V
7 августа 2022 г., 19:14
Такое событие не удалось бы скрыть за дверями бригады. Целый трактор теперь не сможет работать. Сколько нужно сил, чтобы его восстановить! Уже на вечер следующего дня было назначено собрание у сельсовета. На улице, между сельсоветом и клубом, собрались колхозники с посёлка Ударник и с деревни Васильевской. Из Центральной усадьбы вышли члены правления, переговариваясь, разводя руками, бухча под нос, в числе которых был и плугарь Яков Шестопалов. Гомон толпы давил на уши. Многие пытались перекричать друг друга, чтобы донести свои мысли. Рубахин стоял почти возле крыльца сельсовета, на котором появился председатель и секретарь. С ухоженными усами и густыми бровями, в суконном пиджаке поверх молочной косоворотки, зачёсанными назад волосами стоял на крыльце Лев Михайлович Берёзин, за спиной которого, теснилась секретарь, невысокая девушка, с короткими кудрявыми рыжими волосами, Наталья Леонидовна Устьева. Про таких девушек говорят «кровь с молоком». Перекрикнув толпу, председатель стал вводить всех в курс дела, иногда отвлекаясь на глупые вопросы, и сразу же ругая за них. Вектор, заслушавшись председателя, потерял из виду Якова, который затерялся в толпе и ещё не появился возле крыльца, где уже стояли некоторые члены правительства. Он хотел дойти до товарища и, с трудом протиснувшись через людей, не найдя Шестопалова, вышел на другую сторону улицы, где был сад перед Домом Культуры. Там, под яблоней, стоял Говядин, не имея лица, а рядом его жена, всхлипывая в платок.
— Какой дурак… Какой дурак! — дрожащими губами шептал Никита, потупив взгляд. Рубахин невольно взялся за гудящее горло и отвёл взгляд в сторону. Он не знал, что делать. В его голове суетливо гонялись мысли. Как у Бориса Якушева, две стороны боролись, камнем решение давило на воспалённую честным судом грудь. И, как и тогда, победил добродетель, только теперь настоящий.
— Товарищи! Начинаем голосование! — крикнул гундосо Берёзин — Поднимите руки те, кто «за» то, чтобы выгнать Никиту Сергеевича Говядина из колхоза «Комсомолец»?
В море фуражек и платков начались шевеления. Кто-то поднял руку сразу, кто-то мешкал, но всё-таки поднял. Поднимали больше из деревни Васильковской, так как они плохо знали Никиту и больше доверяли скупой оценке председателя, который тогда был как никогда вспыльчив. Но и из посёлка тоже многие подняли свои руки, так как помнили, как по «чёрному» пил Никита до рождения первого ребёнка. Сам не поднимал руку и не давал это делать другим рядом стоявшим только Яков Константинович. Когда Устьева и Берёзин сосчитали примерное количество поднявших, вдруг на крыльцо поднялся Вектор Ипполитович, заставляя подняться до двери Льва Михайловича. Вектора знали все колхозники, почти без исключений, уж часто он помогал работникам, когда в свободное время выезжал на Яблоньке со двора.
— Товарищи! Послушайте меня! Да, Никита Сергеевич наделал делов. Но послушайте! Исход из колхоза – это ровно, что и убийство! А у человека семья есть, дети. Три ребёночка! Мальчик, девочка, и… девочка. Если вы его оставите, то он пить бросит… Я ручаюсь за него. — последнее он сказал уже председателю, положив руку тому на предплечье, как вчера вечером сделал с ним Яков.
Толпа снова стала переговариваться, поднимая гомон. Берёзин слушал, что ему говорит Устьева, приподнимая густую, крючковатую в конце, бровь, смягчаясь.
— Тихо! — вновь крикнул председатель — Раз так, то объявляю о повторном голосовании… Кто «за» то, чтобы выгнать Никиту Сергеевича Говядина из колхоза!
Добрые солнечные глаза Вектора, или его авторитет, но руки своей никто не решился поднять. Лев Михайлович бегал взглядом по людям, разглаживая усы в обе стороны.
— Единогласно. Радуйся, Никита Сергеевич. И благодари Вектора Ипполитовича.
Удивлённый, разинувши рот, стоял Говядин на траве, возле куста, и медленно понимая, стал улыбаться, морщиня лоб.
— Спасибо вам! Родимые мои!
— Спасибо, люди добрые! — кланялась грудью жена с заплаканными глазами.
Кто-то посмеивался над тем, как получилось; кто-то был рад, о принятом решении; кто-то, дав слова поддержки, поспешил удалиться.
Рубахин сидел на крыльце сельсовета, думая о будущем, о работе и о людях. Рядом, облокотившись о деревянные перила, стоял Яков, поправляя свой чёрный картуз с мятым козырьком.
— Правильно ты всё сделал. Трактор он ведь машина. Его жизнь починить легко. А вот человечью жизнь починить трудно.
За спиной послышался стук тяжёлых каблуков офицерских сапог и цоканье женских туфель. С сельсовета спустились Лев и Наталья.
— Ну смотри, Рубахин, я твоё слово помню. А Говядину уж из зарплаты вычитать будем. — помотал указательным пальцем Берёзин, и, выйдя на дорогу, попрощался со всеми и ушёл.
За председателем ушли и все остальные. Только Рубахин, слушая пение насекомых, которые вылезли на вечернюю прохладу, смотрел на ветвистые яблони, на которые упал розовый цвет заката. Небо тоже всё было розовое, где-то оранжевое, как мандарины, которые однажды привёз Вектору на новый год городской товарищ. И картуз Рубахина уже тоже отливал розовым мягким цветом, мягким, как человеческая душа, которая смотрит на ветвистую яблоню через янтарные глаза…
