу, что даже бутылка подскочила, стоявшая перед ним, - Учить он меня вздумал, пить мне или нет, - повторил еще раз прежде, чем сесть и, взявшись за тару, начал пить, делая жадные глотки.       В такие дни Хельга старалась не спорить. Да и куда там – если начнешь, то обязательно вслед полетят оскорбления, а еще хуже муж мог и ударить. Но в этот раз слова сами вылетели изо рта:       - Хоть бы ребенка постеснялся.       Фраза сорвалась с ее губ, как искра с костра, но тут же погасла, задушенная страхом. Она украдкой взглянула на мужчину за столом, надеясь, что слова ее потонули в общем гуле. Не уловив в его лице ни малейшего признака внимания, она схватила сына за руку и поспешила прочь, словно убегала от надвигающейся грозы, лишь бы только Фриц не произнес ни слова, не обрушил на них новую волну оскорблений. Хельга тащила Карла за собой в его комнату, будто не обращая внимания, что он еле поспевал, пока они шли по коридору с фотографиями на стенах, где были в основном изображены все они втроем, а где и вдвоем – то оба супруга, то кто-то из супругов с ребенком. Одну фотографию Карл чаще всего рассматривал. На черно-белом снимке стояли отец и мать, но оба еще молодые. Хельга держит Фрица под руку и улыбается. На ней зеленое в горошек платье с белым тонким ремешком. На Фрице – белая рубашка и черные брюки. Как говорила мать – это фото с их выпускного. Она брала ее в руки и мечтательно рассматривала, вспоминая то время. Маленький Карл замечал, как в уголках глаз у матери часто скапливаются слезы, пока она с нежностью гладила подушечками пальцев это изображение, но потом смахивала слезинки, становясь собой.       Когда Карлу исполнилось семнадцать, он уже закончил школу. Но жизнь готовила испытание куда горше: мать угасла от игнистуссима - коварной болезни, что пожирала ее изнутри с неумолимой скоростью. Ее увезли в больницу, когда вместе с сильным кашлем стали появляться искры, что означало только одно – легкие начали сгорать изнутри. Это было сильным ударом для Карла, так как только на его плечи пали обязанности по похоронам. Денег не было. На отца больше надежды не было. Помогли немногочисленные друзья, собрав нужную сумму, - родня полностью отказалась от Карла, посчитав его продолжением своего прародителя, уже не видевшего дна в бутылке.

***

      Фалленштеллер поднял трубку, и взгляд его задержался на ней, словно перед ним лежал не просто предмет, а артефакт из далекого прошлого, хранящий в себе отголоски давно минувших дней. Он изучал ее, словно пытаясь прочесть между трещинами лакированного дерева историю, написанную временем. Воспоминания хлынули обжигающей волной, причиняя почти физическую боль, от которой сжалось сердце. По изрезанной шрамами щеке пробежала судорога, сложившись в подобие кривой усмешки, которая тут же угасла. Свет в глазах медленно мерк, словно догоравшая свеча. Пальцы судорожно сжали холодное дерево трубки.

***

      Жгучая боль полоснула по лицу, словно раскаленным клинком, разрывая кожу и мышцы. Алая, теплая лава хлынула в левый глаз, застилая мир багровой пеленой. Сверху раздался смех – громогласный, всепоглощающий, словно удар колокола, вырывающий из оцепенения. Карл попытался открыть глаза, но ужас сковал его. В одном глазу плескалась кровь, а второй застилала мутная пелена слез. Сердце бешено колотилось, пульсируя огнем в затылке, словно пойманная в клетку птица, отчаянно рвущаяся на свободу.       - Псина тупая!       - Выродок!       - Пусть послужит тебе уроком, - подошва ботинка упиралась в грудную клетку, готовая вот-вот раздавить кости, - А это тебе на память, чтобы знал свое место, падаль.       Светловолосый паренек лет девятнадцати, – всего на два года старше самого Карла, - под дружный гогот сокурсников склонился над Фалленштеллером, сжимая в руке короткий складной нож. Карл тщетно пытался вспомнить его имя, но лицо врезалось в память намертво: серые, хищные глаза на аристократически утонченном лице, чувственные пухлые губы – такие парни разбивают сердца юных дев еще в колыбели. Двое других – держали руки, не давая своей жертве вырваться. Прикусив кончик языка, задира свободной рукой удерживал голову Фалленштеллера, и будто бы старательно выписывая задание в тетради, начал вести кончиком лезвия по лицу Карла.       Мягкий свет лампы освещал просторную комнату в общежитии Ордена Империи. Тяжелые, бархатные шторы, плотно задернутые на окнах за массивным столом, хранили молчание о происходящем внутри, надежно скрывая действо от любопытных глаз обывателей. Справа от стола на кровати сидел офицер в звании оберштурмфюрер Ордена Империи, прислонившись к стене, закинув одну ногу на другую, с хитрым прищуром наблюдая за происходящим, слегка приподняв в ухмылке уголки губ. Рядом с его ногой на полу стояла уже открытая бутылка коньяка, чей шоколадный аромат смешался с дымом от сигарет. У стола скрестив руки на груди, замер черноволосый парень, - он тоже был офицером, но из-за того, как тот стоял, было сложно опознать звание. Серо-голубые глаза с пренебрежением следили за каждым движением Карла.       - Ты просишь меня о помощи?       Сидящий за столом блондин с интересом приподнял одну бровь. Ледяные глаза обжигали, принося не меньше боли, чем та, которую сейчас испытывал Фалленштеллер. Карл дрожа, как качающийся лист под порывами зимнего ветра, даже кивнуть не мог, прижав ладонь к левой части лица, чувствуя, как алая теплая жидкость просачивается сквозь пальцы, стекая по руке. Язык еле ворочался во рту, сильно распухнув; слюна смешалась с кровью, что не хотела останавливаться, вытекая из разрезанной щеки. Блондин со злобой усмехнулся, и тут же, как по команде двое других громко засмеялись, будто покорные псы, вторили радостным лаем своему хозяину.       - Ты пришел сюда, чтобы просить меня о помощи? – повторил сидящий за столом, поставив локти на стол и сцепив пальцы в замок, наклонившись вперед.       Фалленштеллер кожей ощущал прожигающие взгляды, презрение сочилось из глаз окружающих, словно гной из кровоточащей раны. В ответ на эту ядовитую неприязнь он мог лишь дрожать от страха и боли, подобно затравленной псине, загнанной в угол.       Поднявшись, блондин взял со стола еще одну бутылку. Он был высок, настолько, что Карл на его фоне смотрелся невероятно маленьким и жалким с опущенными плечами, которые постоянно вздрагивали.       - Ты знаешь, кто я? – блондин оперся бедрами о стол, а когда вошедший все же сделал болезненный кивок, самодовольно улыбнулся, - Молодец, - оторвавшись от стола, он сделал несколько шагов, приближаясь к Фалленштеллеру, - И, если ты хочешь, чтобы я тебе помог, - это слово было выделено интонацией, - Ты должен встать передо мной на колени.       Колючий неприятный холодок скользнул по затылку вниз по позвоночнику, перебирая все позвонки. Пот выступил на лбу, смывая кровь, застилая глаз, впившись в стоявшего перед ним. Ощущая, как внутри все сжалось, Карл хотел было отпустить, но ноги за мгновенье стали ватными, мышцы тряслись от напряжения и уже не принадлежали ему. Присутствующие в комнате с хищными ухмылками ждали, словно гиены наблюдая за своим будущим ужином. Сидящий на кровати подался вперед, отчего кожа его сапог заскрипела, нарушив гнетущую тишину. Глаза блондина сверкали, будто ледяные звезды, пока на губах не исказилась повелительная улыбка, обнажая белые зубы.

***

      Нет, тогда он не встал на колени.       Фалленштеллер неторопливо набил трубку душистым табаком, и вскоре в воздухе заструился пряный аромат, ласкающий ноздри. Затянувшись глубоко, он позволил себе коснуться щеки, ощущая под подушечками пальцев жесткие рубцы шрамов – безмолвное эхо прошлого, о котором он каждый раз вспоминал, глядя на себя в зеркало.       Что сделал Вейнгард с теми, кто сотворил с ним такое, Карл не знал, он не хотел знать, хотя где-то в глубинах мозга понимал, что не стоит этого делать. Все же некоторые тайны должны оставаться тайнами. - Господин Фалленштеллер, - в палатку заглянул Тириш.       Оглядевшись, он не сразу нашел искомого. Тот все еще сидел на кровати, держа перед собой трубку, наблюдая, как от табака поднимается сизоватый дым. Со стороны могло показаться, что мужчина о чем-то задумался, поддавшись искушению навязчивых мыслей, поэтому Ганс коротко кашлянул, привлекая к себе внимание, входя. Карл не торопливо вдохнул, все еще пребывая в трансе. Танец нити дыма завораживал, давая некое успокоение, которого он не знал уже довольно долгое время.       - Господин Фалленштеллер, - повторил Тириш, встав рядом, - Господин Вейнгард хочет видеть Вас. Это срочно.       Табак обжег горло и легкие. Закрыв глаза, Карл все еще цеплялся за эту свободу, пока был один, оттягивая нежелательное время как можно больше. Он знал, что Мясник не терпелив и привык, чтобы его приказы выполнялись сию минуту, но он не мог, не хотел возвращаться, хотя подсознание кричало о том, что это необходимо, чтобы не стать, как отец.       Несколько грузовиков с пехотой стояли на опушке леса, замаскированные ветками да белой тканью. В нескольких метрах виднелось несколько танков, окрашенный так же в белый и прикрытый ветками. Пара десятков мотоциклов с пулеметами. Оглядывая все это, Медведь не был уверен, что ему удастся задуманное, но отступать было поздно. Развернув карту на капоте своей машины, на той, на которой они сюда приехали, он склонился к ней, краем глаза заметив, как мальчуган с любопытством разглядывает окружение. Того и правда привлекали солдаты, некоторые из которых, проходя мимо сначала приветствовали военачальника, а уже потом улыбались парнишке. Тот нетерпеливо топал на месте, поворачиваясь из стороны в сторону, стараясь не упустить из виду то проезжавший мимо мотоцикл, то гудевший танк.       - Иван, - позвал Мстислав, и тут же рядом с ним вырос, как гриб мальчик, теперь уже заглядывая на карту, - ты когда-нибудь пробовал настоящий солдатский чай? – на самом деле он не знал, как общаться с детьми, а особенно такого маленького возраста, так как его дочь уже давно выросла и иногда ее воспитание перерастало для него в настоящую пытку.       Ивашка округлил глаза, а потом втянув голову в плечи, пожал ими. Максимов выпрямился, представ настоящей горой. Найдя взглядом водителя, позвал его, приказав принести кружку чая. Напиток был обжигающим, но мальчик с огромным удовольствием пил его, держа небольшой походный термос двумя руками, причмокивая при каждом глотке, чем вызывал улыбку.       - Как только подберемся ближе, - почти шепотом сказал Медведь водителю, пока ребенок сидел в машине, греясь, - Возьмешь мальца и поедешь обратно. С местными не разговаривай, если будут вопросы.       Звон в ушах пульсировал в голове, отдаваясь болью в висках. Рихард медленно открыл глаза, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь мутную пелену. Перед ним все двоилось. Во рту привкус железа, от которого появлялось омерзительное чувство тошноты. Мужчина хотел сомкнуть веки, лишь бы не ощущать это ужасное давящее чувство, - будто бы его грудь стянуло железными цепями, не позволяя сделать полноценный вдох. Но вместо желаемого огляделся.       - Эй! – сквозь треск в наушниках появился незнакомый голос.       Из-за сотрясения и боли было крайне трудно разобрать, кто это, да и вообще на каком говорит языке.       - Тигра!       Туман в голове медленно рассеивался, не желая покидать его сознание. Блондин уже не обращая внимания на боль посмотрел в смотровую щель. На него все еще взирал тот самый дом, чьи разбитые глазницы-окна с необычайной жестокостью и грустью. В наушнике вновь заскрипело, обдав Вольфа волной мурашек:       - Тигра! Прием.       Минуты казались годами, словно плыли в тягучей воде. Рихард даже не понимал, сколько времени был без сознания. Пытаясь прийти в себя и отогнать морок, увидел, что радист все еще без сознания, в то время, как водитель тоже стал приходить в себя.       - Ответьте! – все звучал в наушниках голос.       - Прием, - отозвался Вольф, не узнав своего голоса, который стал еще более хриплым и жестким, и будто бы булькающим.       Со стороны леса повеяло холодом. Осторожно, почти на цыпочках нуис в офицерской куртке серого цвета, почему-то напоминавшим мышиный цвет приблизился к окну, стараясь сильно не высовываться. Он замер, лишь его усы подрагивали, как антенны, улавливая любые колебания воздуха.       - Чувствуешь? – с хрипотцой от простуды вдруг проскрипел он.       Сидящий у противотанковой пушки еще один нуис почесал затылок, пристально вглядываясь в небо, расчерченное разбитыми стеклами оконной рамы. Одно ухо шевельнулось в сторону товарища, а потом послышалось тихий встречный вопрос:       - М? Что именно?       Оба солдата затихли, то ли прислушиваясь, то ли пытались понять свои ощущения. Сидящий у окна снова почесал затылок, помотав головой:       - Нет. Нечего.       Послышался свист, и тот, что стоял, вдруг резко сел, прижав руки к голове. Землю сотрясло, с потолка посыпались штукатурка и опилки. Сматерившись, его сослуживец вновь взглянул в окно, как только тряска прекратилась, правда взрывы все еще гремели.       - Что-то не так, - пробормотав себе под нос, первый привстал, опираясь руками по подоконник, высовываясь.       - Куда?! – зашипел второй, осадив его, но тут же замер, поймав взглядом надвигающийся на них танк, ехавший под довольно удобным углом, чтобы ударить по нему, - А ну-ка…       Приподнявшись на одно колено, нуис навел пушку так, чтобы снаряд попал прямо под командирскую башню, где та соединялась с основной частью. Усы затрепетали от напряжения. Прикусив губу, он нажал на педаль, что служила спусковым механизмом. Прогремел выстрел. С мощным свистом снаряд в считанные секунды настиг танка, но вдруг скользнул по толстой броне в сторону, сдетанировав, врезавшись в ехавший рядом бронетранспортер. Тот тут же разорвало, подняв столб огня и черного дыма. Не мешкая ни минуты, нуисы стали заряжать пушку. И только они собирались выстрелить еще раз, как со стороны леса прогремели выстрелы, обрушив на дома град снарядов.       - Подкрепление, - голос первого нуиса стал сиплым, почти визжащим, - У них подкрепление.       - Уходим, - прищурив черные глаза, будто бусинки, второй высунул морду в окно.       Он уже почувствовал запах людей, машин и топлива, уже поняв, что, если они сейчас не уйдут, то могут остаться тут навсегда. Из-за кромки леса показались иресорские танки.