Проклятый Неверленд

[07.06.2009, 23:01. Задний двор ДКДА] Монотонный скрип дерева под тяжестью человеческого тела был самым страшным, по мнению восьмилетнего мальчика, звуком. Он еще не знал, что даже после тысячи услышанных им за жизнь выстрелов, душераздирающих криков о помощи и рвущейся плоти, он все равно будет бояться именно его. Тихого гудения половиц. Нытья тяжелой ветви за окном во время грозы. Оханья расшатанного стула за партой. Каждый раз, когда Тимми будет слышать этот едва различимый звук, у него будут потеть ладони, а поперек горла вставать огромный ком, который никак не проглотить и не выкашлять. Потому что именно скрип аккомпанировал ему в тот раз. Конечно, никому не придет в голову просить Тимми рассказать о том, что именно ему пришлось пережить светлым июньским вечером сразу после того, как похоронили его маму, и он кое-как уложил младших сестер спать — самостоятельно, ведь отец после церемонии куда-то исчез. Наверное, он и сам не помнил даже половины из того, что видел. Но этот скрип… Скрип он не забудет никогда. Сперва короткий взвизг, словно композитор в нотах указал внезапное “форте”, и пианист ему подчинился, изо всех сил ударив по клавише четвертой октавы и случайно задев соседнюю. Затем медленное, тягучее легато низких нот. Снова взвизг. И снова что-то тянут. И так продолжалось бы до бесконечности, если бы Тимми не нарушил симфонию, шлепнув обеими слабыми ладошками по всей клавиатуре разом. Но это уже ничего не могло изменить. Только тревожные ноты навсегда поселились в ночных кошмарах Тимми, чтобы будить его в холодном поту и с ощущением содранной кожи на кистях рук. Ему не суждено было стать пианистом. Не в этот раз.

***

[03.04.2019, 20:34. Лазарет ДКДА] Когда Питер пришел в себя, первым, что он заметил, была боль в горле. Не как при простуде — он ощущал такую же, когда пару лет назад его рвало от отвращения к себе. Долго и изнурительно. Потому и теперь стало противно. Питер застонал и попытался перевернуться на бок, но даже это у него не вышло: одна рука все еще была закована в гипс и болела при попытке ею оттолкнуться, вторая — привязана к борту больничной койки. Он сразу понял, что находился не дома, ведь едкий запах лекарств выдавал лазарет с потрохами, но испугаться успел только теперь, когда осознал, что не мог пошевелиться. И прежде, чем парень успел открыть глаза и понять, что происходит, на его пальцы кто-то положил свою теплую руку. — Все хорошо, не шевелись, — пропел рядом голос Коди, и мутное изображение перед глазами наконец приобрело ее мягкие черты лица. Она выглядела болезненно бледной, даже обычный румянец куда-то исчез, а на щеках застыли черные от потекшей туши дорожки слез. Пальцы Коди крепко сжали привязанную руку Питера, и он затих, больше не пытаясь высвободиться. — Что случилось? — прохрипел Питер. Говорить было ужасно тяжело, казалось, горло было разодрано в клочья, но он старался. — Ты не помнишь? И тут же воспоминания пронзили только-только вернувшееся сознание Питера настолько яркой вспышкой, что ему пришлось сморщиться, чтобы не быть ослепленным. Он помнил, но помнил обрывками, ощущениями, а не кадрами. Помнил, как хотелось спать, но каждый раз, закрывая глаза, он видел окровавленного Ларса и свою руку, сжимавшую нож в его сердце. Помнил, как достал из тумбочки давно забытое снотворное. А потом… Потом не было ничего. — Я переборщил со снотворным, и это приняли за попытку убить себя, да? — Питер кое-как сел на койке и грустно осмотрел привязанное запястье. Ну конечно, его бы не стали лишать мобильности, если бы были уверены в том, что после пробуждения он не соорудит петлю из больничных простыней или не вскроет вены о стойку для капельницы. — Да. Тимми нашел тебя на полу среди рассыпанных таблеток, что мы еще могли подумать? Ты знаешь, как меня… — тут Коди запнулась, и по щеке вновь потекла слеза. — Как нас всех напугал? — Я не хотел. Я не мог уснуть с тех пор, как мы вернулись, и я просто… Это вышло случайно. Прости. Мне очень стыдно. Ему действительно было только лишь стыдно, что в момент, когда всем было не до него, когда все скорбели по Ларсу, он создал дополнительные проблемы. Он никогда не любил быть в центре внимания и уж тем более не хотел его перетягивать на себя со смерти дорогого всем человека. Особенно таким способом. Это было настолько низко, насколько Питер не позволил бы себе пасть даже в полном отчаянии. И за то, что выставил себя именно в таком свете, он себя ненавидел. А страх… Страха не было. Возможно, он просто еще не осознал, насколько близко в этот раз был к тому, чтобы никогда не проснуться, и потом, когда поймет, его накроют совсем другие чувства. Но не сейчас. Сейчас ему было не плевать на всех, но только не на самого себя. Коди поджала губы и кивнула вместо ответа. Она не могла скрыть, что рада слышать именно такой ответ, но после всего, что она пережила за последние несколько часов, ей хотелось только плакать, хотя у нее не было никакого морального права делать это перед Питером. — Рев знает? — уже более сухо спросил Питер. До сих пор он был просто грустным, но хмурые брови выдали его мрачное настроение. — Не знаю. Их с Энни вызвали на задание до того, как они успели дойти до блока. Возможно, им сообщат только после того, как они вернутся, чтобы не срывать ход миссии. — А как Тимми? — Плохо, — честно ответила Коди, и морщина между бровями Питера стала еще глубже. — Для него это личное. Надеюсь, он сам тебе все расскажет чуть позже. Наступило молчание. Казалось, они обсудили самые важные вопросы, и больше им говорить было не о чем. Раньше у них такой проблемы не было, но раньше они жили в маленьком городке, ходили в школу и делали вместе домашнее задание. Страшно было подумать о том, как сильно все изменилось всего за полгода. — Я позову Николь. Она ждала, когда ты придешь в себя, но попросила подменить. — Постой, — теперь уже Питер кое-как перехватил ускользающую руку Коди, лишь бы она задержалась еще на пару секунд. — Спасибо, что побыла тут со мной. — Не за что.

***

Минуты, которые Питер был один в палате, тянулись дольше, чем те сутки, которые он провел без сна: за которые погиб его друг и едва не погиб он сам. Он не знал, что скажет ему Николь, и не знал, как ответить. Они так и не обмолвились ни словом после их встречи в ангаре, и он все еще боялся смотреть девушке в глаза. Да, он лишил жизни своего лучшего друга, но если самому Ларсу уже было все равно, то оставшимся в живых приходилось разребать все то дерьмо, которое на них свалилось. Питер прекрасно помнил о том, как Ларс за бутылкой добытого в закромах Юэна пива делился с ним планами на жизнь с Николь: как и где собирался сделать ей предложение, куда хотел забрать из Департамента и даже как мечтал назвать детей. Пусть даже сама Николь ничего не знала об этих намерениях, наверняка у нее были свои цели и мечты, в каждой из которых был Ларс. Все они потеряли вчера любимого друга, но Николь… Николь потеряла свое будущее. Поэтому с ней было говорить тяжелее всего. Когда она все же зашла в палату, Питер инстинктивно опустил взгляд, но на него не кричали, не обвиняли и даже не смотрели с укоризной. Никто из них не осмеливался заговорить первым, и нужные слова никак не находились. На секунду Питер осмелился украдкой посмотреть на лицо подруги, и почувствовал, что его снова тошнит: она изо всех сил пыталась не заплакать. Николь сохраняла самообладание на похоронах, после них, в ожидании новостей о Питере, и теперь силы держать оборону и дальше стремительно заканчивались. Первой все же не выдержала Николь, но, казалось, она говорила о чем-то совсем не связанном с темой, которую они действительно должны были обсуждать: — Помнишь, ты спросил, как мы здесь оказались, и Тимми странно отреагировал? — Да, — одними губами, совершенно беззвучно ответил Питер, но Николь поняла его и так. — Мама с папой работали на Департамент всю свою жизнь, прямо как мы. Мама говорила, что ее родители были как-то замешаны в делах американской сети якудза и были вынуждены отдать ее Департаменту, лишь бы защитить от врагов. Наверное, она эту историю придумала, но я хочу в нее верить, пусть это и бред. А папа был проклятым, он тут жил с рождения. Тимми и Энни на маму очень похожи, а я на отца. Даже проклятие у меня такое же… Николь улыбнулась старым воспоминаниям, но ее светлые глаза совсем выцвели за эти несколько дней и смотрели в никуда в диссонанс теплой улыбке. — Так вот, к чему это я. Родители погибли, когда Тимми было восемь. В тот год на Департамент было совершено крупное нападение демонов, сто восемнадцать человек погибли всего за вечер. В том числе наша мама. Отец отправил нас в укрытие, но мы не успели добежать. Знаешь, Тимми закрывал нам с Энни глаза, а сам смотрел, как нашу маму убивают, чтобы не упустить момент, в который нужно бежать прежде, чем и до нас троих доберутся. Мы живы только благодаря ему, но ни я, ни Энни, не знаем, чего именно ему это стоило. — Мне очень жаль, — попытался вставить Питер, надеясь, что это конец страшной истории, после которой его мнение о Тимми, о его излишней опеке над сестрами, подозрительности и других “положительных” качествах кардинально менялось, но Николь не дала себя перебить: — Погоди, я еще не закончила. После смерти мамы отец сильно себя винил, и не справился со всем, что на него навалилось. Спустя почти неделю мы не смогли нигде его найти. Тимми заверил нас, что все в порядке, уложил нас спать, а сам пошел его искать. Он повесился прямо на дереве памяти, затянув петлю на ветке рядом с инициалами мамы. Тимми нашел его, когда было уже слишком поздно, но все равно пытался вынуть его из петли. Восьмилетний мальчик… взрослого мужчину. Стыд накрыл Питера с новой силой, и если бы руки его не были связаны или сломаны, он бы действительно что-нибудь с собой сделал. Тимми видел смерть своей мамы, нашел отца, который совершил самоубийство, потерял члена команды, лидером которой он был и за которую отвечал, а теперь зашел в собственную спальню и был вынужден откачивать еще и друга от попытки уйти вслед за всеми ними. Неудивительно, что Тимми ужасно себя чувствовал. Наверняка в его душе сейчас царил такой бардак, справиться с которым не смог бы даже такой сдержанный и холодный человек, как он. История Мерцев многое объясняла и оправдывала, но только не неосмотрительность Питера. Он поступил как последний эгоист на этой планете. — И я напомнил ему о том моменте, да? — Боюсь, что да. У Тимми никогда не было друзей, только мы с Энни. С Ларсом он не был слишком близок, но поверь, я чувствую, что тебя он считает не просто сокомандником и соседом по комнате. По какой-то, только ему понятной причине, ты ему дорог. Не лишай его единственного друга. — Я уже много кого лишил друга. Прости меня. В этот раз Николь все же осмелилась посмотреть Питеру в глаза и даже обхватила его лицо руками, чтобы тот не посмел отводить взгляд. — Если тебе так будет легче, я принимаю твои извинения, но ни секунды с тех пор, как я увидела Ларса мертвым, я не винила в его смерти тебя. Он погиб из-за демона, но ты освободил его душу и дал ему возможность уйти в кругу людей, которые его любили. Ты спас его. У меня самой на такое не хватило бы духу, поэтому… Спасибо тебе. И она обняла его. Крепко, как могут обниматься только люди, разделившие одну утрату на двоих. Теперь она связывала их прочнее стального прута, и никогда в жизни они не смогли бы забыть о Ларсе. Даже если память о нем отсыреет из-за постоянных дождей, порастет мхом, словно вековые сосны вокруг Департамента, а затем сгниет дотла, они вдвоем продолжат бережно хранить воспоминания о нем. — Он звал тебя перед смертью. — Я чувствовала. Значит, и я была рядом с ним в его последние секунды.

***

[07.04.2019, 15:17. Общежитие ДКДА] Спустя несколько дней, лишь полностью убедившись, что Питер в полном порядке как физически, так и морально, и больше не будет пытаться причинить себе вред, его выпустили из лазарета. Все это время его постоянно навещали Николь, Энни и Коди, но никогда не Тимми и Рев. И это пугало. Не потому, что коротать дни в палате было до ужаса скучно, а потому что с ними предстояла нелегкая встреча, и Питер даже не знал, разговора с кем из них он боялся сильнее. Переступить порог собственного блока было непросто: Уоррен даже сквозь стены чувствовал негативную ауру, которая разливалась от Тимми, даже если сейчас он был занят каким-нибудь безобидным делом и вовсе не думал о Питере. После того, что рассказала Николь, его можно было понять, и у него было полное право злиться, вот только Питер совсем не хотел сталкиваться с этим лицом к лицу. Если бы он мог, он бы сбежал далеко-далеко отсюда, пока все само не уляжется, но, к сожалению или к счастью, он не был трусом. По крайней мере не настолько, чтобы поддаться искушению слинять. Собравшись с духом, Питер приложил свой браслет к панели замка и услышал обрывок разговора, который тут же затих, стоило Тимми заметить, кто пришел. Внутри блока и без того было тихо, горел не весь свет, и все вокруг стало как будто бы серым и тусклым после того, как в стенах их гостиной перестал появляться Ларс. Но теперь стены давили в сто раз сильнее, пульсируя и резонируя с дрожащем в груди сердцем. — Привет, — неловко поздоровался Питер, словно пришел не в свой блок, а в гости без приглашения. — Я дома. Тимми не ответил, но поднялся с дивана и даже направился к Питеру, глядя ему в глаза. Уоррен не смог считать эмоцию друга, а может, просто не успел. На долю секунды он чуть было не вздохнул от облегчения, думая, что Тимми рад его видеть и хочет обнять, но в тот же момент рука парня, занесенная для приветственного жеста, сжалась в кулаке и с такой ненавистью ударила прямо в нос, что у Питера потемнело в глазах. Пытаясь поймать ручейки крови в ладонь и не потерять сознание, он сполз спиной по стене, и его обалдевший разум уловил звук захлопывающейся входной двери совсем рядом с ним. А затем еще одной — подальше, скорее всего спальни. В гостиной остались только Николь и Энни, которые уже пытались заставить Питера встать, а Тимми и Рев оба ушли от разговора по разным комнатам, не оставив ни единой подсказки, как исправить ситуацию и все объяснить, оставшись с целым носом.

***

Запершись в спальне, Рев сел на пол у своей кровати и закрыл уши руками, чтобы посторонние звуки не мешали ему думать. Все выходило из-под его контроля. Брат больше не мог его защищать — ему самому нужна была помощь. Рев не знал, как долго ему придется наблюдать, как Питера пытаются убить на задании или в собственном блоке, как он возвращается домой в невменяемом состоянии, как в его глазах застывает ужас, и как он собственными руками пытается прекратить свою жалкую жизнь. Учитывая, с какой частотой с ним случались беды, Питеру осталось недолго. — Я не могу этого допустить, — прошипел Рев неизвестно кому и вцепился пальцами в волосы. Не от страха, не от отчаяния и даже не от горя. От злости. Его переполнял такой гнев, который он чувствовал только к отцу в тот самый день, когда они сбежали. — Хватит. Хватит, хватит, ХВАТИТ! С этого дня сильным в их семье будет он. И если потребуется, он уничтожит всех, кто еще хоть раз попробует причинить боль его брату. Даже если это будет Тимми.

***

[10.04.2019, 09:39. Тренировочный зал ДКДА] — Выпускать вас в таком составе на задания нельзя, — протянул Юэн, прохаживаясь вдоль шеренги из оставшихся членов ОГ 4—01. Троих почти целых, если не считать пару ссадин и душевные раны, и одного совсем плохого, с гипсом на рабочей руке и темными синяками под глазами из-за сломанного носа. — Я понимаю, что вам сейчас нелегко думать о новом человеке в команде, особенно на месте товарища, который покинул вас слишком тяжело для каждого из вас. Мы бы дали вам больше времени, но вы слишком ценная опергруппа, чтобы отстранять вас от дел на длительное время. Мы просто не можем себе позволить лишиться такого ресурса. Поверьте, я пойму ваше недовольство, и я знаю, что для вас никто не заменит Ларса. Но я лично подобрал вам медика на его место и все же надеюсь, что вы примите его, и поймете, для чего он нужен. Дождавшись утвердительного кивка — все же, пусть в опергруппе всем и было едва за восемнадцать, он разговаривал со взрослыми людьми, а не капризными подростками — Юэн подал кому-то знак, и в тренировочный зал вошел парень с кислотно-фиолетовой челкой, не менее, чем десятью проколами в каждом ухе и, что было в нем удивительно, в аккуратном черном костюме и с крестом на груди. Так обычно одевались члены второй опергруппы, специализировавшиеся на экзорцизме, ведь из них растили настоящих священнослужителей. Разве что имидж у них был менее эпатажный. — Здорово, — помахал рукой новенький. — Меня Сайлас зовут. Меня из второй опергруппы выгнали.