Глупая игра

      На часах не было и семи, а Рома уже бодрствовал. Приятное возбуждение от скорой встречи щекотало под ложечкой и поднимало настроение. Он немного почитал, проверил список дел, добавил новые и стал дожидаться пробуждения Леры. Та, как обычно, зашла к нему, чтобы пожелать доброго утра, и с удивлением застала друга полностью одетым. Рома сказал, что хочет погулять по лесополосе в одиночестве и, наскоро позавтракав, убежал на задний двор.       Тёма ждал его недалеко от участка дяди. Было видно, что прошедшая ночь далась ему тяжело: глаза помутнели, под ними залегли тени, и выглядел он крайне взволновано. На фоне пышущего энергией друга Тёма казался совершенным мертвецом.       — Доброе утро. – улыбаясь, сказал Рома.       — Доброе.       — Идём? – ему не терпелось увидеть место, которое Тёма ещё никому не показывал.       Тот молча повернул в сторону участка. Разговор никак не клеился – сказывалась разница в настроениях. Уже у дома Тёма приободрился, видя, как по-детски радостно друг ждёт раскрытия его тайны.       Анненский приоткрыл гараж и впустил в него сгорающего от любопытства Рому. Тот осмотрелся, и его глаза широко распахнулись.       — Да ла-а-а-дно… – только и смог произнести он, перед тем как побежать осматривать всё вблизи.       Гараж оказался просторным. Машина занимала лишь малую его часть, в то время как остальная мебель предназначалась совсем для других помещений. Небольшой ящик с инструментами одиноко стоял у ближней стены, другие же были заставлены книжными стеллажами. В левой стене было проделано квадратное окошко, закрытое потёртой занавеской, под окном стоял советский пружинный диванчик и деревянная тумбочка, заменяющая столик. На полу был постелен ковёр – такой же старый, как и вся остальная мебель – но чистый, с пёстрым узором и коротким ворсом.       Рома провел рукой по одному из стеллажей, смахивая пыль. Множество книг в старых переплетах стояли плотно друг к другу: иногда – в два ряда, иногда – стопками. На некоторых полках лежали смятые тетради, закладки и канцелярские принадлежности. Рядом со стеллажами располагался полупустой сервант. В нём были припасены какие-то сухарики и вишнёвый блейзер.       — Ну как тебе? – спросил Тёма, становясь позади друга.       — Это… это удивительно! – воскликнул Лебедев. – Откуда это здесь?       — От дяди. Он работает переводчиком и всегда любил читать. А диван я из дома притащил.       — То есть, ты приходишь сюда, чтобы почитать?       — В том числе. Иногда просто сижу: думаю, разговариваю сам с собой. После того, как ты поцеловал меня в огороде, я по лужам прибежал сюда и выкурил пачку сиг за ночь.       — Но почему ты скрываешь это место? Что плохого в том, чтобы читать? – Рома говорил, не отрываясь от разглядывания полок. Казалось, здесь собрано всё: от детективов до научной фантастики и билингв. Пьесы и сборники Станиславского составляли отдельную полку и были протёрты от пыли особо бережно.       — Долгая история.       — Расскажешь? – Рома почувствовал, что заходит на опасную территорию больных тем.       — Присядем. – пригласил Анненский.       Диван громко скрипнул под их весом. Тёма прочистил горло и принялся рассказывать:       — Я полюбил литературу раньше, чем пошел в школу. Дядя проводил со мной не много времени – он был против маминых отношений с моим отцом, и они часто ругались – но относился ко мне по-доброму и рассказывал много интересного. Как-то раз он поцапался с мамой из-за выходок её муженька-алкаша и сказал мне: «Фамилия, Тёмка, это единственное хорошее, что есть в твоём бате». Мне было лет пять. Я не понял, почему папина фамилия хорошая, и спросил об этом дядю. Тот рассказал мне про Иннокентия Анненского и дал почитать его стихи, – Тёма рассмеялся. – Естественно, я ничего не понял, но стихами заинтересовался, и дядя посоветовал других авторов, подходящих мне по возрасту. Я прочёл программу первого класса ещё в саду, а в школе постоянно ходил в библиотеку. Дядя обсуждал со мной прочитанное, показывал театральные постановки по Чехову и Гоголю, переводил для меня сказки непопулярных в России авторов. Потом он окончательно разругался с мамой и уехал, оставив тут почти все вещи, в том числе – добрую часть библиотеки.       Он резко скривился, как от вхождения иглы в вену, и замолчал. Посмотрел на Рому и протянул ему руку. Тот с готовностью сжал её и с нежностью посмотрел в глаза. Тёма благодарно улыбнулся и возобновил рассказ:       — Я знал, что библиотека никому, кроме меня, не нужна, и таскал отсюда книги: читал дома, в школе, и не особо это скрывал. Друзей у меня толком не было, да я в них и не нуждался – хватало Тома Сойера и Мюнхгаузена. Учителя не напрягали, одноклассники тоже – идиллия. Только вот бате мои увлечения совсем не нравились. Он считает, что стихи и театр – это не мужские интересы. Пару лет назад он пришёл домой вдрызг пьяный, увидел меня и начал орать, что я позорю семью своими пидорскими замашками, вместо того чтобы работать, как нормальные пацаны. На диване лежала книжка, которую я в тот момент читал – Бальмонт, кажется – батя взял её и швырнул в печку. Я взбесился, попытался наброситься, ударить его, но не был достаточно силён и огрёб по самый не балуй. Тогда и начал скрывать свой интерес к книгам.       — Почему не только от родителей? Зачем играть перед всеми?       — Во-первых, город у нас маленький, все друг друга знают, так что если скрывать, то сразу от всех; во-вторых, я испугался, что кто-нибудь ещё начнёт меня задирать. Мы как раз стали ходить по кабинетам, встречаться в коридорах со старшими… Решил, будет безопасней якшаться с авторитетными ребятами и никому не открываться. К слову, про ориентацию я уже знал и особенно боялся как-то попалиться, вот и начал вести себя как дурак.       Рома понимающе кивнул. Ясно ведь, что поведение Артёма – это защитная реакция на агрессию, исходящую извне. Он не мог оправдать его поступков, но хотя бы стал понимать мотивы.       — Почему мама не заступалась за тебя?       — Хотел бы на это посмотреть, – съязвил Анненский. – Мне и сейчас тяжело с отцом справляться, а мама намного слабее. Но, знаешь, – он запнулся, проглатывая ком. – я никогда её не прощу. Вместо того, чтобы послушать дядю и уйти от отца, она разругалась с ним – с единственным человеком, понимающим меня. Кроме него у меня не было близких, – Тёма тепло улыбнулся, погладив большим пальцем Ромину ладонь. – Возможно, я вижу его в тебе, поэтому и тянусь. Ты такой же.       — Сочту за комплимент. Но вот насчёт твоей мамы… мне кажется, ты чересчур категоричен.       Анненский резко выдернул руку и помрачнел. Взгляд тут же застелила пелена ненависти.       — Категоричен, как же. Надо с пониманием относиться к женщине, испортившей мне жизнь! – он тут же остыл, и гнев сменила тоска. – Если бы она послушала дядю и ушла от этого урода, я бы смог стать актёром, как и хотел, жил бы нормальной жизнью и не думал бы о том, как зайти домой и не получить по лицу.       — А? – опешил Рома. – Ты хочешь стать актёром?       — Чёрт, я ж ещё не сказал. Да, всю жизнь мечтал об этом. Когда никто не видит, смотрю записи спектаклей в интернете, а здесь читаю и учу пьесы.       — Ты когда-нибудь видел живые постановки?       — Поход в кукольный театр в детском саду считается?       — Не совсем.       — Тогда нет.       — Так ты же можешь поступить в театральный! У тебя целый год впереди – сдавай литературу, готовься к вступительным! – Рома схватился за эту новость, как за спасательный круг. Он представил Тёму на сцене, и его глаза заблестели.       — Сам понимаешь, если предки узнают, они из меня всю душу вытрясут. Боюсь представить реакцию отца.       — Тебе необязательно им говорить. Тём, у тебя прекрасные способности, тебе прямая дорога в театр!       — Поменьше восклицаний, – осадил его Артём. – Несмотря на мою обиду на мать, я не смогу оставить её вдвоём с этим ублюдком.       — Блин, ну неужели нет альтернативных решений?       — Ром, кому я там нужен? На курс берут человек двадцать, и то не каждый год, а я даже ни разу в театре не был. Приятно воображать себя офигеть каким талантливым, но давай взглянем правде в глаза – я просто не пройду, а если предки узнают, что пытался, замучают меня окончательно.       В гараже повисла гнетущая тишина. Рома не знал, как подбодрить друга, и лихорадочно перебирал в голове возможные выходы из ситуации, пока Тёма переводил дух, не веря, что кому-то рассказал свою историю.       — Тём, – Лебедев заговорил вкрадчиво, почти убаюкивающе. – спасибо, что поделился. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я обещаю.       — Не давай обещаний, которых не сможешь исполнить.       — Сделаю, что смогу.       — Только прошу, не говори никому, – он особенно выделил последнее слово. Прозвучало это угрожающе-жалобно. – даже Лерке. Вообще никому. Расскажешь – никогда не прощу.       — Я и не собирался, – Лебедев поднял руки, капитулируя. – А у тебя явные проблемы с прощением.       — Мама всегда говорила, что нужно уметь прощать, и к чему это её привело? Держится за отца как за последнюю соломинку, терпит его побои и свинское отношение. Если прощать значит быть удобным терпилой, я лучше останусь один.       — Думаешь, прощают только слабые? Мне кажется, наоборот: только человек с огромной волей способен дать другому второй шанс.       — И подставить себя под очередной удар? Нет, спасибо, я не стану унижаться.       — А если человек и правда раскаялся?       — Ты Дениса простил? А если он скажет, что раскаялся? – прошипел он. – Мать прощает отца, что бы тот ни натворил. Проблемы от этого не решаются, и всё идёт по кругу. Я не хочу так жить и не позволю никому разжалобить себя, – он посмотрел на Рому с детской обидой в глазах. – если когда-нибудь обидишь меня, так и знай, я не прощу.       Захотелось прижать его к себе и убедить, что никогда не посмеет обидеть, но Рома боялся перейти грань, видя, что друг не готов принимать его ласки, поэтому просто гладил его руки и успокаивал тёплым взглядом.       — Дениса я не прощу, потому что он сделал всё осознанно. Видимо, в какой-то момент я ему надоел, и он просто переступил через меня; отбросил, как змея сбрасывает кожу.       — Слышу уязвлённое самолюбие.       Атмосфера немного разрядилась от шуток. Неожиданно Тёме полегчало от разговора. «Исповедь» принесла долгожданное успокоение – будто он скинул с себя часть груза, поделившись им с близким человеком. Анненский чуть сполз вниз, устроившись головой на груди Ромы.       — Это тоже. – теперь уже Лебедев сглатывал ком в горле. – Я столько времени убил на эту дружбу, столько личного ему доверил… это проблема, но я сильно привязываюсь к людям. И когда они уходят, это причиняет такую боль, что хочется навсегда ото всех закрыться. Денис играл огромную роль в моей жизни, был, считай, частичкой души, а потом отделился: без явной причины, без объяснений – просто взял и ушёл, перед этим унизив. Что со мной не так? Почему он так поступил?       — С тобой всё нормально. Просто твой Денис – мудак.       Рома рассмеялся.       — Я думал о тебе точно так же, – он стал гладить его по волосам. – Не поверишь, как ты меня бесил.       — Почему же, поверю. Я хорошо поработал над образом.       — Чего ты на меня так взъелся вначале?       Тёма пожал плечами.       — Ты был для меня живым напоминанием о мире, в котором я хочу, но не могу жить, – он начал говорить звонким, поставленным голосом. – Приехал, такой, в рубашечке, про театры рассказывает, под дождём бегает… я отыгрывался.       — Доигрался, блин. – улыбнулся Рома.       — Сам в шоке.       Лебедев задумался. Мальчик, с которым он обнимался, делал всё наперекор. Действительно, зачем ему быть собой, быть понимающим и хорошим, если за это он получит от отца? Зачем показывать себя настоящего, если тебя обсмеют и сделают больно? Конечно, проще своим поведением доказывать, что не достоин хорошего отношения, не достоин любви. Рома видел в его глазах отчаяние и сильное желание быть для кого-то значимым. В том, как он цеплялся за руки, как тянулся за поцелуями и смотрел в глаза, было что-то щемящее, вызывающее сочувствие. Он видел – Тёма ищет любви, хочет, чтоб его приняли, несмотря на его поведение. И Рома принимал, чувствуя, что теперь, зная, что кто-то в этом жестоком мире оберегает и поддерживает его, он успокоится.       — А как ты понял, что влюбился? – выпалил Тёма, будто захотев удостовериться, что друг не изменил своего мнения.       — Мне просто было хорошо с тобой. Сначала я принял свои чувства за приступ дружеской нежности… Не знаю, может, когда мы поцеловались.       — А я понял, когда мы говорили о семье, помнишь? «Все мы когда-нибудь найдём понимание…»       Рома хохотнул.       — Да здравствуют навыки красноречия. Кстати, я отметил тебя ещё тогда, когда мы впервые заговорили о театре. Помнишь, на остановке? Ты смеялся с нас, но я чётко увидел, что это ненастоящие эмоции. Подумал, ты мог бы чувствовать искусство.       — А фамилия?       — Она очень насмешила. Казалось ироничным, что такой парень носит фамилию прекраснейшего поэта.       — Честно, мне самому смешно.       — И всё-таки тебе следует подумать над театральным.       — Не беси. Лучше давай покажу остальные стеллажи.       — Остальные?       — Да, у другой стены. – Анненский бесцеремонно схватил Рому за руку и потащил за собой. Ему оставалось только подчиниться.       Целый час они изучали полки. Тёма с воодушевлением рассказывал другу истории из биографий авторов, показывал старые издания с полусгнившим переплётом и жёлтыми листами и свои комментарии к произведениям. Оказалось, он очень внимательный читатель: много закладок, пометок и подчеркиваний. Рома покосился на лежащие рядом тетрадки и попросил посмотреть, что там.       — Не многовато откровений для одного дня? – отшутился Анненский. – Там мои эссе и стихи. Пока не готов показывать, уж прости.       — Ладно, подожду.       — Как насчёт откровения за откровение? Может, расскажешь, почему так…       Разговор прервал гул от телефонного звонка. Это была Лера.       — Алло? – Рома увидел, что прошло больше двух часов с момента, как он ушёл, и приготовился к тираде от подруги.       — Тебя там не убили? Где ты вообще? Время видел? Мы тут места себе не находим! – девушка говорила так громко, что Тёма слышал все её реплики.       — Всё хорошо, я у лесополосы. Загулялся, прости.       — Права твоя мама – ты такой рассеянный! Ну неужели тяжело позвонить, чтоб никто не переживал?       — Да прости, всё время забываю, какие вы тут нервные.       — Мы не нервные, мы заботливые!       — Всё-всё, скоро приду. Принести тебе мороженое?       — Меня так дёшево не купишь! – фыркнула Лера. – Искупишь вину вечером, когда сыграешь мне «Ранеток» на гитаре.       — Наказание несоразмерно проступку! – искренне возмутился Лебедев. Тёма прыснул со смеху и тут же закрыл рот, когда Рома погрозил ему кулаком.       — Ничего не знаю. Жду домой нагулявшимся и с раскаянием в глазах. Люблю!       Лера положила трубку. Рома виновато покосился на трясущегося от смеха Артёма.       — То есть, вечером мы слушаем настоящий рок? – хохоча, спросил он.       — Лишь бы она не заставила меня петь.       — А ты и слова знаешь?       — Замолчи! – его настигла сила заразительного смеха, и он схватился за живот.       Радость, однако, быстро прошла. Лебедев замолк и тут же посерьёзнел.       — Что такое? – Тёма взял того за руку.       — Всё в порядке, просто уходить не хочу. – соврал он.       Роме не хотелось омрачать настроение друга. С утра он был похож на уставшего зомби, сейчас – на самого себя. Поддержка близкого человека и разговоры о книгах исцелили его, и Рома не смел этого нарушить. Звонок Елисеевой как будто забросил его обратно в реальность, вырвав из сладких объятий Тёмы. По голове, словно стеклянная тарелка, ударила мысль: «Подруга переживает, ждёт меня домой, а я втихаря кручу с её же возлюбленным… Как я смею говорить что-то про Дениса, когда из меня друг не лучше?»       — Тогда до вечера? – Анненский его обнял.       — До вечера.       Из гаража Рома вышел нервным и поникшим.